Сборник летописей сел и деревень Урала и Зауралья

Сборник летописей сел и деревень Урала и Зауралья.

Печатный орган Южно-Уральского регионального отделения Ассоциации

генеалогов-любителей. Челябинск.

Вместо предисловия

Сергей Иванович Попов

Уважаемые посетители сайта! Предлагаю вам первый из рассказов об истории моих предков, живших на Оренбуржье. В рассказы будут входить воспоминания родственников, жителей наших поселков, а также результаты моих поисков в архивах, книгах и интернете.

Мой отец родился 29.09.1930 г. в селе Покровка Кваркенского района Оренбургской области (ранее поселок Покровский станицы Таналыцкой ОКВ). Его отец () и мать Попова (Головашова) Александра Константиновна () тоже уроженцы Покровки.

Поселок Покровский был образован в 1904 г. казаками-переселенцами станицы Каменно-Озерной с земель 1-го (Оренбургского) военного отдела Оренбургского казачьего войска. Вот выписка из приказа по ОКВ:

МОИ ОРЕНБУРГСКИЕ КОРНИ

Прадед () был вахмистром Оренбургского казачьего войска, его жена Евдокия Алексеевна Кочубеева (1882– 1921), венчались они в 1900г. в п. Островном ст. Каменно-Озерной, где жили до переезда в Покровский. Вторая жена - Мария Михайловна Понферова (?-1959). У него было 9 детей. Сын Федор () погиб на войне, сын Иван прошел Финскую и ВОВ, жил в Кваркено.

Прадед () служил в 1-ом ОКП в Харькове фельдшером, его жена Попова (Путинцева) Анастасия Семеновна (), венчались в 1905г. в Уртазымской церкви, все жили в Покровке с 1904г., куда приехали по переселению из Студенцов.

Братья Семена – Василий (), в 1909г. имел чин вахмистра, в 30-е годы жил в Баймаке, потом в Магнитогорске), Николай (1899 – 1944), умер в трудармии в г. Серов Свердловской обл.). Иван (?). Брат жил в Покровке.

Удалось проследить фамилию Головашовых до 1814г., когда они прибыли в п. Островные Речки (затем Островной отряд, поселок Островной, село Островное Саракташского района) из Воронежской губернии. Кочубеевы переехали в 1828 г. из Харьковской губернии в Кочубеевку, которая слилась потом с Черным Отрогом. Поповы и Путинцевы скорее всего переехали в 1828-30 г. из Курской обл. в п. Студенецкий (сейчас село Студенцы, Саракташского района).

, Зеленоград, 2010г.

Из «Воспоминаний»

с женой Поповой Оксаной Порфирьевной

В далеком 1930 году, перед самой коллективизацией, мой отец, Попов Гаврила Семенович и моя мать, увезли меня, еще в пеленках, из села в небольшой городок Баймак, в Башкирию. Отец получил от своего деда, (моего прадеда) лошадку буланой масти по кличке “Соловей” и благословение на отдельную жизнь, и поехал на медные прииски (раскулаченные) вокруг г. Баймака в Башкирии, в котором был построен медеплавильный заводик, по типу Демидовских, каких по Уралу было немало. Отец уехал со своей семьей из большой дедовой семьи, которая в разные годы доходила до 22 душ. Мудрый дед Александр, предвидя недоброе, наделил всех сыновей, в т. ч. и моего отца (отец которого, мой дед, , рано умер), кого чем довелось и распустил большое семейство по миру, чтобы сохранить, таким образом, семьи и сносную для всех жизнь. Можно только предполагать, что не сделай дед этого, все могли попасть под раскулачивание, и чем бы все это кончилось, один Бог знает.

Вид на Покровку и реку Урал

Родился я 29 сентября 1930 года в селе Покровка, Уртазымского сельсовета, Кваркенского района, Оренбургской области. Родное село было когда-то казачьим поселком, и все его жители поначалу были казаки, которые поселились здесь в 1904 году на самом берегу реки Урал в глухом степном краю, где на сотни верст не было лесов. По берегам Урала росли чахлые лозняки и как сторожевые казацкие башни поодиночке росли довольно высокие деревья осокоры. Это была разновидность тополя с белесой шершавой древесиной, с торчащими неживыми засохшими остатками веток от низа до верхушки и нежно зелеными хохолками на самой макушке дерева. Так как деревья были одиночками – одно на 5-6 верст, то все они были обитаемыми. В небольших его зарослях обязательно были птичьи гнезда. В тех местах от Уральских гор остались небольшие холмы, располагающиеся перпендикулярно к руслу реки Урал. Слегка округлые, они как складки на земле сопровождали реку вниз от горной части до бескрайних степей, простирающихся до самого Каспийского моря. В некоторых местах эти холмики были обмыты рекой и спадали в реку отвесными обрывами. Размытые водой и выветренные пласты камня плитняка из природного известняка были хорошо видны с берега. Там были своеобразные, укромные места наподобие небольших пещер, гротов, которые использовались рыбаками, охотниками и пастухами для укрытия в непогоду, для отдыха и сохранения нехитрого рыбацкого инвентаря, приспособлений, кухонной утвари и разной рухляди и запасной одежонки. Такой холм был и у нашего села. Его называли почему-то скалой Степана Разина. То ли это остались придания о том, что на этом месте был с ватагами сам Грозный атаман, то ли кому-то захотелось этому верить, но факт есть факт. Да и колхоз, который был образован в селе, тоже носил название «им. Степана Разина». В этом поселке, а затем селе, жили все предки моих родителей, исконные казаки. Само село напоминало по форме воинское поселение. Оно было построено в форме большой буквы «П», внутри которой на бугре стояла церковь Покрова богородицы. Одна «ножка-улица» села шла вдоль реки

Церковь Покрова Богородицы в Покровском, построенная в 1913г. на средства казаков.

Урал на левом берегу, «перекладина-улица» шла от реки в степь, а степная «ножка-улица» была вдали от реки на добрых 200 м. Ниже села, где река Урал протекала на открытом участке, был брод, где речку можно было переходить даже ребятишкам. В этом месте река Урал была относительно широкая и мелкая. Дно брода было из галечника, твердое, поэтому оно служило перевозом всех грузов с левого берега на правый. В селе, когда я первый раз приехал туда после окончания первого класса, было около полутора сотен домов. Дома были казацкого покроя. Все кирпичные и обязательно под железной крышей. Около многих домов были заборы из каменного плитняка с деревянными воротами, коваными креплениями на них по углам и такими же запорами. Амбары для хранения зерна, сбруи, оружия и различного инструмента также были из камня, а сараи для коней, коров, овец и пуховых коз, как правило, делались из плетеного лозняка, обмазанного с обеих сторон глиной смешанной с мелкой соломой и навозом животных.

Там жил и мой дед, Константин Тимофеевич Головашов, вахмистр сотни, которая комплектовалась в селе. Дед по отцу, Семен Александрович Попов, был фельдшером и лечил не только казаков, а всех станичников от мала до стариков, но жаль, что сам прожил всего 28 лет.

Впервые я увидел своего деда Костю, когда поехал в родное село после окончания первого класса накануне Великой Отечественной войны. Меня удивило, что дома в селе стояли отдельно один от другого, и между ними не было никаких заборов или заборчиков. Они были похожи на пешки, расставленные на шашечной доске. Меня поразило, что люди жили без границ, без оград, совсем не так, как в нашем маленьком городке, где каждый знал четко: отсюда и досюда только мое.

А объяснялось это просто. На сотни километров от села не росли леса. И лишь в пойме Урала росли чахлые лозняки, которые нещадно вырубались на растопку печей и на неказистые загородки (плетни) у некоторых домов.

Дома и амбары на селе не замыкались. Главным хранителем был прутик, вставленный в накинутую щеколду, когда хозяев не было дома.

К тому времени от былого «казацтва» уже ничего не осталось. Все живые бывшие казаки и казачки превратились в самых обычных, замордованных колхозников. От былого «казацтва» остались одни воспоминания да редкие фотографии старых времен. Было несколько фотографий в доме деда Кости (Константина Тимофеевича Головашова), где обстановка была более чем спартанская. Большая икона в левом углу двухкомнатного дома, широкая металлическая кровать с шариками на верху ножек, большая лавка, настенное зеркало в деревянной раме и пара табуреток – это в чистой половине. В передней комнате-кухне была большая русская печь с таганком, небольшая иконка в левом углу, одна широкая деревянная кровать, стол обеденный, он же кухонный, лавка от стены до стены и одна переносная лавка. В углу на лавке слева стояли ведра с водой, а под лавкой - таз (при входе), куда умывались. Детей у деда Кости было 9, из них – 4 сына: Иван, Федор, Петр, Николай и 5 девочек – Шура, Нюра, Лиза, Марфа и Тоня. Из них четверо были от первой жены – бабы Дуни, а остальные от другой – бабы Марии.

По соседству с дедом жил еще один дед Михаил Путинцев, брат моей родной бабушки Анастасии, матери моего отца Попова Гаврила Семеновича. По линии отца, после смерти прадеда Александра, которого я не видел ни разу, в селе никого не осталось. Вернее кто-то остался, но мы с ними не общались. Все братья моего деда Попова Семена Александровича расселились по Южному Уралу, в Баймаке, Сибае, Магнитогорске и в других местах. Мы с ними встречались очень редко и вспоминали тогда, когда просматривали старые фотографии. Старые фотографии, где сотня в полном обмундировании лежа, сидя, стоя с саблями и карабинами в шинелях и папахах, с погонами на плечах или дед Костя с бабою Дунею. Дед сидел и шашка между ног, а баба Дуня стояла, опершись рукой на левое дедово плечо с погоном вахмистра. Дед чубатый, с лихо закрученными усами, а баба Дуня в платье-сарафане с высоко поднятой грудью, в цыганского покроя юбке с неисчислимыми буфами и оборками, с накинутой на плечи кашемировой цветной шалью.

В детстве все это воинство, после прочитанных книг о казаках, казалось каким-то необычным, почти сказочным. Так и думалось, что все они смелые, храбрые и геройские люди, бесшабашные скакуны. Когда же я стал приезжать на каникулы в село, то увидел их в обычных условиях. В то время уже не было казачества. У них поотбирали карабины, патроны, наганы и даже шашки. Все они стали обычными колхозниками колхоза «им. Степана Разина», с трудодневыми «палочками» вместо зарплаты, и какие-то замученные, неухоженные и совсем не геройские. Обремененные вечными житейскими заботами: как прожить и прокормить свои большие семьи, они давно забыли свои истинно мужские казацкие будни: учебу, выездку

Оренбургские казаки

лошадей, джигитовку, соревнование по рубке лозы на плацу, тренировочные походы с полевой кухней, разудалое веселье после возвращения с него, шуточные и нешуточные кулачные состязания и, конечно, последующее похмелье с кряхтениями, огуречным и капустным рассолами.

Все это я узнал по рассказам деда Кости и его односумов когда они, собравшись с другими стариками: Путинцевым Михаилом, Вагиным Степаном, Перехожевым Ильей, Путенихиным Иваном, Ломухиным Станиславом, Поповыми. Вспоминали с сожалением о молодости, казачестве, пересказывая уже не раз особо запомнившиеся интересные случаи в жизни, на войне, на охоте и рыбалке.

Огромным открытием для меня было впервые увиденное ружье деда. Не то, что я видел на большой фотографии, где дед и его односумы стояли, сидели и лежали на земле в полном обмундировании, с шашками и карабинами. У всех фуражки были на левом боку головы, а на правом торчали начесанные чубы. Мой дядька повел меня однажды к амбару, вынул из запора палочку, отворил дверь, и в углу я увидел целый арсенал. Там стояли сильно запылившиеся диковинные ружья. Они были старинные, кремневые, капсюльные, но все шомпольные. А это означало, что они заряжались со стороны дула. Я тогда еще многого не мог понять, а впоследствии уяснил себе, что каждое ружье отражало целую эпоху. Одни были привезены еще из Воронежской губернии прадедами моего деда, другие были приобретены уже позже. Но все они были действующими, и каждое имело свое предназначение.

- Вот из этого дед стрелял дудаков, т. е. дроф, из другого гусей и казару, а из того, ствол которого почта как у сорокапятки - уток, пояснил мне дядя.

У всех ружей стволы были длиннющие, метра по полтора, поэтому под них подставлялись специальные рогульки-сошки. Ложи тоже были узкие и длинные, не похожие на ложи тульских или ижевских ружей. С волнением и трепетом я брал каждое ружье, ложился с ним на землю, прицеливался и вхолостую стрелял. Ружье коротко щелкало, а я представлял себе, как падает пудовая дрофа или бьются подбитые гуси и утки на воде.

Я долго ходил за дядей Федей, чтобы он разрешил мне стрельнуть по-настоящему. И он как-то смилостивился: послал меня в лавочку купить две коробки спичек с зелеными головками. Мы долго очищали сернистую часть головок у спичек. Потом он подсыпал к ним какого-то белого порошка и мелко растолченного угля. Смесь стала черноватого цвета. Он отделил немного смеси, насыпал на каменную плитку и поджег. Смесь вспыхнула мгновенно. Сказав, что все хорошо, он собрал оставшуюся смесь.

Выбрав самое маленькое из восьми ружей, засыпал в ствол мерку смеси, оторвал кусок тряпки и плотно забил шомполом ее поверх самодельного пороха. После этого бросил туда же несколько крупных дробин и запечатал их другим куском тряпки. Ружье было пистонное. Он принес капсюль, закрепил его на ружье, и мы пошли к забору на задах. На заборе поставили железный лист, которым баба закрывала чело у печи. Отмерив метров 15-20, дядька уложил меня, установил ружье и рассказал, как и куда надо целиться. При этом велел как можно крепче прижать ружье к плечу. Я до судороги в руках ухватился за ружье, долго целился, перебирая в памяти дядькин инструктаж, и... нажал на крючок. Видимо, от страха я закрыл глаза. А когда открыл, то увидел сквозь сизоватое облако дыма смеющегося дядьку.

- Ну, вот ты и охотник! Пойдем, посмотрим, куда ты попал. Может быть, бабка ругать будет за заслонку, - говорил он.

Мы долго искали дырки в листе, но нашли лишь царапину в правом верхнем углу.

Я ликовал от счастья. Ну как же! Теперь я всем знакомым пацанам в городе мог похвастать, что я уже стрелял из ружья, попал в цель и дядька назвал меня охотником. Это первое ружье и первый выстрел, по-видимому, послужили тем толчком, который пробудил во мне инстинкт охотника - наследство от моих воинственных предков-казаков.

О рыбалке

ПЕРВЫЕ ШАГИ

Охота к рыбной ловле мне досталась по наследству. Мои далекие предки поселились на берегу реки Урал, тогда он еще назывался Яик. Их переселили с верховьев Дона по Указу Екатерины II еще в ХVIII веке. Здесь Уральские казаки стали обживать Оренбургские степи.

Мой дед по матери, , был самым удачливым и знающим рыбаком и охотником. У него было много сетей, верши, бредни, переметы и самый большой невод на селе. У подножия холма, на левом берегу Урала, в сланцевых пещерках у деда была рыболовная база. Там хранились высушенные сети и разные рыболовные приспособления, котел для ухи, запас дров на непогоду. Вот с этого места началась дедова наука про рыбалку, переросшая затем в повседневное хобби на всю, довольно долгую, жизнь. Здесь я учился делать для себя крючки из бабушкиных иголок, плести леску из ее же ниток, ловить на нехитрую снасть верховодок, чебаков, ельцов и подлещиков. Подросшим я начал помогать дядькам чистить сети от мусора, сушить их на шестах, правильно складывать перед установкой в реку. Учился делать «запоры» из тальника на старицах, устанавливать в них «морды» (верши), добывать на хлебных ворохах воробьев для насадок на переметы и многое другое. Река Урал в сороковые и пятидесятые годы до самых верхних частей, была богата рыбой сказочно. Сильно обмелевший в летние месяцы, весной Урал разливался очень широко, заливая на километры пологий левый берег, где затем на огородах родило все, что угодно. Там же было большое количество озер, стариц и проток. Рыбы и птицы в пойме реки водилось масса, и каждый год все обновлялось. В те годы мелкого бизнеса еще не было, как не

Крайний слева во втором ряду Г, в центре учительница Мария Алексеевна, которая вышла замуж за его сводного брата Ивана Витвинова, 1940г. Баймак, Башкирия

было и той алчности, которая сейчас губит все не только в реках и озерах, а даже и в мировом океане. Но…

Самая первая рыба, которую я поймал в далеком детстве, была пескарь. В заводском пруду, на речке Таналычке, медеплавильного комбината этой маленькой рыбешки было много. Мы их ловили штанишками, рубашками и разными тряпками. Попадались конечно мальки. Первую удочку я сделал из швейной иголки, нагрев ее на свечке, а леску из белых ниток №10, грузиком был продолговатый камешек.

Следующей снастью был обычный мешок. Внутри мешка помещалось три обруча из ивовых прутьев по диаметру мешка. Один закреплялся на дне, второй посередине и третий наверху. Они нитками прикреплялись к мешку и могли складываться один на другой. К верхнему обручу привязывались четыре веревочки, диаметрально, которые в верхней части собирались вместе и прикреплялись к прочной круглой палке, длиной метра два. На дно мешка проволочкой прикреплялся кусок хлеба или жмыха и камень. Беря за палку, эта снасть заносилась дальше в воду и опускалась на дно. Через минуту-другую мешок поднимался и кормившаяся рыбешка оказывалась твоя. Не помню почему, но под рыбу я брал старый эмалированный чайник. Я его наполнял водой и ставил на мели у берега, туда и складывались пескари. Вот так, простояв по колено в воде до обеда, я приносил домой, иногда и не плохой, улов. Хотя и маленькая, но правильно приготовленная рыбка была вкусной.

Когда я немного подрос, зимой, отец связал мне сачок. Это уже была снасть посерьезней. Шириной метра два и высотой такой же он закреплялся на круглую палку, которая в середине, через продолбленное гнездо, соединялась перпендикулярно с шестом, длиной около пяти метров. Края сачка веревочками натягивались к шесту так, что в широкой части сачка образовывали своего рода «мотню», так ее называли. Сачок

лежит слева, крайняя справа девочка – Обуткина, которая написала в сочинении, что очень любил кашу с «мослом», имея ввиду косточку с мясом, время было голодное.

заносился по течению реки как можно дальше в воду, а потом быстро подтягивался к берегу, прижатым ко дну. Мотня создавала свободный пузырь, в котором задерживалась рыба. Сачок на берегу и рыба твоя, если попала. Трудный, но уловистый способ в мутной весенней воде приносил неплохую добычу. Весной попадалась всевозможная рыба: окуни, щучки, подлещики, ельцы, чебаки и даже налимчики. Взрослые мужчины ловили рыбу и покрупнее, т. к. у них сачки были гораздо больше, да и силенок тоже.

Впервые на реку Урал, в свое родное село Покровка, я приехал после окончания первого класса. Вот тогда мне открылось еще неизведанное ранее рыбацкое богатство, которое было знакомо по рассказам матери.

ЛОВЛЯ РЫБЫ НА РЕКЕ УРАЛ

Расскажу о нескольких интересных случаях и способах рыбалки. Основным орудием лова у деда были сети. Я даже не пытался их считать, их было просто много. Тогда еще не капроновые, а из фельдиперсовой нити, они были хрупкими, недолговечными и требовали постоянного ухода. Дед говорил, что рыба попадается только в чистые сети. Поэтому после улова они стирались, тут же сушились, очищались от мельчайших травинок и по-своему складывались. Это самое трудное и нудное занятие, но неизбежное. Сети были на разную рыбу, начиная с самой крупной и кончая чебаками. Большие сети ставились на глубине с выдолбленного из осокаря челнока, всего обмазанного смолой, чтобы не трескался, а малые сети поздним вечером ставились, так сказать, вручную. Дядьки заходили в воду глубоко, чтобы вода была «под мышки», и выставляли сеть вдоль берега. Я вначале удивился, а потом понял: это делалось потому, что рыба ночью шла на кормежку к берегу, в травку. Рано утром, на зорьке, мы, все мужики, почесываясь и дрожа

На фото «дядька Петр» - в верхнем ряду третий справа

шли с дедом к Стеньки Разиной горе по мокрой от росы траве. Там брали челнок и начинался сбор сетей. В хорошую устойчивую погоду рыбы попадалось много. У деда была огромная семья, четыре сына и пять дочерей. Хотя в то время часть их уже переженилась, но все равно едоков было много, а нужды еще больше. Поэтому улов уходил в основном за долги, а себе оставалось только на день. Уже в августе начинали ловиться сомы. Моя задача заключалась в добыче воробьев, я их стрелял из рогаток или бил камнями над ворохами с зерном. Их на переметы надо было насаживать. *

o  *Перемет - это тросик или крепкий шнур на который привязывают поводки с большими крючками и натягивают (переметывают) поперек русла или, как надо. На крючки насаживают жареных воробьев, сомы их любят, или другую насадку.

o   

1.  КУПАНИЕ С СОМОМ

Вода в Урале к концу августа была довольно прохладной, особенно с утра. «Илья пророк» уже кинул льдинку в воду, так говорилось в народе. Однажды утром мы не нашли на нашем берегу привязанного за талинку перемета. Нам подумалось, что может быть кто-то отвязал, но такого здесь никогда не случалось. Дед сел в челнок и поехал на другой берег, где к коряге был привязан второй конец перемета. Он нашел его и стал выбирать в лодку. Мы видели, что он вынул одного соменка, а потом закричал: «Ой!» Челнок потянуло в сторону и дед схватился за весло. Он старался направить челнок к берегу, но его кто-то тянул по средине реки. В челноке не было закрепленных сидений или каких-то выступов, за что можно было закрепить перемет. В него садились так: поперек челнока ложилась съемная доска, рыбак садился на нее, сгибал ноги под доску и упирался коленями в дно. Тогда можно было сидеть более и менее устойчиво. Если сесть как обычно, то вертлявый челнок быстро перевернется даже на малой волне. На носу челнока была скоба с веревкой, который челнок привязывался на течение. Дед кое-как добрался до носа и ему удалось завязать перемет на скобу. Нос челнока стал «клевать » к воде, захлепываясь в нее. Дед крепче ухватился за весло и стал тормозить челноком, ставя его поперек хода, чтобы рыба быстрее уморилась. Здесь то и была его ошибка. В какой-то момент челнок качнуло, он загреб бортом воды и перевернулся. Дед с криком плюхнулся в воду и стал хвататься за округлый челнок. Дядьки быстро разделись и оба поплыли до челнока. Вот они уже там, ухватились кто за что. Опасность была с крючками, могло зацепить кого-то, а крючки были огромными. Но, слава богу, все обошлось. Один из них нащупал перемет и осторожно перебирая дошел до его конца и поплыл к берегу. Тут впившись за хороший тальник и подтащил остаток перемета к берегу. Выплывшие дед и второй дядька помогли ему и наконец челнок, а за ним и сом оказались у берега. Боясь сорвать сома с крючка, его потихоньку подводили к мелкому месту. Один дядька побежал за колотушкой, это была дубинка, сделанная из корневища дерева с приличной шишкой на конце. Сом ходил на мели, изредка ударяя хвостом по воде. Наконец колотушка у деда в руках. Он снова полез в воду и, увидев сома на поверхности воды, ахнул его «шишкой» по голове. Сом начал биться, орошая деда брызгами, и постепенно затих. Когда мы вытащили его на берег, он еще дергался и разевал широкую пасть с крючками внутри.

- Вот это матерый – изрек дед, дрожа всем телом;

- Пуда два с половиной, не менее – заключил он, снимая всю мокрую одежду.

Продев здоровенную лозину под жабры, мы потащили великана на базу. Он довольно легко скользил по мелководью вдоль берега. Дядьки, одевшись в сухую одежду, согрелись, а дед все дрожал от сырых портков и рубахи. Когда добрались до базы, дедуля полез в потайное место, вытащил заветную «чекушку» и половину выпил для сугрева. Так на моих глазах произошло коллективное купание уральских рыбаков с двухпудовым сомом.

2.  «ЗАПОРЫ» И ЩУКИ

Я уже писал, что в пойме реки Урал было много стариц. Это старые русла реки, которые образовывались столетиями. Некоторые из них имели выходы в реку, а некоторые в мелководье становились озерами. В тех старицах, что имели выход к реке, рыбаки устраивали «запоры» - поперек старицы, в ее середине, забивались колья и на них наплетался лозник, точно так как делался обычный забор-плетень в селах между домами. Только на реке он назывался «запором». В двух местах в запоре оставлялось по окну, в которые устанавливались «морды» или верши. Причем одна «морда» устанавливалась заходом к реке, а вторая в противоположную сторону. Морды тоже были сплетены из лозняка и закреплялись в окнах запора кольями.

Однажды мы с дядей Федей пошли на дальнюю старицу проверить морды. Перейдя пару мелких стариц, мы подошли к запору на большой старице. Дядька поднял руку, мол внимание, и присел. Я тоже.

- Смотри, Ванюшка, сколько щук – сказал он, показывая на воду со стороны огороженной части старицы. Я смотрел во все глаза, но ничего не видел.

- Да вон, гляди – «черные палки» в воде, гляди – разъяснял он. Я увидел эти «палки», они тихонько шевелились.

- Что, эти «палки» - это щуки? – спросил я.

- Да, это Щупаки – пояснил он – это спины у них черные, видишь теперь?

- Сиди тут и смотри, что будет – сказал он и пошел вверх по старице к осокарю, который полулежал в воде.

Он нашел приличную палку от того же осокаря, подошел к нему у берега и изо всей силы пару раз ударил по дереву. Спокойная гладь старицы буквально закипела. «Черные палки» превратились в быстрых мечущихся рыб. Закипела вода у запора. Так продолжалось недолго. Дядька еще подубасил по осокарю, но эффекта такого уже не было, подбежал к запору и заулыбался:

- Вот это улов, смотри сколько их в морде – радовался он.

Мы сбросили холщевые сумки, что висели за плечами и начали вытаскивать морду, полную щупаков. С трудом вытащили ее на берег, разгребли песок и в яму высыпали щук. Это были щучки весом до килограмма, некоторые были побольше. Поставив на место морду, проверили другую, забрали из нее немного рыбы и начали собираться домой. Рыба в две сумки не вошла.

Дядька выкопал ямку поглубже, туда положил оставшуюся рыбу, и мы с тяжелой ношей побрели на базу.

– Приду другой раз с Петром, – сказал дядька.

Мы потом часто вспоминали с ним, как наловили столько щук с помощью самой обыкновенной палки.

3. ОЗЕРНЫЕ КАРАСИ

Прошло немало лет, уже гремела страшная война. Я как-то приехал на каникулах до деда. Он тяжело болел, дядьки – двое, были на фронте, дед уже сам не рыбачил и не охотился. Подросший дядя Петро был самый старший в доме. Я проведал родных и собирался ехать назад домой, но однажды утром на ходке проехали два мужика и попросили деда поехать с ними на рыбалку на озера, за карасями. Они обещали, что деда и отвезут и привезут, но им нужен его совет, иначе у них ничего не получается. Кряхтя и охая дед согласился. На ходок накидали соломы, прикрыли пологом, усадили деда, а он попросил, чтобы взяли и меня. Нас набралось шесть человек и мы долго ехали к тому озеру, которое указал дед Костя. Распрягли лошадей от ходка и от другой повозки с коробом, сняли бредень и дед показал откуда и куда тянуть бредень. За кляги бредня были привязаны длинные веревки, за которые помогали тянуть бредень мужики с берега. Затянули раз, второй, но рыбы не было. Рыбаки разводили руками, а дед твердил свое:

- Рыба есть, давайте заходите еще, – напутствовал он.

И вот на третий или четвертый раз, когда вода перемешалась с илом, в мотне бредня появились караси. Ведерко, два, пять, десять. С каждым последующим заходом с разных сторон озера, по указке деда, карасей было больше и больше. Их сносили в короб другой повозки и скоро короб порядком завалили.

- Ну, ребята, вам на все хватит теперь – сказал дед.

- Надо оставить карасей на развод – заключил он.

- Да, да, пожалуй хватить. Правильно, – согласились мужики.

Мы поехали домой. Еще едучи на рыбалку, я заметил, что на обочине дороги наросло много грибов после недавно прошедших дождей. Они так и назывались – дождевики. Я попросил мужиков остановиться, и, пока они перекусывали, я несколько раз принес охапки этих грибов. Они были с решето, но не червивые и пригодные для еды. Нас завезли с дедом домой. Здесь сгрузили грибы и несколько ведер карасей средних размеров. Бабушка была очень рада нашей поездке и мы несколько дней шиковали карасями и грибами в сметане. Так опыт деда научил рыбаков терпению и умению.

4. РЫБАЛКА БРЕДНЯМИ НА РЕКЕ

Кончилась война. Погиб на фронте дядя Федя, умер дедушка Костя. Вырос и я, и уже учился в институте. Во время одних каникул я поехал в родное село, где из многочисленной семьи остался один – мой дядя Петр с молодой женой и детьми. Шел или 1949 или 1950 год.

Жизнь после войны была еще трудной, поэтому средства для жизни добывали кто как мог. В те годы еще не было рыбинспекций и официальных запретов на лов рыбы любыми снастями. Когда я приехал, дядьки дома не было.

Он примчался к вечеру на МТС-овской полуторке и заторопил жену собрать его на ночную рыбалку. Я попросил его взять меня с собой. Он меня всячески отговаривал, что это тяжелая рыбалка бреднями, ночь, комары, босиком по камням в воде, сырость и т. п. Но я настаивал и он согласился. Я пододел что-то из старья, что подошло, и мы поехали за рыбаками. В кузове лежали два смотанных бредня, мешки, палки, камни, веревки. На другом конце села взяли еще троих парней и поехали на Урал, ниже от села, где были перекаты и меляки. На перекате переехали Урал и на другом берегу остановились. Петр проинструктировал ребят как надо рыбачить.

Одна пара рыбаков заходила в реку и растянув бредень тащила его по течению. Другая пара, с другим бреднем, отходила по берегу ниже по течению метров на пятьдесят и перегораживала речку поперек в том месте, где можно было вытянуть бредень по пологому откосу на берег. И вот все по местам. Тренировка началась еще засветло. Первая пара тащила бредень по течению, не доходя до стоящих поперек рыбаков метров десять, дальним концом бредня поворачивала к берегу. В это время, также дальняя сторона второго бредня начинала как бы заходить за верхний бредень. Первый, верхний бредень вытаскивался на берег и за ним вытягивался нижний. В первый же заход в нижнем бредне было немного рыбы, а тот, что тащили по течению, был пуст.

Петр подкорректировал действия рыбаков, похвалил за первый улов и сказал, что когда стемнеет, рыбы будет больше. Перекурили, передохнули и в сумерках началось. Моя задача состояла в том, чтобы на стыке двух бредней я топал ногами, создавал шум со стороны реки, чтобы рыба не стремилась выбраться из бредней. И так мы начали бороздить старый Урал вдоль пологого левого берега. Стояло теплое лето, вода на перекатах была теплой, все хорошо, но к вечеру появилось много комаров. Когда стемнело, то к комарам прибавились белесые метлячки. Они начали летать низко над водой и падать в воду.

- Сейчас подуст пойдет – сказал Петр.

И на самом деле, как будто хищники из засады, на перекатах зарябила вода, начались массовые всплески рыбы. А по светлым в ночи ногам стали биться рыбины. Это пошел на кормежку подуст, хватая упавших метеликов и ловя их в воздухе над водой. Временами вода прямо вскипала от обилия рыбы. Рыбаки тоже не дремали. Заход за заходом заканчивался отменным уловом. С массой подуста и другой средней рыбешкой попадались то голавли, то сазанчик, то судак, то лещи. Мне запомнились две рыбины. Один раз в мотне на берегу забилось что-то широкое, большое и когда мы ее вывернули, то это оказался огромный лещ, килограммов на 7-8. Таких я потом не видел ни разу, хотя и переловил их на Днепре богато.

- Ну это будет директору МТС – заключил Петро – чтобы не ругал за самоволку.

Когда мы поднесли эту громадину под фары машины, то он, еще живой, отливал красноватой слегка медью, с крупными плавниками и огромной округлой головой. Есть, вернее были на Урале такие экземпляры.

Второй особо большой рыбиной был линь. Он был меньше леща, но по-своему великан. Видимо попал в реку во время половодья он и забрел в наш бредень. Весом был он килограмма три с половиной – четыре. Исчерна-зеленый, а ночью почти черный, с темно бардовыми жабрами, весь подобранный, с кругловатым телом и мясистым широким хвостом, он чем-то напоминал не рыбу, а птицу. Таким же черным с синевой и зеленью как брачный тетерев.

Рыбы наловили уже много и решили двигаться домой. На востоке уже начинало сереть. Короткая летняя ночь заканчивалась.

Стащили всю рыбу к передку машины, отложили часть рыбы кому надо по начальству и стали делить остальное. Разбросали рыбу на пять куч. Один отвернулся и стал отвечать на слово: «кому?». Так каждый получил свою долю по установленному негласному рыбацкому закону. Получил ее и я.

2004г., г. Светловодск

Семья Андрея Семеновича Головашова.

Потомок Головашовых – Сергей Иванович Попов, автор-составитель этой статьи. Печатается с его письменного разрешения.

___________________________

С уважением, Ольга Щеткова – редактор газеты «Союзная мысль».