Проблема разума и Откровения

Проблема разума и Откровения.

ЭПОХА ПРОСВЕЩЕНИЯ.

Структурно средневековая космология в определенной степени была задана следующими отношениями:

Бог

Церковь

Король и титулованная знать

Народ

Животные, растения и неодушевленные предметы

Эта структура была неприкосновенной. В рамках божественным образом установленного порядка вещей как отдельные люди, так и группы и сообщества должны были знать свое место в отношении Бога, церкви и королевской власти. Бог желал, чтобы крепостные были крепостными, а господа – господами. Однако вследствие ряда факторов – Ренессанса, протестантской Реформации – церковь постепенно была исключена из числа факторов, легитимирующих общественное устройство. Легитимизация с этого момента шла прямо от Бога к королю, а от короля – к народу.

В ходе «эпохи революций» (гл. образом в 18 в.) была ликвидирована также и реальная власть короля и аристократии. Простые люди отныне сознавали, что они в известной мере связаны с Богом напрямую, непосредственно, а не через короля или титулованную знать или церковь. В этот период мы встречаемся с первыми проявлениями демократии.

В течение «эпохи науки» из системы легитимизации общества был в значительной степени исключен Бог. Люди обнаружили, что они могут игнорировать Бога и Церковь, но ничего дурного от этого не происходит. С исчезновением всех «сверхъестественных» установлений (Бога, церкви, королевской власти) люди начали обращаться к более низкому, чем сам человек, уровню бытия, к животным, растениям и неодушевленным предметам, надеясь на этом уровне найти удостоверение подлинности и законности жизни. Человечество теперь выводило свое существование и оправдание этого существования «снизу», а не «сверху».

Традиция эпохи Просвещения характеризовалась двумя существенными для науки подходами: эмпиризмом Бэкона и рационализмом Декарта. Оба эти подхода исходили из той посылки, что человеческий разум имеет определенную степень автономии. Однако ни Бэкон, ни Декарт не считали, что их теории, касающиеся научного прогресса, в каком-то смысле угрожают христианской вере. Бэкон, в частности, действовал исключительно в рамках пуританской парадигмы и считал несомненным полное согласие между наукой и христианской верой. Тем не менее в период, последовавший за их новаторской деятельностью, наука во все возрастающей степени рассматривалась как сила, противостоящая вере.

1.  Просвещение было прежде всего веком Разума. Декартово cogito, ergo sum c течением времени стало означать, что человеческий ум рассматривается, как исходная бесспорная точка для всякого познания. Человеческий разум при этом был «природным», т. е. он выводился из природного порядка и, следовательно, был независим от традиционных норм и предварительных условий и предположений. Разум олицетворял собой наследие, которое принадлежит не только «верующим», но и вообще всем людям в равной степени.

2.  Мировоззрение эпохи Просвещения исходило из схемы субъект-объект. Оно отделяло людей от того, что их окружает, и давало им право рассматривать живой и неживой мир с точки зрения научной объективности. Таким образом, человечество и человеческий ум может исследовать весь окружающий человека мир. Природа перестала быть творением, она уже более не была учителем людей, но объектом их анализа. Основное внимание уделялось не целому, но частям, которым теперь приписывалось большее значение, чем целому. Даже люди не расценивались более как целостные существа, но могли рассматриваться и изучаться с различных точек зрения: как существа мыслящие (философия), как существа общественные (социология), как существа религиозные (религиоведение, теология), как существа телесные, материальные (биология, физиология, анатомия и родственные науки), как существа культурные (культурная антропология) и т. д. Таким образом даже человек становился объектом анализа и объективации.

Для человека уже не оставалось никаких пределов. Всю землю можно было

захватывать и покорять. «Открывались» океаны и материки, была введена система

колоний. Все шло так, будто на волю вырвались неизвестные раньше силы. Людей

переполняла невероятная, потрясающая уверенность и вера в себя: они ощущали,

что лишь сейчас начинает проявляться «подлинная реальность» - как будто в

прошлом все было подготовкой к этому и даже помехой. Материальным миром

можно было управлять и манипулировать, его можно было эксплуатировать. И по

мере продвижения вперед научного и технического знания это становилось все

более и более возможным.

«Мы первые… имеющие фактически у себя под рукой достаточно силы,

чтобы почти по собственному желанию создавать новые возможности.

Сознательно вызывая гигантские изменения в физическом мире, мы можем

буквально вырывать у природы новые, альтернативные возможности. Древняя

тирания материи сокрушена, и это мы знаем… Мы можем изменять его

(материальный мир) и приспосабливать к собственным целям… Создавая новые

возможности, мы представляем самим себе больше альтернативных вариантов

для выбора. Имея более широкий выбор, мы обеспечиваем себе больше

благоприятных возможностей в собственной жизни. Имея больше благоприятных

возможностей в собственной жизни, мы можем обрести больше свободы, а имея

больше свободы, мы можем в большей степени быть людьми. Вот, по-моему, что

является новым в нашу эпоху… Мы находимся в процессе осознания того, что

технические победы буквально обрушивают на нас перспективу новой свободы,

что они усилили в человека чувство собственного достоинства и высвободили его

устремлен.» (Жан Местен. Доклад на конференции «Церковь и общество», Женева,

1966 г.)

3.  Исключение понятия цели из науки и введение прямой причинно-следственной связи в качестве ключевого принципа при объяснении реальности…. Начиная с 17 в. наука стала откровенно нетелеологичной. Она не может ответить на вопрос, кем создан мир и для какой цели он существует, она даже не интересуется этим вопросом. Вместо этого она исходит в своей работе из предположения в существовании простой механической причинности – типа той, которая определяет движение бильярдных шаров. Причина определяет следствие. Следствие, таким образом, становится объяснимым, даже предсказуемым. Все, что необходимо – это полное знание законов, связывающих причину и следствие. Человеческий ум становится господином и инициатором всего происходящего, он тщательно планирует заранее любое возможное событие и может понимать и контролировать все происходящие процессы.

4.  Вера в прогресс. Готовясь к ожидающему их будущему люди были переполнены непоколебимой верой в себя и самонадеянностью. Они были хозяевами своей судьбы – эта вера взращивалась в них с детства, питаясь той историей, которую они изучали. Они были убеждены в том, что у них есть и умение, и воля, чтобы переделать мир по собственному плану. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

На словах речь шла о прогрессе и богатстве для всех, о большей безопасности и выгодах; в конечном счете, однако, дело заключалось не в выгодах и богатстве для всех, но во власти, ибо решающую роль здесь играл эгоизм. И поскольку религия более не предопределяла правильного, справедливого применения власти, последняя могла использоваться для общего блага, но столь же легко – и для блага тех, кто уже находился в привилегированном положении. В подлинно макиавелиевском стиле, целесообразность и выгода стали более важными, чем мораль, и люди могли безнаказанно эксплуатировать других.

5.  Утверждение, что научное знание основано на фактах, свободно от ценностных суждений и беспристрастно. Фактам противостоят оценки, основанные не на знании, но на мнении, на вере. Факты невозможно оспаривать; оценки, напротив, являются вопросом выбора или предпочтения. Религия была отнесена к сфере ценностей, поскольку она основывается на субъективных представлениях и мнениях и ее истинность не может быть доказана. Она отнесена в неофициальный мир частных мнений и отлучена от общезначимого мира фактов.

6.  Во время эпохи Просвещения считалось, что все проблемы были в принципе разрешимы. Человеческому уму не могли долго сопротивляться никакие неясности и пробелы в знаниях, никакие тайны. Перед человеком открывался безграничный простор. Наука рассматривалась как неисчерпаемый кладезь знаний. Ее рост был непрерывным, она все время двигалась вперед и вверх по мере увеличения запаса данных, полученных в результате наблюдений. Главное

7.  В эпоху Просвещения люди рассматривались как свободные, автономные индивидуумы.

кредо эпохи Просвещения заключалось в вере в человечество. Независимость человека и его свобода от обязательств перед обществом были возведены в ранг священного символа веры. «Не существует никаких абсолютов, абсолютна свобода».

Из этой точки зрения следовал вывод, что каждый человек должен предоставить другим людям жить так, как им нравится, думать и действовать так, как им угодно. Согласно этой философии «подлинно верующий человек – это настоящая опасность», не существует «иного врага, кроме человека, который не открыт для всего».

Просвещение и христианская вера

После наступления эпохи Просвещения христианство стало иным, чем прежде. Даже в тех случаях, когда оно сопротивлялось умонастроению, господствовавшему в эпоху Просвещения, оно подвергалось глубокому влиянию этого умонастроения.

1.  Разум стал в высшей степени важным даже в христианском богословии. Это не значит, что в предшествовавшие времена разум не играл никакой роли. Так, в святоотеческий период духовность и разумность шли рука об руку, поскольку считалось, что вера – это рассуждение религиозного ума. С эпохи Просвещения преобладающим стал другой вид разумности. Разум вытеснил веру в качестве исходной точки. Богословие отныне отличалось от других академических дисциплин лишь своим «объектом», а не методом или исходной точкой. В основном оно было сопоставимо с другими дисциплинами. В полностью антропоцентрическом ( Кант, Фейербах, Фрейд, Маркс, Дюркгейм) мире для Бога места не оставалось. Было очевидно, что политика, наука, общественный строй, экономика, искусство, философия, образование и т. д. должны развиваться лишь в соответствии с критериями, присущими самим этим сферам жизни. Людям надлежит верить в самих себя и в разум. Не было более никакой нужды в сильном Боге, который спасал бы людей от собственной слабости. Неизбежным следствием этого было представление, что религии предстояло постепенно умереть. Церковь и богословие отвечали на этот вызов различными (часто взаимоисключающими способами).

Первый ответ (осуществленный на практике Шлейермахером, пиетизмом и сторонниками евангельского возрождения) заключался в том, чтобы отделить религию от разума, отвести ей место в области человеческого чувства и переживаемого опыта и таким образом оградить ее от любых возможных атак со стороны присущей мировоззрению просветителей тенденции к «объективизации сознания».

Второй ответ заключался в приватизации религии. Религия отгораживает себе какую-то небольшую область в сфере общественной жизни, в основном же оказывается личным делом, так что остальная часть «общественной площади» остается «неприкрытой».

Третий ответ состоял в том, чтобы провозгласить само богословие наукой в просветительском смысле этого слова. Так, для некоторых Принстонских богословов 19 в. богословие было «божьей наукой», «величайшей из наук», превосходящей, именно как наука все прочие науки.

Четвертый ответ сводился к попытке религии установить свою гегемонию, создав «христианское общество», в котором христианство было бы официальной религией, а должностные лица, равно как и правительство, должны были бы придерживаться религиозных принципов и заповедей.

Пятый ответ заключался в принятии нерелигиозного, нехристианского сообщества. Люди теперь достигли совершеннолетия и должны, говоря словами Д. Бонхоффера, действовать так, как будто Бога нет. На всемирной конференции студентов-христиан в 1960 г. в Страсбурге Иоганн Хекендийк призвал участников приступить к радикальной десакрализации церкви и церковной деятельнсти. Среди североамериканских богословов стало распространяться богословие «смерти Бога». Данный ответ был в известном смысле модификацией деизма 17 в., который используя классический образ Бога, как часовщика, утверждал, что Бог дал миру первоначальный толчок, а затем предоставил ему идти своим собственным ходом. Такой взгляд, несомненно, устраивал рационалистов в гораздо большей степени, чем подход тех, кто пытался превратить Библию в первую научную книгу (третий ответ).

2.  Четкое разделение субъекта и объекта, проводившееся философией просветителей в естественных науках, стало осуществляться также и в богословии. Этому особенно способствовало то, что исследователи во все возрастающей степени осознавали различие между своей собственной исторической эпохой и теми временами, когда писались библейские тексты; по выражению Лессинга от прошлого нас отделяет «отвратительный ров». Существование этого рва с чрезвычайной ясностью проявилось в библеистике, где соотношение между библейскими текстами, как они воспринимались тогда, и их интерпретацией теперь стало главной проблемой по меньшей мере с конца 18 века. Подчеркивая непогрешимость Библии, протестантская ортодоксия попыталась защитить объективную истинность «чистой доктрины». За этим последовал пиетизм с его стремлением индивидуализировать, сделать личным восприятие Слова Божьего, затем – идеализм со своей попыткой рационалистического истолкования и, наконец, либерализм, который имел тенденцию релятивизировать Писание как чисто исторический документ, как принадлежащий далекому прошлому текст, который едва ли может иметь какое-то отношение к современным людям. Озабоченность герменевтикой, характерная для богословов начиная с Фридриха Шлейермахера (), подчеркивала ту дистанцию, которая обнаружилась между древним текстом и культурным контекстом, сформированным эпохой Просвещения. Они понимали, что больше не могут игнорировать «ров» и подходить к библейскому рассказу прямо и непосредственно, как это были склонны делать их предшественники. НО! Часто ученый исследовал и оценивал текст, но не обязательно подвергался исследованию и оценке текстом.

3.  Исключение из науки категории цели и замена цели прямой причинно-следственной связью в качестве ключевого принципа в понимании действительности стали еще одним аспектом мировоззрения просветителей, на котором основывались посягательства, серьезно задевшие богословскую мысль. Христианская вера неразрывно связана с телеологией, ее волнует вопрос «для чего?». Именно конечной целью нашей деятельности и тем, для чего мы существуем, и определяется смысл нашей жизни. В ньютоновской парадигме, однако, мир во все большей степени управлялся не целью, но закрытым для иных факторов циклическим причинно-следственным процессом. Веру в Бога заменило человеческое планирование. Для элемента неожиданности, для того, что человек не может спрогнозировать, оставалось мало места.

4.  Оптимизм философии прогресса, характерный для эпохи Просвещения в новом богословии и современной церкви. Как проявлялся:

-  в идее неминуемого торжества христианства здесь, на земле (могла проявляться в форме веры в скорое обращение в христианство всего мира);

-  христианство могло также рассматриваться как непреодолимая сила в процессе преобразования мира, искоренения нищеты и восстановлении всеобщей справедливости;

Для достижения указанных целей должно было оказаться достаточным распространение «христианского знания». Лейбниц, например, определял задачу церкви в мире как распространение христианства через науку, или знание). Считалось, что через знание, через просвещение и воспитание повсюду должны были распространиться христианская любовь и милосердие.

5.  Столь же серьезные последствия имело для богословия и проводившееся философией просветителей разграничение между фактом и оценкой. Терпимое мировоззрение эпохи Просвещения великодушно позволяло людям выбирать любые предпочтительные для них ценности из широкого набора вариантов, рассматривавшихся как равноправные. Логически неизбежным следствием такого подхода стало низведение христианства до положения одной из провинций обширной империи религиозной жизни. Различные религии всего лишь воплощали в себе различные ценности; каждая из них была частью грандиозной мозаики. Две различные «истины» или два различных «факта», два различных мнения об одной и той же «реальности» не могут «сосуществовать»; сосуществование же двух различных оценок является возможным.

Реакция религии на эту дихотомию между фактом и оценкой принимала различные формы, которые иногда, но не всегда оказывались взаимно исключающими друг друга. Одна из реакций заключалась в том, чтобы принять парадигму философии просветителей, перевернув ее при этом вверх дном: положения и догматы христианской веры были объявлены относящимися к категории «фактов», а не «оценок». «Если естественные науки занимаются фактами и законами природы, то богословие занимается фактами и принципами, содержащимися в Библии». (Чарльз Ходж, «Систематическое богословие», Принстон,1874 г.) «Библия – это сокровищница фактов» (Он же).

Другой ответ был в известном смысле противоположен первому. Но он также основывался на предпосылках, заданных философией просветителей. В этом случае верующий признавал, что религиозные вопросы касаются, скорее, оценок, чем фактов. Таким образом, факты и оценки покорно разводились во взаимно непересекающиеся области; наука и религия оказывались отнесенными к двум различным сферам. И, следуя подлинно платоновской традиции и манере, трансцендентальной, духовной и вечной реальности приписывалось превосходство над реальностью природной, осязаемо-материальной и преходящей. Чисто научная наука становилась ниже чисто религиозной религии. Восторженно принималось современное научное мировоззрение и в то же время провозглашалось, что сущность веры относится к такой сфере, о которой ни наука, ни история ничего сказать не могут.

6.  Положение о том, что все проблемы являются в принципе разрешимыми, исключало чудеса или любые другие виды необъяснимых событий. Галилей рассматривал физический мир как совершенную машину, будущие проявления которой могли бы стать прогнозируемыми и управляемыми при наличии полного знания того, как она работает. Все, что необходимо – это знание, достаточное для того, чтобы понимать и планировать события и обстоятельства и управлять ими. Там, где Бог еще принимался, Он превращался в «аварийного Бога». Нужда в Нем возникает лишь в самых крайних случаях, таких как рак или сходные с ним неизлечимые болезни. Шаг за шагом, однако, наше знание расширяется, пробелы заполняются, Бог оттесняется все дальше и дальше на задний план и становится все более и более ненужным, лишним.

7.  Ближайшим следствием убеждения в том, что каждый человек является свободным, автономным индивидуумом стало быстрое распространение безудержного индивидуализма в отношении выбора веры и истолкования Св. Писания.

Вызов эпохе Просвещения

Преодоление узкого рационализма.

Связанное с эпохой Просвещения узкое понимание рациональности не воспринимается более в постсовременный период как надежный краеугольный камень для построения жизни. Одним из способов его преодоления является признание того факта, что язык не может быть абсолютно точным, что невозможно дать конечные «определения» ни научными законам, ни богословским истинам. Считается, что наука и богословие не «доказывают», но «исследуют». Такое признание ведет к переоценке роли метафоры, мифа, аналогии и тому подобного и новому пониманию смысла тайны и иносказания. Распространенным становится мнение, что основные доктрины традиционного христианства могут выражаться только в форме метафоры, любые попытки выйти за ее рамки и логически «объяснить» эти доктрины «отдают душком интеллектуального разложения». Еще в древности, отцы церкви часто объявляли еретиками именно тех, кто заявлял о своем «познании Бога посредством человеческого разума».

Сегодня реабилитируются такие понятия, как метафора, символ, ритуал, знамение и миф, которые долгое время подвергались осмеянию со стороны тех, кого интересует только «точное» выражение рационализма. Они образуют формы, которые синтезируют и интегрируют ум и волю, они не только воздействуют на ум человека и его представления, не только наполняют дела целью, но и трогают сердце. Повсеместно наблюдается подъем интереса к «повествовательному богословию», «к богословию в виде истории» и к другим несхематизированным формам богословия.

В таком образе мышления и в его проявлениях нет ничего иррационального или антирационального. Узконаучные представления сковывают человеческую мысль так, как этого не делала ни одна авторитарная система верований в прошлом, «они не ставят целей для большинства наших жизненных устремлений … заставляют облекать их в совершенно нелепые формы» (Поланьи). По словам Григория Назианзина, лучший богослов – не тот, который может дать полное логическое описание своей темы, а тот, который может лучше «соединить образ Истины и его отражение» и тем самым выходит за рамки узкого рационализма.

Преодоление схемы субъект-объект

Ныне признается тот факт, что культура эпохи Просвещения извратила гуманизм и природу, причем не только в частностях, но и в целом. Провозглашается необходимость снова воспринимать себя как детей матери-земли, как братьев и сестер других людей. Признается также то, что постсовременному человеку надо научиться мыслить холистически, а не аналитически, уделять внимание близости, а не разобщенности, порвать с дуализмом ума и тела, субъекта и объекта, достичь симбиоза. Реальность определяется как Божье царство, находящееся в полемическом противостоянии с замкнутой системой этого мира.

Новое значение телеологии

Для богословия отсутствие телеологии означало мышление по исключительно постмилленаристской схеме, согласно которой мир будет постепенно изменяться к лучшему вплоть до того почти неуловимого момента, когда на земле наступит Божье царство.

Однако к концу 19 века и более явно в 20 веке произошел решительный сдвиг от неэсхатологического к эсхатологическому богословию. Он знаменовал коренной разрыв с представлением, что все поддается прогнозированию и последовательно вытекает из определенных законов или непреложных абсолютов. Вновь обрела силу категория непредвиденного и непредсказуемого. Понятие об изменяемости – вера в то, что все может быть иначе, что необязательно жить по старым установленным схемам, что все происходит не в соответствии с неизменными причинно-следственными законами, - вновь стало признанной богословской и социологической категорией. Понятия о покаянии и обращении, о видении, об ответственности, о пересмотре старых взглядов и представлений, до этого долгое время подавлявшиеся логикой окостенелого причинно-следственного мышления, вновь вышли на свободу, вдохновляя людей, потерявших надежду и придавая новый смысл христианской миссии.

Вызов мышлению категориями прогресса

Проект колониальной экспансии был в значительной мере вызван к жизни верой в прогресс эпохи Просвещения. А вот политика «благотворительного колониализма» явилась результатом деятельности христианских миссионеров. То же относится к проекту развития.

60 годы – «секулярное десятилетие» - стали также периодом активного выполнения планов развития, как правительственных, так и церковных. Развитие решает проблемы Третьего мира! В воздухе витал оптимизм. Считалось, например, что Латинская Америка находится на пороге новой эпохи, когда люди будут постепенно приобретать все большую власть над природой.

Но в социальном и экономическом плане результаты развития часто были катастрофическими. Со всей очевидностью проявился факт, что применение технологии – не просто дело техники, глубокое влияние на нее оказывают связанные с этим социальные и религиозные предрасположенности. Развитие стало не новым призывом к миру, а очередным выражением эксплуатации. Низкое развитие оказалось не промежуточным этапом на пути развития, а его следствием. Результат такого подхода стал не просто плачевным, а катастрофическим. «Технологические гуманисты» оказались неправы по всем статьям. Противник не природа и невежество в области технологического ноу-хау, а та структура человеческой души, которая эксплуатирует и разрушает человеческое достоинство других людей.

Итак, предложена новая модель. Проблема не в противоречии между отсталостью и современностью, а во взаимосвязи между зависимостью и освобождением. Справедливости можно достигнуть не переливанием состояния от богатого к бедному, а ниспровержением существующей международной системы.

Рамки веры

Коренное разграничение между фактами и оценками стало рушиться. Выяснилось, что невозможно наблюдать реальность, в определенном смысле не изменяя ее. По словам Поланьи, любой акт познания включает в себя оценку. Вопрос до крайности усложняется тем, что современная наука вложила в руки людей доселе немыслимые силы, которые ни в коей мере нельзя рассматривать как нейтральные или не требующие оценки и к использованию которых люди совершенно не подготовлены. Объективизм полностью сфальсифицировал понятие истины.

Теперь мы знаем, что голых фактов не существует, есть только истолкованные факты, и что истолкование обусловливается системой представлений ученого, в значительной мере зависящей от социальных и культурных условий. В этом отношении показательна роль идеологии на Западе. Все крупные идеологии 20 века – марксизм, фашизм, капитализм обязаны своим происхождением науке в духе идей Просвещения. Идеологии присуще выставлять себя под личиной науки и взывать к объективному разуму. Идеологии используют все приемы науки, чтобы убедить людей в своей объективной истинности.

Несмотря на свои притязания на научность, идеологии на практике действуют как религии. Они – опиум для интеллектуалов.

Объективность, как она обычно понимается применительно к точным наукам, оказалась иллюзией и лжеидеалом. Объективистские рамки оказали калечащее влияние на человеческий ум. «Всяческая истина является внешним полюсом веры, и разрушение веры означает отрицание истины» (Поланьи). В качестве исходного пункта научного исследования теперь предлагается изречение Августина – если вы не верите, то не понимаете (nisi credideritis non inteligitis).

Поланьи отстаивает приоритет приверженности, «внутреннего» или «личного знания» над «объективным» знанием, знанием, не зависящим от получающего его субъекта. Никто не свободен от приверженности. Пока человек живет и думает в рамках данной парадигмы, эта парадигма дает ему систему представлений, согласно которой истолковываются проявления реальности. Парадигма может быть определенным научным мировоззрением, религией или идеологией, в любом случае концептуальные рамки имеют почти всеобъемлющую толковательную силу. Только тогда, когда человек теряет веру в данную систему представлений, ее воздействие начинает казаться ему чрезмерным и обманчивым. Поланьи показывает, что мировоззрение человека не обязательно соответствует «истине». На деле оно может оказаться Большой Ложью. Но оно все равно остается в его глазах «неодолимо убедительным», поскольку отметает все существующие аргументы и доказательства, обращая их в свою пользу.

Умеренный оптимизм

Наряду с другими составляющими просветительского мировоззрения все большему сомнению подвергается представление о принципиальной возможности решения всех проблем. Ведь практически все великие программы Запада у себя дома и в Третьем мире потерпели жалкое поражение. Настал момент, когда христианская церковь и христианское миссионерство могут предложить свое видение Божьего Царства – не как журавля в небе, а как эсхатологическую реальность, на которую падают его лучи, хоть и незаметные в нашем убогом настоящем, но все же освещающие и придающие ему смысл.

Взаимозависимость

Так называемая открытость современного либерализма на деле означает, что люди не принимают своих ближних всерьез – фактически, они в них не нуждаются. Из этого следует, что индивидуумы перестали принимать всерьез и самих себя и что, несмотря на свободу верить и действовать по своему усмотрению, они утеряли всякую веру вообще и проводят время «в исступленной работе и исступленных играх, чтобы уйти от реальности и не видеть пропасти. Они слишком самоуверенны, чтобы признать и воспринять свои религиозные корни, слишком интеллигентны, чтобы поддаться обману какой-либо иррациональной идеологии, поэтому естественный выход для них – нигилизм.

Современный человек начинает осознавать бесперспективность автономии и безудержной свободы. Возникает потребность в сообществе, которое позволило бы ему не потерять идентичность и в то же время даровало бы ему чувство принадлежности к человеческой семье. И здесь – Церковь.