,
Санкт-Петербургская государственная
лесотехническая академия
ЭДУКОЛОГИЯ: ЛОГИКА ЭДУКОЛОГИИ[1]
Amicus Plato, sed magis amica veritas
[ами́кус Пля́то, сэд ма́гис ами́ка вэритас]
Платон мне друг, но истина дороже
(слова, приписываемые Аристотелю)
Исходный эдукологический микрогипертекст:
интенционал проблемозадачной «предпусковой интеграции»
ОСР-Б: 1. От наукоучения – к логике культуры
…Образованный человек – это тот, кто сумел «перемотать» в свой ум и в свое умение все то, что достигнуто на «пройденных ступенях», причем «перемотал» в единственно возможном (иначе всего не освоить!) виде: в той самой уплотненности, снятости, упрощенности, что лучше всего реализуется в «последнем слове» Учебника. В самом деле, какой чудак будет изучать механику по трудам Галилея или Ньютона; математику – по «началам» Евклида, даже квантовую механику – по работам Бора или Гейзенберга (а не по современным толковым учебникам или – сделаем уступку – по самым последним научным трудам)…
[1]. C. 281–285
ОСР-Б: 1.1. Мышление как творчество
(Введение в логику мысленного диалога)
В м е с т о п р е д и с л о в и я
Хотелось бы, чтобы читатель сразу, еще не зная, о чем пойдет речь в этой книге, настроился на определенную волну (проблему).
Приведенные ниже выдержки должны дать такую настройку:
…Для доказательства необходимы два лица; мыслитель раздваивается при доказательстве; он сам себе противоречит, и лишь когда мысль испытала и проделала это противоречие с самим собой, она оказывается доказанной. Доказывать – значит оспаривать… Диалектика не есть монолог умозрения…, но диалог умозрения с опытом. Мыслитель лишь постольку диалектик, поскольку он – противник самого себя. Усомниться в самом себе – высшее искусство и сила…Истина заключается лишь в единении Я и Ты…
Л. Фейербах
…Ужасно тесно спаяны между собой темы о Двойнике и Собеседнике: пока человек не освободился от своего Двойника, он, собственно, и не имеет еще Собеседника, а говорит и бредит сам собою; и лишь тогда, когда он пробьет скорлупу и поставит центр тяготения на лице другого, он получает впервые Собеседника. Двойник умирает чтоб дать место Собеседнику. Собеседник же, т. е. лицо другого человека, открывается таким, каким я заслужил всем моим прошлым и тем, что я есть сейчас… Нужно неусыпное и тщательнейшее изо дня в день воспитание в себе драгоценной доминанты безраздельного внимания к другому, к alter ego…
Я знал, что пожизненный мой
собеседник,
Меня, привлекая сильнейшей из тяг,
Молчит, крепясь из сил последних,
И вечно числится в нетя́х
Б. Пастернак
Достоевский, в противоположность Гете, самые этапы стремился воспринять в их одновременности, драматически сопоставить и противопоставить их, а не вытянуть в становящийся ряд. Разобраться в мире значило для него помыслить все его содержания как одновременные и угадать их взаимоотношения в разрезе одного момента…
…Ведь диалогические отношения… это – почти универсальное явление, проникающее всю человеческую речь и все отношения и проявления человеческой жизни, вообще все, что имеет смысл и значение… Чужие сознания нельзя созерцать, анализировать, определять как объекты, вещи, – с ними можно только диалогически общаться… В каждом слове звучал… спор (микродиалог) и слышались… отголоски большого диалога…
М. Бахтин
…Мыслить – значит говорить с самим собой…, значит внутренне (через репродуктивное воображение) слышать себя самого…
И. Кант
…Подлинное свое бытие язык обнаруживает лишь в диалоге… Слово умирает во внутренней речи, рождая мысль…
…Вероятно, в порядке общего предположения можно сказать, что в истории человеческого мышления наиболее плодотворными часто оказывались те направления, где сталкивались два различных способа мышления. Эти различные способы мышления, по-видимому, имеют свои корни в различных областях человеческой культуры, или в различных временах, в различной культурной
среде… Если они действительно сталкиваются, или по крайней мере они так соотносятся друг с другом, что между ними устанавливается взаимодействие, то можно надеяться, что последуют новые и интересные открытия…
В. Гейзенберг
…В человеке «рассудок умозаключает и – не знает, о чем он умозаключает без ума, а ум оформляет, делает ясным и совершенствует способность рассуждения, чтобы знать, что́ именно он умозаключает».
Николай Кузанский
Пока – достаточно. Буду исходить из того, что в сознании читателя уже возникла некая неясная проблемная установка (только установка, еще не раздумье), и сформулирую теперь – уже от себя – важнейшие предположения, связанные с проблемой Творческое мышление и Собеседник.
* * *
Но предварительно несколько слов о характере этой книги. В 60-70-е годы в философской литературе резко возросло внимание к проблемам диалога как основы творческого мышления. Своеобразным культурологическим введением здесь оказались книги , и прежде всего «Проблемы поэтики Достоевского» (переиздана в 1917 г.)…
…В логике такую же плодотворную роль сыграли книги И. Лакатоса, и особенно великолепная работа «Доказательства и опровержения». В этой книге диалог вокруг конкретных математических проблем, представленный исторически, развернутый сквозь века, оказался ключом для нового и поразительно глубокого понимания истории науки и ее современных перспектив. Творческий конструктивный характер мышления предстал в книге Лакатоса как стержень логики, в ее самых изощренных и формализованных отсеках. Развитие идей П. Лоренцена и К. Лоренца привело к «диалогическому обоснованию логических законов», к конкретной «логике спора», и это произошло в самой цитадели математической логики…
[2]. C. 3–8
ОСР-Б: 2. Философия физики XX века.
Итоги и перспективы
Введение
… Философия физики имеет ту положительную сторону, что в ней философская проблема может быть сформулирована достаточно ясно и точно в виде совершенно конкретного вопроса, на который может быть дан ясный и недвусмысленный конкретный ответ. Однако когда мы говорим о поиске «решения» философской проблемы в физике, мы всегда должны учитывать одно немаловажное обстоятельство. Дело в том, что постановка философской проблемы в физике (формулировка вопроса) и «решение» этой проблемы (однозначный ответ на вопрос) зависят от того философского мировоззрения, которым руководствуется физик. Проблема, осмысленная с точки зрения одного мировоззрения, может быть, совершенно бессмысленной (оказаться псевдопроблемой) с точки зрения другого. Однако среди множества возможных мировоззрений имеется и такое, критерий истины у которого совпадает с критерием истины в науке. Такое мировоззрение принято называть научным[2]. Ввиду указанного обстоятельства оно имеет в определенном отношении привилегированное положение при анализе философских проблем в науке. Это мировоззрение сформировалось в эпоху Возрождения и Просвещения (XVI-XVIII вв.). В основе этого мировоззрения, говоря современным языком, были положены следующие принципы: 1. Объективности…; 2. наблюдаемости…; 3. детерминизма…; 4 познаваемости…; 5. рациональности…; 6. эмпирической проверяемости…; 7. Осмысленности человеческого существования…
Эти принципы, вообще говоря, подвержены развитию и обобщению. Но модификацию любого из этих принципов не следует смешивать с отказом от соответствующего принципа вообще. Например, отказ от лапласовского детерминизма не означает отказа от детерминизма вообще, а отказ от аристотилевской логики – отказом от логики вообще (В. П.).
Поэтому под «решением» соответствующей философской проблемы в физике мы будем в дальнейшем подразумевать ее решение (ответ на вопрос) с точки зрения научного мировоззрения, т. е. с соблюдением основных принципов этого мировоззрения…
…Глава II. Гносеологические проблемы физики XX в.
§ 1. Природа физической теории
История физики показывает, что высшей формой физического знания является физическая теория. Однако по поводу того, что такое теория, в философии науки существует очень большая неопределенность…
…В философии науки XX в. наметились две тенденции: 1) позитивизм-эмпириокритицизм (Мах, Дюгем и др.) и неопозитивизм (Карнап, Ф. Франк, Рейнбах и др.); и 2) постпозитивизм (Попер, Лакатос, Кун, Фейерабенд и др.).
Для позитивистской тенденции характерна редукция теории к феноменологической конструкции, связанная со стремлением очистить теорию от понятий, имеющих умозрительное происхождение. Несмотря на большие усилия, представителям этой тенденции добиться поставленной цели не удалось.
Решительная и очень убедительная критика указанной тенденции была дана постпозитивизмом. Однако, при этом постпозитивисты «ударились» в другую крайность, пытаясь редуцировать теорию к умозрительной концепции путем постепенного стирания всякой грани между теоретическим и умозрительным знанием. Если позитивисты преувеличивали роль опыта (эмпирии) и игнорировали роль творческого воображения (умозрения), то постпозитивисты раздули до крайних пределов роль умозрения, а роль опыта, вопреки реальной практике научного творчества, свели при этом фактически к нулю. Если позитивисты заложили основы т. н. положительной (позитивной) философии науки, то в результате деятельности позитивистов во второй половине XX в. возникла т. н. отрицательная (негативная) философия науки…
…Первым, кто поставил под сомнение роль опыта как критерия истины, был К. Поппер. В своей книге «Логика научного открытия» (1934) он противопоставил принципу верификации принцип фальсификации. Согласно последнему, теорию нельзя надежно подтвердить экспериментом, но можно опровергнуть. Отсюда следовало, что теоретическая гипотеза в результате сопоставления с опытом не может превратиться в истинную теорию, но может оказаться ложной теорией.
Ученик Поппера Лакатос пошел еще дальше своего учителя. В работе «Фальсификация и методология исследовательских программ» (1970) он противопоставил принципу фальсификации принцип программизма. Согласно последнему, гипотезу не только нельзя подтвердить опытным путем, но нельзя и опровергнуть. Отсюда следовало, что теоретическая гипотеза никогда не сможет превратиться не только в истинную, но и в ложную теорию, а всегда будет только исследовательской программой. Таким образом, роль опыта как критерия истины была окончательно сведена к нулю.
Но на этом девальвация научного знания и научных методов не закончилась. В книге «Структура научных революций» (1962) Т. Кун в развенчивании научной деятельности пошел еще дальше. В позитивистской философии науки всегда считалось, что помимо опыта важную роль в формировании новой теории играет принцип соответствия новой теории старой. Как уже отмечалось, этот принцип утверждает, что новая более общая теория должна автоматически переходить в старую в границах применимости последней (?! – В. П.). Другими словами, новая теория, обобщая старую, не должна противоречить старой в границах применимости этой старой теории. Все это равносильно утверждению, что изменчивость теоретического знания не исключает его преемственности…
…В итоге негативная философия науки пришла в конце XX в. к полному стиранию различий между истиной и заблуждением, осмысленным знанием и бессмыслицей. Тем самым, эта философия науки завершилась полным отрицанием объективной истины, и, следовательно, самого смысла научной деятельности. Не случайно один западный журнал охарактеризовал подобное философствование как «предательство истины».
Иногда спрашивают: как же могло случиться, что такие квалифицированные историки науки, как Поппер, Лакатос, Кун и Фейерабенд могли прийти, в конечном счете, к таким обескураживающим выводам? Неужели в тех новых методологических принципах, которые они предложили, нет ничего рационального?
На этот вопрос существует следующий ответ. В выдвинутых постпозитивистами методологических принципах, если рассматривать эти принципы как полемику против традиционной позитивистской философии науки, несомненно, есть рациональное зерно…
…Из сказанного следует, что постпозитивисты очень близко подошли к анализу некоторых важных методологических закономерностей, связанных с формированием новой фундаментальной теории. Но они не смогли сформулировать эти закономерности в явной и адекватной форме и потому сделали из них совершенно несостоятельные выводы. Произошло же это потому, что высококвалифицированные историки науки изолировали философию (и методологию) науки от истории мировой философии. Такая изоляция легко может привести к перерождению позитивной философии науки в негативную и к превращению последней в теоретический фундамент антинаучной деятельности. Положительная философия науки несовместима с узостью историко-философского кругозора. В отличие от негативной философии науки, позитивная философия науки не может игнорировать принципы научного мировоззрения.
Следует отметить, что одной из причин возникновения постпозитивизма и приобретения им значительной популярности (во второй половине XX века) явились серьезные недостатки в развитии науки не как формы знания, а как социального института. Интенсивное развитие научной деятельности привело к созданию специальных учреждений, способных обеспечить наиболее благоприятные условия для этой деятельности и концентрирующих поэтому значительные финансовые средства. В этих учреждениях возникло естественное разделение научного труда (исполнители и «законодатели», т. е. управленцы). Занятие постов в таких организациях стало весьма престижным делом. В то же время общеизвестно, что научные и организаторские способности нередко не совпадают: человек, очень способный к научной деятельности, может быть совершенно беспомощным как организатор той же деятельности, а человек с выдающимися организационными и административными способностями может иметь весьма ограниченные научные способности. Более того, одно может противоречить другому – участие в научной деятельности может исключать участие в организационной деятельности, а участие в организационной деятельности – участие в научной. К этому присоединяется еще и возрастной фактор: талантливые ученые, становясь руководителями, по мере старения все более и более отходят от научных занятий, сосредоточиваясь преимущественно на управленческой деятельности. Опираясь на свой былой научный авторитет, они нередко и незаметно начинают присваивать себе труды подчиненных.
Поскольку приоритет в общественном мнении всегда принадлежит собственно научной, а неорганизационной деятельности, то по мере развития научных учреждений стала наблюдаться тенденция сближения организационной деятельности с научной, т. е. приравнивания организационных результатов к научным и даже приписывания им приоритетного значения по сравнению с научными результатами. Тем самым, совершенно изменился критерий оценки научного труда – произошла катастрофическая девальвация этого труда…
[3]. C. 13–115.
ОСР-Б: 3. Когнитивные науки на историческом фоне
…1.2. Ненаучные течения в философии после Юма
Исследования сознания Юмом были проведены настолько тщательно и с такой последовательностью, что они вырвали Канта (1724 – 1804) из – как он сам выразился – «догматического сна» его метафизики, отмеченной на первых порах печатью рационализма. С другой стороны, метод Юма отличался такой строгостью, т. е. узкой эмпиричностью, что стали явно проступать признаки скептицизма как следствия эмпиризма, еще незаметные у Локка. Сам Юм всячески подчеркивал, что из сколь угодно большого числа отдельных эмпирических фактов нельзя вывести общезначимого закона. Это значит, что естественнонаучные и психологические законы не могут быть оправданы эмпирически в строгом смысле, а оказываются на поверку лишь обобщениями, базирующимися на естественных привычках человеческого мышления. Такое отрицание необходимой природы законов естествознания было неприемлемо для Канта, и он был счастлив, когда ему удалось «спасти» по крайней мере, необходимость всеобщих основополагающих начал естествознания, придав рационалистическому учению о врожденных идеях новый облик учения об априорных формах и категориях познания.
Как ни парадоксально, именно эти усилия Канта послужили исходным пунктом ненаучных течений XIX и XX вв. Решающую роль при этом играло характерное практически для всех философов Нового времени (за вычетом Лейбница) незнание л о г и к и (В. П.). Так, Кант считал возможным доказать, что все аргументы рационалистической метафизики в связи с их антиномичностью не имеют силы и что тем самым опровергается возможность научного познания вещей; что естественные науки могут исследовать только явления вещей, продуцируемые познающим духом. Гегель же полагал, что историческое раскрытие духа и развитие его научных и культурных порождений необходимо исследовать посредством диалектики, превосходящей нормальную научную логику (В. П.). Хотя Гегель надеялся подойти на этом пути к открытию истинной науки, такой подход открыл простор для бесконтрольных спекулятивных рассуждений; воцарился ненаучный стиль философствования. Одновременно в ходе индустриализации, а затем и мировых войн, все более стали проявляться теневые стороны научно-технического прогресса, что дало новую пищу для антинаучной тенденции. Неудивительно, что вплоть до наших дней продолжают существовать ненаучные и антинаучные философские течения , ницшеанцев, бергсонианцев, экзистенциалистов и герменевтиков.
1.3. Прорыв к современной науке
о человеческой деятельности
1.3.1. Феноменология и аналитическая философия
как обновление научно-ориентированной философии
Фундаментальное обновление философии началось уже во времена Вундта, оно связано с именами Франца Брентано (1938–1917) и Готлоба Фреге (1848–1925). У Фреге речь шла о новом подходе, который до него можно было встретить разве что у Лейбница и который был связан с возрождением формальной логики. Что касается Брентано, он продолжил анализ сознания, начатый еще Декартом и Юмом, причем принципиально новое здесь было связано с обращением к Аристотелю, с новым открытием интенционального отношения. Благодаря этому стало возможным преодолеть ограниченность эмпиризма Юма, а поворот к Аристотелю восстановил доступ к пониманию значения формальной логики. Таким образом, в философии на стоке столетий (то есть почти в одно время с бихевиоризмом в психологии!) сформировалось новое методологическое сознание, причем одновременно происходило расширение горизонта философии сознания, установленный Декартом…
Г. Кюнг [4]
ОСР-Б: 4. Принцип системности и единство «физикалистского»
и информационно-семиотического подходов
Ныне, как известно, существуют взгляды на общую теорию систем как на метатеорию. Авторы считают, что многоаспектную системную метатеоретическую установку целесообразно распространить и на круг вопросов, относящихся к интерпретации физико-энергетического и информационно-семиотического подходов. На этом пути открываются новые возможности в реализации фундаментальных требований системного синтеза науки, связанного с органическим соединением понятий энергии и информации, с определенной фазой объединения физики и биологии – фазой, выходящей за рамки традиционного прямолинейного редукционизма…
…Развитие строгой теории о нестрогих явлениях («ударный» фронт кибернетической теории нечетких множеств и расплывчатых понятий стал расширяться начиная с 60-х годов и связан с именем Л. Заде), «логика нежестких объектов» в своей основе оказывается, таким образом, ответвлением математико-логической теории моделей…
…Внимание к разработке теории «нежестких» феноменов, имеющей при этом явную прикладную ориентацию – примечательное явление в методологии науки последнего десятилетия. Однако тот аспект бытия, который в этой теории отражается, давно выявлен философской мыслью: анализ реальности и ее развитие обнаруживает, что у разных ее фрагментов, частей, систем, этапов развития, процессов и т. п. нет резких границ, жестких граней, отделяющих одно явление от другого…
Эта ситуация всегда заставляла человеческое познание «превращать» непрерывное в дискретное, текучее в застывшее, выделять «жесткие» предметы из развивающегося бытия мира – такой подход облегчал применение к соответствующему материалу норм формально-логического мышления и математических методов. В результате не только единичные, предметы и явления, классы и т. п., но и понятийно-мыслительные образования – понятия, суждения, доказательства, предписания к поведению, акты принятия решений и т. п., приобретали ту определенность, которая была необходима для эффективного протекания гносеологического процесса.
Такая «конструктивизация» – не произвольна, она отображает момент относительной устойчивости в «глобальном» развитии мира. Но в том же отношении к действительности мысль черпает и источник движения и развития понятий. Именно из этого отношения родилась установка на ослабление определенности, на «нежесткость» умственных конструкций, на гибкость языково-мыслительных образований. Эта установка, вызванная трудностями познания и инженерного овладения сверхсложными системами, и привела ныне к формированию теории нежестких объектов…
…Концепция нежестких объектов – понятий, высказываний, задач, целей и т. п., сулит, по-видимому, новые возможности в формализации систем, служащих объектом междисциплинарных разработок. Все это связано с рядом особенностей современного стиля научного мышления. Отметим в этой связи три момента.
Первый момент связан с усиленно ведущимися ныне поисками в области «расплывчатой логики». Последняя при этом выступает как антитеза логики объемно-определенных понятий. Непосредственно эти поиски связаны с исследовательским направлением «искусственного интеллекта», однако в более широком плане они возвращают нас к древней философской проблеме тождества и различия и к более новой проблематике соотношения определенности и неопределенности в гносеологическом процессе. Вместе с этим эти поиски выводят нас к новейшей проблематике системной сложности (сверхсложности) и путям овладения «большими системами», к вопросам о взаимоотношениях формального и содержательного, «точного» и «неточного» в познании и практике. В свете «расплывчатой логики» становится, в частности, понятным, почему стремление к «точности» в смысле «обычной математики» не всегда отвечает задачам, возникающим в широком круге естественных и социальных наук.
Второй момент касается методологического знания строгой теории «нестрогих», «нежестких» объектов. Последняя проливает новый свет на то, как «устроен» и функционирует познавательный «механизм гибкости» концептуальных образований, как происходит построение сложных иерархических систем общих понятий, с помощью которых наука рассматривает закономерности действительности. В этой связи интересной становится задача раскрытия формально-логического статуса «теории нежесткости», что необходимо для уяснения того, в какой мере она плодотворна для анализа познавательной и практической деятельности, важным компонентом которой является процедура принятия решений.
Третий момент состоит в том, что отвлечение от зыбкости границ предметов и сложных форм отношений между ними, о котором говорилось выше в связи с формированием «жестких» объектов, основано на процессе абстракции; степень «жесткости» понятий (и систем понятий), возникающих в результате этого процесса, зависит от конкретных условий познания и характера задач, возникающих в практике. «Логика расплывчатости», отображающая механизм формирования «нежестких» объектов, приводит к новой постановке проблемы абстракции (абстрагирования, обобщения), что вместе с разработкой теории нечетких расписаний к деятельности (расплывчатые алгоритмы) вносит новое содержание в традиционную проблематику научной методологии.
Осознание потребности в выработке методов решения нечетко поставленных задач – методов, основанных на более широкой теории абстракции, чем «традиционная» – растущее понимание необходимости оперирования гибко сформулированными условиями и овладения синтезом систем, преследующих «расплывчатые» цели, все более становится «знамением времени» как в «искусственном интеллекте» и моделировании познавательных процессов, так и в междисциплинарном анализе сложных систем, в частности, экологических…
, [5]
ОСР-Б: 5. Реконструкция в философии
…Глава VI. Значение логической реконструкции
Логика – как и сама философия – страдает от курьезной двойственности. Она возвысилась до уровня верховной и законодательной науки только для того, чтобы пасть до тривиального положения хранителя таких утверждений, как «А есть А» и схоластических стихов для правил силлогистики. Она берется устанавливать структуру универсума на том основании, что она занимается законами мысли, в соответствии с которыми разум сформировал мир. Затем она ограничивает свои претензии законами правильного рассуждения, которое правильно даже в том случае, если ведет к отсутствию факта или даже к ложному утверждению. Современные объективные идеалисты рассматривают логику в качестве адекватной замены старой онтологической метафизики, но другие рассматривают ее как раздел риторики, относящийся к искусству спорить. В течение некоторого времени поддерживалось искусственное компромиссное равновесие, когда логика формального доказательства, которую Средние Века извлекали из Аристотеля, дополнена индуктивной логикой открытия истины, которую Миль извлек из практики ученых. Но последователи немецкой философии, математики и психологи (несмотря на свои внутренние разногласия) подвергли критике как ортодоксальную логику дедуктивного доказательства, так и ортодоксальную логику индуктивного открытия.
Логическая теория в целом хаотична. У логиков нет согласия относительно предмета, объема и цели их науки. Это несогласие не является формальным или номинальным, но влияет на трактовку каждого вопроса. Возьмем такую элементарную вещь, как природа суждения. В пользу любого возможного изменения доктрины найдется авторитетная цитата. Суждение – центральное понятие в логике. Но суждение это вовсе не логическое, а личностное и психологическое понятие (В. П.). Если суждение считают логическим понятием, то ему как главной функции подчиняют как исходное понятие, так и выводное понятие, однако, с другой стороны, суждение рассматривают как их результат. Различие субъекта и предмета необходимо, но оно не относится к делу; иногда оно имеет место, но никогда не имеет значения. Среди тех, кто утверждает, что связь «субъект-предикат» является сущностной, некоторые утверждают, что суждение – это анализ чего-то существовавшего ранее, а другие утверждают, что это соединение субъекта и предиката во что-то новое. Некоторые утверждают, что реальность – это всегда субъект суждения, а другие – что «реальность» является логически нерелевантной. Среди тех, кто отрицает то, что суждение – это атрибуция предиката субъекту, и рассматривает его как отношение элементов, некоторые утверждают, что эти отношения имеют внутренний характер, другие – что внешний, а третьи – что иногда внутренний, а иногда внешний. Если логика не имеет отношения к практике, эти противоречия выглядя смешными – настолько они многочисленны, обширны и непремиримы. Если логика – практическое дело, тогда эти непоследовательности серьезны. Они указывают на некую глубоко лежащую причину интеллектуального несогласия и непоследовательности. Фактически современная логическая теория является основой, в которой собраны вместе и сфокусированы все философские различия и споры. Как модификация традиционной концепции отношения опыта и разума, реального и идеального воздействуют на логику?
Во-первых, она воздействует на саму природу логики. Если мысль и интеллект являются средствами направленной реконструкции опыта, тогда логика, как учет процедуры мысли, не является чисто формальной. Она не устанавливает законы формальной корректности рассуждений, отчужденных от истинности содержания. С другой стороны, она не занимается мыслительными структурами универсума, которые ему неотъемлемо присущи, что должна делать гегелевская логика, и не занимается последовательными приближениями человеческой мысли к этой объективной мыслительной структуре, как сказали бы Лотце, Босанкуэ и другие эпистемологические логики. Если мышление – это способ, которым осуществляется намеренная реорганизация опыта, тогда логика есть такая очищенная и систематизированная формулировка процедур мышления, которая позволяет осуществить нужную реконструкцию более экономично и эффективно. Говоря студенческим языком, логика – это одновременно наука и искусство: наука, поскольку она дает организованное и проверяемое описание того, как мы действительно мыслим, и искусство, поскольку на базе этого описания она проектирует методы, с помощью которых мышление сможет в будущем содействовать успеху наших действий и помочь избежать неудач.
Таково разрешение спора о том, является ли логика эмпирической или нормативной, психологической или регулятивной. Она – и то и другое…
…Осталось совсем мало времени, чтобы рассказать о точке зрения на природу истины, которая соответствует экспериментальному и функциональному типу логики. Но об этом не стоит сожалеть, поскольку эта точка зрения непосредственно следует из нашего понимания природы мышления и идей. Если понять сказанное выше о природе мышления и идей, понятие истины станет само собой разумеющимся. Если эти взгляды останутся непонятными, то любая попытка предъявить теорию истины вызовет смущение и непонимание, а сама теория покажется произвольной и абсурдной. Если идеи, значения, концепции, понятия, теории, системы являются средствами активной реорганизации окружающей среды, устранения специфических сложностей и затруднений, то судить об их пригодности и ценности следует по результатам этой работы. Если они успешно справляются со своей задачей, то они достоверные, надежные, пригодные, хорошие, истинные. Если они не способны прояснить проблему и устранить дефекты, если они только усиливают путаницу, неопределенность и зло, то они ложны. Подтверждение, обоснование и верификация заключается в работе и ее результатах. Хорошо то, что хорошо работает. По плодам их вы узнаете их. Истинно то, что ведет нас к истинному пути, – «истиной» называется как раз продемонстрированная способность к такому руководству (В. П.). Наречие «истинно» более фундаментально, чем прилагательное «истинный» и существительное «истина». Наречие выражает способ и образ действия. Идея или концепция – это призыв, предписание или план действовать определенным образом, чтобы достичь прояснения некоторой специфической ситуации. Когда призыв, притязание или план приводится в действие, он направляет нас истинно или ложно: либо ведет нас к нашей цели, либо уводит нас от этой цели. Важнейшим аспектом идея является ее активная динамическая функция; истинность и ложность идеи полностью определяется качеством деятельности, которую эта идея провоцирует. Истинная гипотеза – это гипотеза, которая работает. Истина – это абстрактное существительное, относящееся к ряду действительных, ожидаемых и желаемых случаев, в которых результаты и последствия получают подтверждения.
Эта концепция истины настолько тесно связана с предшествующим рассмотрения мышления, что вместо того, чтобы развивать ее дальше, лучше разобраться, почему она многим кажется оскорбительной. То, что эту концепцию истины считают недопустимой, частично объясняется ее новизной и недостатками изложения. Например, когда говорят об истине как об удовлетворении, обычно имеют в виду чисто эмоциональное удовлетворение, частный комфорт и сугубо личные потребности. Но удовлетворение в этом случае должно означать удовлетворение потребностей и условий проблемы, из которой возникают данная идея, данная цель и данный метод действия. Оно включает общественные и объективные усилия (В. П.). Оно не должно определяться капризом или личной идиосинкразией. Опять-таки, когда истина определяется как полезность и утилитарность, часто думают, что это означает полезность для некоторой чисто личной цели, для чьей-то личной выгоды. Концепция истины, которая делает ее простым орудием для реализации личных амбиций и претензий, настолько отталкивающая, что вызывает удивление, что критики приписывают такое понимание истины здоровым людям. На самом деле понимание истины как полезности означает, что в реорганизации опыта истина соответствует именно той роли идей и теорий, на которую они сами претендуют. Полезность дороги измеряется не тем, в какой степени она служит целям конкретного водителя, а тем, действительно ли она функционирует как дорога, как средство легкого и эффективного общественного транспорта и коммуникации. И так же обстоит дело с полезностью идеи или гипотезы как меры ее истинности.
Преодолев это поверхностное непонимание, мы сталкиваемся с главным препятствием для восприятия нового понятия истины (В. П.), которое восходит к классической традиции, глубоко укоренной в умах людей. Именно в той степени, в которой существование разделено на два мира, высший мир совершенного бытия и низший мир кажущейся, феноменальной, недостаточной реальности, истина и ложь мыслятся как фиксированные, готовые статичные свойства самих вещей. Верховная Реальность есть истинное Бытие, низшая и несовершенная Реальность есть ложное Бытие. Ложное Бытие предъявляет необоснованные претензии к Реальности. Оно лживо, обманчиво, не достойно доверия. Убеждения ложны не потому, что они ведут нас по ложному пути или сами являются ошибочными путями мышления. Они ложны, потому что допускают ложные сущности и их придерживаются. Другие понятия истины, поскольку они имеют дело с истинным Бытием – с полной и предельной Реальностью. Такое понятие заложено в подкорку каждого, кто принимает, пусть и косвенным образом, античную и средневековую традицию. Прагматическая концепция истины бросает этому взгляду радикальный вызов, и я думаю, что в невозможности согласия и компромисса между этими двумя подходами и состоит причина шока, вызванного новой теорией.
Этот контраст показывает значимость новой теории и одновременно вызывает бессознательное сопротивление ее принятию. На практике старая концепция отождествляла истину с авторитарной догмой. Общество, которое ценит, главным образом, порядок и которое считает развитие и изменение досадными помехами, всегда вынуждено заниматься поисками фиксированного набора высших истин, от которых оно могло бы зависеть. В поисках источника и санкции истины такое общество обращено назад, к уже существующему. Свои основания оно ищет в предшествующем, первоначальном, априорном. Мысль о том, чтобы посмотреть вперед, в направлении происходящего, в направлении последствий, вызывает страх и беспокойство. Она нарушает чувство покоя, связанное с идеей заранее существующей фиксированной Истины. Она налагает на нас тяжелое бремя ответственности за поиск, напряженное наблюдение, скрупулезное развитие гипотез и тщательную их проверку. В области физических вопросов люди постепенно привыкли к тому, чтобы в своих убеждениях отождествлять истинное с проверенным. Но они все еще боятся принять следствия этого отождествления и вывести из него определение истины. Хотя все на словах соглашаются как с общим местом с тем, что определения должны скорее основываться на конкретных и частных случаях, чем браться с потолка и затем применяться к конкретным вещам, существует странное нежелание следовать этому правилу при определении истины. Если люди сделают общие выводы из этого факта, что «истинное» означает не что иное как «проверенное», им придется отбросить политические и моральные догмы и проверить на предмет последствий свои самые любимые предрассудки. Такое изменение вызовет значительные перемены в системе власти и в методах принятия общественно значимых решений. Некоторые из этих перемен, которые являются первым плодами новой логики (В. П.), будут рассмотрены в следующих лекциях.
Джон Дьюи [6]. С. 113–129
ОСР-Б: 6. О грамматологии
Глава 1. Конец книги и начало письма
Проблема языка, как бы ее ни понимать, никогда не была такой, как все. Но сегодня, как никогда, она как таковая заполнила собою весь мировой горизонт самых различных исследований и самых разнородных (по цели, методу, идеологии) речей. Свидетельство тому – объяснение самого слова «язык» (langage), доверие к которому изобличает небрежность словаря, желание соблазнить по дешевке, пассивное следование за модой, авангардистское сознание, за которым скрывается невежество. Эта инфляция знака «язык» есть инфляция знака так такового, инфляция как таковая, абсолютная инфляция. Однако при этом она сама есть знак, прямой или косвенный, а кризис есть симптом (В. П.). Он как бы невольно указывает на то, что наша историко-метафизическая эпоха должна определить целесообразность своего проблемного горизонта именно через язык. И не только потому, что все отнятое желанием у языковой игры вновь выступает в игру, но и потому, что сама жизнь языка при этом оказывается в опасности и он – бессильный. Одинокий в безбрежных просторах, вновь брошенный в свою конечность как раз в тот момент, когда его границы начинают расплываться, – теряет уверенность в себе, лишаясь той поддержки, которую прежде дарило ему окоймляющее его и выходящее за его бесконечное означаемое.
Программа
И вот, в результате медленного, еле ощутимого, но неуклонного движения все то, что уже в течение, по крайней мере, двадцати столетий собиралось и наконец собралось воедино под именем языка (langage), ныне начинает менять свое пристанище и получает имя письма. В силу этой еле уловимой необходимости понятие письма как будто уже начинает выходить за рамки языкового пространства: оно обозначает уже не частную, производную, вспомогательную форму языка вообще (языка как общения, отношения, выражения, означения, смыслообразования и проч.), оно обозначает уже не внешнюю оболочку и не зыбкое удвоение главного означающего, не означающее означающего. Таким образом, во всех смыслах этого слова можно было бы сказать, что письмо переполняет язык и выходит за его рамки. И дело тут не в том, что слово «письмо» перестало обозначать «означающее означающего»; скорее, в причудливом свете обнаружилось, что само «означающее означающего» уже перестало быть случайным удвоением, убогой вторичностью. Напротив, «означающее означающего» описывает само движение языка – правда, лишь в его (перво)начале, но уже и тут чувствуется, что (перво)начало это, структурированное как «означающее означающего», устраняется и самостирается в ходе собственной выработки. Означаемое здесь всегда уже функционирует как означающее. Вторичность, которую всегда считали признаком письма, на самом деле относится ко всему означающему как таковому – причем это происходит «всегда-уже» (toujors déja), с самого начала игры. Нет ни одного такого означаемого, которое бы ускользнуло из той игры означающих отсылок, которая образует язык, – разве что ненадолго… В конечном счете все это означает разрушение понятия «знака» и все его логики (В. П.)…
Означающее и истина
«Рациональность» (от этого слова, быть может, придется отказаться по причине, которая обнаружится в конце этой фразы), – та рациональность, которая управляет письмом в его расширенном и углубленном понимании, уже не исходит из логоса; она начинает работу деструкции (déstruction): не развал, но подрыв, де-конструкцию (dé-construction) всех тех значений, источником которых был логос. В особенности это касается значения истины. Все метафизические определения истины и даже то указанное Хайдеггером определение, которое выводит за пределы метафизической онто-теологии, так или иначе оказываются неотделимыми от логоса и от разума как наследника логоса, как бы мы его ни понимали – с точки зрения досократовской или философической, с точки зрения бесконечного божественного разума или же антропологии, с позиций до-гегелевской или после-гегелевской эпохи. Внутри логоса никогда не прерывалась изначальная сущностная связь со звуком (phone). Показать это было бы несложно, и мы постараемся далее это сделать. Определение сущности звука – в той ли иной мере неявное – было непосредственно близко к тому, чтό в «мысли» как логосе имеет отношение к «смыслу»: вырабатывает, добывает, высказывает, «собирает» его. Если, например, для Аристотеля «звуки, произносимые голосом (ta en te fone), суть символы состояний души (pathemata tes psyches), а написанные слова-символы слов, произносимых голосом» («Об истолковании» 1, 16а3), то, стало быть, голос, порождающий первичные символы, близок душе сущностно и непосредственно. Голос порождает первичное означающее, но сам он не является лишь одним означающим среди многих других. Он обозначает «состояние души» (état d΄âme), которое, в свою очередь, отражает или отображает (refléte ou reflechit) вещи в силу некоего естественного сходства. Между бытием и душой, вещами и эмоциями устанавливается отношение перевода или естественного означения, а между душой и голосом – отношение условной символизации. И тогда первичная условность, непосредственно связанная с порядком естественного и всеобщего означения, предстает как устная речь (langage parlé). А письменная речь (langage écrit) выступает как изображение условности, связывающее между собой другие условности…
…Поскольку душевные эмоции есть естественные выражения вещей, они образуют своего рода всеобщий язык, который способен самоустраняться. Это – стадия праздничности; иногда Аристотель без всякого ущерба опускает его. Во всяком случае, голос ближе всего к означаемому, т. е. строго говоря, к смыслу (помысленному или пережитому), а не строго говоря – к вещи. Если взять за точку отсчета неразрывную связь голоса с душой или мыслью об означенном смысле, т. е. с самой вещью (в основе этой связи может лежать аристотелевский жест, о котором только что говорилось, или же жест средневековой теологии, определяющей res как вещь, сотворенную на основе ее эйдоса, ее смысла, мыслимого в логосе или в бесконечном божественном разуме), тогда любое означающее, и прежде всего письменное, окажется чем-то вторичным и производным. Оно выступает как подсобный прием, как способ изображения и не имеет никакого созидательного (constituant) смысла. Таким образом, эта вторичность и производность (dérivation) есть (перво)начало понятия «означающего». Понятие знака всегда предполагает различие между означаемым и означающим, даже если как у Соссюра – это лишь две стороны одного листа бумаги. Тем самым это понятие остается наследником логоцентризма и одновременно фоноцентризма – абсолютной близости логоса и бытия, голоса и смысла бытия, голоса и идеальности смысла. Гегель хорошо показал это удивительное преимущество звука в ситуации идеализации, выработки понятия, самоналичия (présence a soi) субъекта…
…Мы уже чувствуем, что фоноцентризм совпадает с историйной (historiale) оправданностью смысла бытия вообще как наличия (présence) – вместе со всеми теми определенностями более низких уровней, которые в свою очередь, зависят от этой общей формы, именно в ней складываясь в систему, в историйную цепь (наличие вещи для взгляда как eidos; наличие как субстанция – сущность – существование (ousia); наличие временнόе как точка (stydme) сиюминутности или настоящности (nun); самоналичность ко ито, сознание, субъективность, соналичность себя и другого, интерсубъективность как интенциональное явление Эго и проч.). Иначе говоря, логоцентризм идет рука об руку с определенностью бытия сущего как наличности. Поскольку этот логоцентризм присущ и мысли Хайдеггера, поскольку она остается в пределах онто-теологической эпохи, внутри философии наличия, т. е. философии как таковой. Все это, видимо, свидетельствует о том, что очертить замкнутость эпохи не значит выйти за ее пределы. Те или иные проявления принадлежности или непринадлежности к этой эпохе почти незаметны, ошибиться слишком легко, и потому жесткие суждения тут неуместны (В. П.).
Таким образом, в эпоху логоса письмо принижается в роли посредника при посреднике и мыслится как (грехо)падение (chute) смысла в чувственную внеположенность (exteriorite). К этой же эпохе относится различие, причудливый разрыв между означаемым и означающим, их «параллелизм» и одновременно – внеположенность, хотя и несколько приглушенная. Эта принадлежность к эпохе есть нечто исторически организованное и упорядоченное. Различие между означаемым и означающим глубоко и неявно соотнесено со всей целостностью великой эпохи, заполненной историей метафизики, а более явно и систематично связано с определенным ее периодом, овладевшим богатствами греческой мысли: это период христианской веры в творение и бесконечность. Сама эта принадлежность к эпохе существенна и неустранима; невозможно сохранить стоическую (В. П.) или же более позднюю средневековую противоположность signans и signatum – как удобный прием или как «научную истину» (В. П.), – не выявив метафизико-теологические корни этой оппозиции. Из этих корней вырастает (что, впрочем, и само по себе немало) не только различие между чувственным и умопостигаемым вместе со всем тем, что ему подчиняется, т. е. с метафизикой как таковой, с метафизикой в ее целостности. В самоочевидности этого различия не сомневаются, впрочем, даже самые принципиальные лингвисты и семиологи, для которых научный труд начинается там, где кончается метафизика…
Записанное бытие
Успокоительную очевидность, в рамках которой некогда сложилась и поныне живет западная традиция, можно сформулировать так: порядок означаемого никогда не одновременен порядку означающего, в лучшем случае он выступает как его изнанка или чуть сдвинутая, на один вздох, параллель. Стало быть, знак должен быть единством неоднородного, поскольку означаемое (смысл или вещь, ноэма или реальность) не является в себе самом означающем, или, иначе, следом, или, во всяком случае, его смысл никак не соотнесен с возможностью следа. Формальная сущность означаемого есть наличие, а его близость к логосу как звуку (phone) есть привилегия наличности. И это неизбежный ответ на вопрос, что есть знак, на вопрос о сущности знака – «ti esti». «Формальную сущность» знака можно определить лишь на основе наличия. Избежать такого ответа можно было бы, только отказавшись от самой формы этого вопроса и поставив, что знак вычерка – это единственная вещь, которая не поддается называнию и ускользает от вопроса, учреждающего философию как таковую: «Что это есть?..»
…Горизонт абсолютного знания – это стирание письма в логосе, возвращение следа в явленность, переприсвоение различия, свершение того, что в другом месте было названо метафизикой собственного (propre).
И, однако, все, что Гегель осмыслил в этой перспективе, – за исключением эсхатологии – можно заново прочесть как размышление о письме. Гегель размышлял и о неустранимости различия. Он реабилитировал мысль как память, порождающую знаки. Кроме того, он заново ввел, как мы постараемся показать в другом месте, существенную необходимость записанного следа в философский, т. е. сократовский дискурс, который всегда пытался без этого обойтись: последний философ книги первым философом письма.
Жак Деррида [7]. С. 119–143
* * *
Своеобразно составленный исходный эдукологический микрогипертекст предназначен, – согласно авторскому замыслу-проекту созидания эдукологии в целом и ее логике в частности, – выполнять-играть две роли, точнее, двуедино-целокупную роль. А именно. С одной стороны, это определенный «когнитивно-графический» конструкт, построенный в форме соответствующего восьмигранного конфигуратора – логостона «Логика эдукологии». То есть это прямой аналог ранее построенного логостона «Образование» (см. [8] C. 111 или в Интернете: www artefact *****. Имя MS-DOS: ПРОКОП-S. RAR). В последнем, напомним, роль вершин логостона выполняют шесть основных категорий объекта науки образования: обучение, воспитание, развитие, просвещение, образование в узком смысле слова, подготовка кадров, а тело этого логостона – седьмая категория – образование в широком смысле. В данном, назовем его еще иначе, когнитивно-семантическом логостоне «Логика» роль его вершин играют шесть специально выделенных (в качестве «кирпичиков» названого гипертекста; см: ОСР-Б: 1 – ОСР-Б: 6), наиболее обстоятельных, на наш взгляд, в традиционном подходе «принципиально несовместимых» между собой точек зрения – позиций в понимании-толковании логики как таковой (т. е. на ее атрибутивном уровне); тело же этого логостона являет собой соответствующий, – созидательно-эклектический и/или синтагмо-интегративный, и/или диффузно-гибридно-системный, т. е. в своем роде негеоцентрический, – синтез названных «несовместимых» точек зрения на понимании-толковании логики. В общем и целом такой логостон служит определенным протоследом логики эдукологии.
С другой стороны, упомянутый исходный микрогипертекст – это свертка «жесткого ядра» соответствующего раздела – «Логика эдукологии» третьего фрактала работы «Эдукология: принципиально новая наука образования» (см. [8, 9] и др.). В качестве «Защитного пояса» (термины И. Лакатоса) в этом контексте используется все «достаточное разнообразие» актуальных и потенциальных толкований логики. Так, к примеру, это и толкование сути логики стоической школы: «Логика Стои-логика, разрабатывавшаяся представителями стоической школы – Зеноном (ок. 336 – ок. 264 до н. э.), Хризиппом (ок. 281 – ок. 208 до н. э.), Аристоном из Хиоса, Посидонием (ок. 135 – ок. 50 до н. э.) и другими философами. Они впервые ввели термин «логика» для обозначения науки, исследующей Законы мыслительной деятельности. Аристотель, как известно, науку о Законах и формах мышления называл аналитической…» [10]; и точка зрения о роли неоплатонической логики: «…От последней четырехвековой неоплатонической философии до нас дошли сотни страниц самой воинственной и микроскопически разработанной логики (В. П.), однако часто весьма мало связанной с практическим творчеством жизни…» [11]. Это и логика в его «Понимании», понимании, которое «не только несомненнее науки и философии, но и обширнее, чем они [12]; и Логика и Истина по в его «Смысле творчества» [13]. Это и логика «машинной графики – алгебраическое мышление» и «когнитивной графики – геометрическое мышление» в терминологии или, шире, когнитивной интерактивной компьютерной графики (КИКГ):
«…не той сегодня широко известной высокохудожественной иллюстративной ИКГ, которая позволяет нам нарисовать на экране персонального компьютера и элегантный автомобиль, и…добродушного Чебурашку… Нет, речь пойдет о другой ИКГ, которая…позволяет рисовать…научные абстракции…такая ИКГ способствует при определенных условиях порождению нового научного знания (конечно, в голове человека)…» [14]; и логика креативной метапедагогики и созидательной лингвистики в концепции [15]; и логика логостоники в концепции [16], – которые все три вместе составляют собой соответствующий протослед гипертекста. Это, отметим, наконец (хотя перечень логик этим не заканчивается), Логика «в последнем слове» Философской энциклопедии:
«…В настоящее время логика распалась на множество направлений: 1) метафизическая логика (гегельянство); 2) психологическая логика
(Т. Липпс, отчасти В. Вундт); 3) теоретическо-познавательная, или трансцендентальная, логика (неокантианство); 4) семантическая логика (Аристотель, Кюльпе, современный номинализм); 5) предметная логика (Ремке, Мейнонг, Дриш); 6) неосхоластическая логика; 7) феноменологическая логика; 8) логика как методология (неокантианство) и логистика, которая находится в центре споровологике [17]; и Логика в «последнем слове» Учебника, например, учебника и : «Логика с элементами эпистемологии и научной методологии» [18].
* * *
Таково в общих чертах существо и смысло-содержание сверток упомянутых выше «жесткого ядра» и «Защитного пояса», составляющих собой когнитивно-семантический каркас и «научно-исследовательской программы» раздела «Логика эдукологии» в нашей работе [8, 9], как подпрограммы соответствующей программы последней в целом. Однако специально отметим и подчеркнем, изложенное выше – это всего лишь авторская версия логики эдукологии. Стержневую основу этой версии составляют два сформулированных и введенных автором в научный оборот ключевых конструкта: «полный инновационный цикл» [19] (определенной образовательной науки) и «новая цикло-логистика» [20] (научных открытий – прорывов в науке об образовании). Причем термин «логистика» здесь используется в двуедино-«гибридном» его значении: математической логики (см. [17]. C. 245–246) и «организм обеспечения» [21] (в данном случае – научного). Со-исследователи и со-разработчики проблемы созидания Эдукологии должны-обязаны, в свою очередь, составить свои собственные авторизованные версии названной частно-научной («предметной») логики. И только синтагмо-интегративное, целокупное обобщение, опирающееся на concordia (см. [8]. С. 108) интерсубъектной созидательной деятельности всех исследователей-разработчиков последней даст научно-образователь-ному сообществу адекватную потребностям «Логику эдукологии» (с большой буквы).
Библиографический список
1. От наукоучения – к логике культуры. М., 1991.
2. Мышление как творчество. (Введение в логику мысленного диалога). М., 1975.
3. Философия физики XX века. Итоги и перспективы. СПб., 2003.
4. Когнитивные науки на историческом фоне. Заметки философа // Вопросы философии. 1992. № 1.
5. , Принцип системности и единство «физикалистского» и информационно-семиотического подходов // Системные исследования. Методологические проблемы. Ежегодник. 1980. М., 1980.
6. Дьюи Дж. Реконструкция в философии. М., 2001.
7. О грамматологии. М., 2000.
8. Эдукология: принципиально новая наука образования. Фрактал 1. Эдукология: ориентировочная основа коллективно-интерсубъектной системомыследеятельности созидателей и пользователей эдукологии. СПб., 20с.
9. Эдукология: принципиально новая наука образования. Препринты 2, 3, 4 фракталов. СПб., 2004.
10. Логический словарь. М., 1971.
11. История античной философии. М., 1998. С. 259.
12. О понимании. Опыт исследования природы, границ и внутреннего строения науки как цельного знания. М., 1994. С. 7.
13. Смысл творчества: Опыт оправдания человека. М., 2002.
14. Когнитивная компьютерная графика / Под ред. . М., 1991.
15. Четырехсторонняя сущность сознания // Языковое сознание: Тез. IX Всесоюзн. Симпозиума по психолингвистике и теории коммуникации. М., ИЯ АН СССР; 1986; его же: О креативной педагогике // ВВШ, 1989, № 12; его же: Креативная метапедагогика: время «Ч» // Alma mater (ВВШ), 1992, № 1; его же: Созидательная лингвистика как технология обучения. М., 1993.
16. Новая методология системного подхода (логостоника). М., 1993; его же: Новые методы системного прогнозирования. М., 1992; его же: Новая методология системного моделирования гуманитарных объектов. М., 1993.
17. Краткая философская энциклопедия. М., 1994. С. 245.
18. , Логика: Учеб. для студ. высш. учеб. заведений. М., 20с.
19. Комплексная система управления качеством подготовки специалистов в вузе на базе стандартизации (системологические и научно-педагогические основы разработки, внедрения и функционирования) // Совершенствование работы железнодорожного транспорта на основе повышения качества подготовки специалистов… Л., ЛИИЖТ, 1985.
20. СИМПТОМ Эдукологии: новая циклологистика научных открытий – прорывов в науке об образовании // Системогенетика и учение о цикличности развития. Их приложения в сфере образования и общественного интеллекта. Тез. докл. междунар. конф. Тольятти, 1994.
21. Логистика. Терминологический словарь. М., 1995.
[1] Эдукология: логика эдукологии // Труды СПбГЛТА. Актуальные проблемы развития высшей школы. Эдукология – наука об образовании. Интеграция российского высшего профессионального образования в европейское образовательное пространство: Материалы межвуз. науч.-методологич. конф. СПб.: СПбГЛТА, 2004. С. 190-212.
[2] О понятии философ мировоззрения см., в частности, О природе философского знания // В кн. Искусство и философия. Калининград, 1999, гл. III. § 1.
