Непринятое приглашение

Непринятое приглашение ( роман

«Приглашение на казнь»)

С 30-х годов прошлого века в критике, публицистике и научной литературе ведутся яростные споры о творчестве [Дарк: 1990, с. 404-409]. Причём, одним из наиболее неоднозначно понимаемых текстов писателя-эмигранта является роман «Приглашение на казнь» (1938).

В данной работе мы попытаемся расшифровать идейно-смысловой пласт этого романа, рассмотреть семантику набоковского текста. Как нам представляется, ключевая мысль его довольно проста, неизменна на протяжении многих веков. Состоит она в том, что окружающий мир пошлости, ограниченности, самодовольной глупости, бесцеремонности и пр., навязывает человеку свою манеру жизни. В набоковском варианте это происходит в довольно игривой (и игровой тоже) форме. Об этом свидетельствует уже формулировка названия – «Приглашение на казнь»[1].

Некорректным в связи с этим нам кажется выводить на первый план социальный (антиутопический) элемент романа[2], уводящий дальнейший анализ семантического поля романа в соответствующую сторону. Принципиально неважно, в какое время и при каком государственном режиме (будь то режим Муссолини, Гитлера, Сталина и пр.[3]) происходит действие, на что настраивает уже сам сюжет «Приглашения…» Главное в романе далеко не это. Воспринимать его стоит как глубокую, изысканно сделанную, утонченную метафору враждебности мира (с его вышеуказанными отрицательными качествами) человеку (причем, далеко не выдающемуся, не гению, не блестящему мыслителю, а довольно заурядному на первый взгляд ). В нем стоит видеть один из пророческих набросков[4] состояния современного мира, общества. Одной из ключевых характеристик этого общества является уже не просто нивелирование личности, затирание и ретуширование её индивидуальных черт, а стирание границ между личностями, принципиальная безразличность. Идея такой безразличности, устранения границ между двумя (и даже более) личностями реализуется Набоковым с помощью приема разного рода перевоплощений[5] и трансформаций[6]. В определенном смысле роман «Приглашение на казнь» можно рассматривать как мировую символическую трагедию[7], главной темой которой является тема борьбы души человека с бездушностью мира. Мир этот отличает пустота, духовная выеденность, «выморочность»[8]. В формировании этого мира[9] ключевая роль отводится мотиву игры, буффонады. Причём, мир этот не жалеет ни сил, ни средств, ни фантазии в процессе театральной постановки, которая целиком разыграна для одного зрителя ()[10]. В тюрьме ненастоящий паук, циферблат часов нарисован мелом, даже в матери, пришедшей к нему на свидание, Цинциннат подозревает пародию и обман: «Зачем вы пришли?... Я же отлично вижу., что вы такая же пародия, как все, как все… И почему у вас макинтош мокрый, а башмачки сухие, – ведь это небрежность. Передайте бутафору» [Набоков: 1990, с. 75].

Герой романа (в определенном смысле типичный набоковский герой, классический герой набоковского «метаромана»[11]) попадает под власть окружающего мира[12] ввиду своей «непрозрачности», по причине его непохожести на остальных, непонятности его для окружающих «прозрачных», т. е., преступление героя состоит в его «гносеологической гнусности». В тюрьме становится писателем. Он пытается совершить онтологический прорыв[13] в надежде объяснить потенциальным читателям[14] (или хотя бы своей жене Марфиньке, даже в первую очередь – ей[15]) их кукольную сущность, «открыть глаза» на то, что самому ему открылось в результате этой его «гносеологической гнусности»: «Марфинька, в каком-то таком кругу мы с тобой вращаемся, – о, если бы ты могла вырваться на миг, – потом вернешься в него, обещаю тебе, многого от тебя не требуется, но на миг вырвись и пойми, что меня убивают, что мы окружены куклами, и что ты кукла сама [курсив наш. – А. Г.]» [Набоков: 1990, с. 81]. Таким образом, герой совершает попытку проникнуть в запредельную, трансцендентную область, а затем донести до других, что они куклы и всё вокруг кукольное (как и приемы построения самого текста), расшевелить Марфиньку и других (своих будущих потенциальных читателей)[16].

Наиболее спорным моментом в трактовке романа является финал[17]. Нам представляется, что выход, предложенный Набоковым в финале романа, может быть схематично обозначен так – личность может освободиться от подавляющего её влияния мира, системы, просто перестав принимать правила абсурдной и пошлой игры, навязываемой ей указанной системой. Главному герою, уже лежащему на плахе, достаточно задуматься и задать себе «простой» вопрос: «зачем я тут, отчего так лежу?» [Набоков: 1990, с. 129], и казавшееся до этого тотальным влияние мира на него рушится: «Кругом было странное замешательство <…> Зрители были совсем, совсем прозрачны, и уже никуда не годились, и все подавались куда-то, шарахаясь, – только задние нарисованные ряды оставались на месте. Цинциннат медленно спустился с помоста и пошел по зыбкому сору » [Набоков: 1990, с. 129]. Хотя, конечно, процесс освобождения Цинцинната из-под власти театрального мира, происходящий через его познание, прозревание, отнюдь не прост, даже трагичен[18].

Таким образом, пытаясь дешифровать авторские коннотации романа Набокова «Приглашение на казнь», мы можем вкратце обозначить, что окружающий главного героя мир, употребляя все средства театральности, пытается «одурачить» его, сделать «прозрачным». Это удаётся лишь до того момента, пока герой сам согласен признавать над собой эту иллюзорно-тотальную власть. Не случайно в финале романа весь окружающий героя мир в самом буквальном смысле слова разрушается (см. цитированный выше фрагмент). Таким образом, мы вправе говорить о том, что «приглашение» от вышеописанного мира главным героем принято не было.

Список использованной литературы

1.  Булгаков . соч. в 2 т. Т. 2. – М.: Наука, 1993.

2.  Бердяев // Бердяев творчества. – Харьков: Фолио; М.: Издательство АСТ, 2002.

3.  Загадка Сирина // Набоков . соч. в 4 т. Т. 1. – М.: Правда, 1990.

4.  Державин . – М.: Правда, 1985.

5.  Ерофеев проза Владимира Набокова // Набоков . соч. в 4 т. Т. 1. – М.: Правда, 1990.

6.  Жуковский . соч. в 3 т. Т. 1. – М.: Художественная литература, 1980.

7.  Ломоносов произведения. – М.-Л.: Советский писатель, 1965.

8.  О Владимире Набокове // Избранные произведения. – М.: Советская Россия, 1989.

9.  Набоков . соч. в 4 т. Т. 4. – М.: Правда, 1990.

10.  Тютчев . соч. в 2 т. Т. 1. – М.: Наука, 1965.

[1] Приглашение как определенная часть культурно-бытового ритуала, церемониала, изначально предполагает тот факт, что оно может быть отклонено, его могут не принять

[2] Об этом см., напр., в одной из статей Олега Михайлова [Михайлов: 1989, с. 13-14]. Хотя отдельные компоненты поэтики романа Набокова, безусловно, позволяют сближать его с антиутопическим текстом. Но более подробное рассмотрение данного аспекта в нашу задачу не входит.

[3] Тем более что текст никаких указаний подобного рода нам не дает.

[4] Фантастический элемент здесь заметно ослаблен по сравнению, скажем, с «Мы» и «Прекрасным новым миром» О. Хаксли.

[5] Причем, эти перевоплощения могут происходить с одним персонажем, как, например, ступенчатый процесс уменьшения палача в финале: «Его [Цинцинната. – А. Г.] догнал во много раз уменьшившийся Роман, он же Родриг» [Набоков: 1990, с. 129], «Последней промчалась в чёрной шали женщина, неся на руках маленького палача, как личинку»[Набоков: 1990, с. 130]. Также данные перевоплощения и трансформации могут происходить между разными персонажами, смешивая их между собой. Так, например, тюремщик Родион периодически становится директором тюрьмы Родригом Ивановичем; также к их взаимоперевоплощению подключается и адвокат Роман Виссарионович, завершая этим своеобразную тринитарную композицию, троичность образа, олицетворяющего тюрьму.

[6] Появляющийся в романе в роли соседа Цинцинната по застенку м-сье Пьер впоследствии оказывается палачом; тюремный служащий Родион и адвокат Роман в финале романа становятся слугами: «Родриг, который был за кучера, хлопнул длинным бичом…» [Набоков: 1990, с. 124]) персонажей романа.

[7] Подобно тому, как и о. Сергий Булгаков предлагали трактовать роман «Бесы» [Бердяев: 2002, с. 5-14]; [Булгаков:1993 , с. 499-527].

[8] Ср. героев -Щедрина.

[9] Прежде всего речь идет о тюрьме, в которой является единственным узником «на такую громадную крепость!» [Набоков: 1990, с. 6].

[10] Можно вспомнить сцену имитации подкопа крепостной стены, разыгранную для того, чтобы «подшутить» над главным героем.

[11] Обо всем этом подробнее см. в статье Вик. Ерофеева «Русская проза Владимира Набокова».

[12] Сюжетно – его сажают в тюрьму.

[13]Этим и обусловлено мнимое «косноязычие» героя. Он просто пытается выразить «невыразимое», поэтому естественно, что ему не хватает слов для адекватного описания реальностей и смыслов, открывшихся ему в результате акта познания, «гнозиса».

Напомним, что в русской литературе (для краткости остановимся только на поэзии) сформирована целая традиция в разработке данной темы, темы ограниченности человеческого познания, изначальной строгой заданности его границ (зачастую эта тема окрашена религиозным моментом). Достаточно указать на Ломоносова («Вечернее размышление о Божием величестве…»): «Песчинка как в морских волнах, Как мала искра в вечном льде, Как в сильном вихре тонкий прах, В свирепом как перо огне, Так я, в сей бездне углублен, Теряюсь, мысльми утомлен! [курсив наш. – А. Г.]» [Ломоносов: 1965, с. 219]; Державина (ода «Бог»): «<…> Лишь мысль к тебе взнестись дерзает, – В твоем величьи исчезает, Как в вечности прошедший миг» [Державин: 1985, с. 52]; Жуковского («Невыразимое»): «Что наш язык земной пред дивною природой? <…> Горе’ душа летит, Все необъятное в единый вздох теснится, И лишь молчание понятно говорит [курсив наш. – А. Г.]» [Жуковский: 1980, с. 287-288], Тютчева («Silentium» (в переводе с латыни тоже – «молчание»)): «Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь? Мысль изреченная есть ложь [курсивы наши. – А. Г.]. Взрывая, возмутишь ключи, – Питайся ими – и молчи» [Тютчев: 1965, с. 46] и др.

[14] «Сохраните эти листы, – не знаю, кого прошу, – но: сохраните эти листы <…> Мне необходима хотя бы теоретическая возможность иметь читателя [курсив наш. – А. Г.]…» [Набоков: 1990, с. 112].

[15] Несмотря на то, что она максимально примитивна, и это очевидно для Цинцинната: «Ее [Марфиньки. –А. Г.] мир состоит из простых частиц, просто соединенных; простейший рецепт поваренной книги сложнее, пожалуй, этого мира…» [Набоков: 1990, с. 35]. Несмотря даже и на то, что с ней в романе также связан мотив предательства и измены. После многочисленных измен Марфинька «говаривала»: «Нам очень стыдно, что нас видели», – и надувала губы» [Набоков: 1990, с. 36].

[16] В определенном смысле, Цинциннат находится в состоянии, описанном в стихотворении А. Башлачева: «И труд нелеп, И бестолкова праздность, И с плеч долой всё та же голова, Когда приходит бешеная ясность, Насилуя притихшие слова [курсив наш. – А. Г.]».

[17] В качестве примера приведем трактовку Виктора Ерофеева, высказанную им в упомянутой нами выше ст. «Русская проза Владимира Набокова»: «Когда Цинциннату на плахе, при скоплении народа отрубили голову <…> [курсив наш. – А. Г.]» [Ерофеев: 1990, с. 31]. Т. е., Ерофеев утверждает, что казнь была, главный герой принял «приглашение». Наша же трактовка полярна данной точке зрения (об этом см. ниже).

[18] Цинциннат предельно, тотально одинок; он страдает, боится смерти: «Трудно представить себе, что сегодня утром, через час или два… [оборвавшаяся многоточием мысль Цинцинната более чем ясна. – А. Г.]» [Набоков: 1990, с. 112]; испытывает сильнейшие творческие муки (о чем частично было сказано выше): «Слова у меня топчутся на месте <…> Зависть к поэтам» [Набоков: 1990, с. 112]; до определенного момента продолжает любить Марфиньку и т. д.