Разговоры в учительской, слышанные Толей Апраксиным лично

РАЗГОВОРЫ В УЧИТЕЛЬСКОЙ,

слышанные Толей Апраксиным лично

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Андрей Петрович – директор школы

Ольга Николаевна – преподаватель английского языка

Роза Абрамовна – математик

Игорь Алексеевич – преподаватель физкультуры

Нина Александровна – историк

Семён Антонович – биолог

Фёдор Фёдорович – преподаватель литературы

Олег Сергеевич – преподаватель литературы

Галина Андреевна – учительница в начальной школе

Ирина Борисовна – практикантка

Борис Григорьевич – завхоз

Аня – техничка

Врач «Скорой помощи»

Толя Апраксин, 7 класс

Дудыльченко, 7 класс

Коля Тарутин, 8 класс

Серёжа Грудкин, 6 класс

Сеня Иванушкин, 5 класс

Варя, 10 класс

Блындин, 10 класс

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Учительская комната в школе. Длинный крытый зелёной скатертью стол. Вчерашние цветы на столе. Стопки тетрадей, книги. В беспорядке стулья. Потёртый кожаный диван у стены. Расписание уроков, доска объявлений с наклеенными вкривь и вкось бумажками, географические карты на гвозде. Одинокий глобус на полу. Письменный стол, выделяющийся своей ухоженностью. Дверь в кабинет директора. Она полуоткрыта. Видны строительные леса, на которых заляпанное известью ведро. Аня, стоя на подоконнике, моет стёкла. Телефонный звонок.

АНЯ (подошла к телефону): Да? Школа. Андрея Петровича нет. И Бориса Григорьевича тоже. На базе, шкафы получает. Техничка говорит. Сейчас запишу. (Взяла карандаш, бумагу). Говорите. Опять маляров нет? Какое нам до других объектов дело? Грязь надоело возить, и Андрей Петрович без кабинета. Сам он никогда не скажет. Передам, передам. (Повесила трубку, кричит в коридор). Ритка, слышишь?

ГОЛОС: Слышу.

АНЯ: Маляров опять не будет. Пользуются, что на интеллигентного человека напали.

ГОЛОС: Нахалы.

Аня забралась вновь на подоконник. Телефонный звонок.

АНЯ (спустилась, взяла трубку): Да? Школа… Анюта, да. А вы откуда знаете? Ой, Фёдор Фёдорович, здравствуйте! Честное слово, не узнала. Никого пока, одна я. Конечно, приходите. (Повесила трубку). Слышишь, Ритка, Фёдор Фёдорович звонил, уволили которого. Голос грустный такой.

ГОЛОС: Чего ж весёлого. Задачку решила?

АНЯ: Нет, а ты?

ГОЛОС: Своих попроси.

АНЯ: Ладно. (Продолжает уборку).

Дверь распахнулась, показалась Нина Александровна и Апраксин, который идёт нехотя, придерживая ладонью синяк под глазом.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Входи, Апраксин, входи, не стесняйся.

АПРАКСИН: Кто стесняется-то?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Извини. Стеснительность по нынешним временам редкость. Дефицит.

АПРАКСИН: Стесняешься – плохо, не стесняешься – плохо.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Он ещё рассуждает.

АНЯ: Здравствуйте, Нина Александровна.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Здравствуй, Анюта. Красавца видела?

АНЯ: Знакомая личность. Кто его так разрисовал?

АПРАКСИН: Столкнулись мы, он лбом, и я лбом…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Трогательно, не правда ли? Из непосвященного слезу выжмет. Нет, милый, ты мне всё выложишь, до донышка. Иду по коридору – выкатываются под ноги Апраксин, Дудыльченко, Тарутин из восьмого, ещё парочка друзей-приятелей, злые, красные. Нагибаюсь – лежит Тима Песков и, знаешь, не плачет уже, а лицо в ладони уткнул и скулит по-собачьи.

АНЯ: Изверги.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (Апраксину): Думаешь, не догадываюсь, за что вы его?

АПРАКСИН: Не за что, а за кого.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Фёдор Фёдорович такое бы не допустил! Если б он хоть глазком видел, как вы тут его именем расправляетесь, взял бы каждого в отдельности… Боже, и кому это увольнение на пользу? Школа ходуном ходит, бунты, ревкомы. Скорей бы к какому-нибудь берегу пристать.

АНЯ: Он звонил, придёт сегодня.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Посмотрит на своих заступничков. И кто, по-твоему, заводит? Тарутин, Апраксин, а на подвывке Дудыльченко.

АПРАКСИН: Опять Апраксин.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Не опять, а лишь там, где безобразие. На олимпиаде по истории тебя с фонарём не сыщешь.

АПРАКСИН: Засыпаться могу.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (рассмеялась): Вот как? А я думала, боишься со своими двойками неожиданное открытие сделать. Раз ты остроумный такой, я тебя тоже кое-чем развлеку. (Открыла сумочку, достала нож, протянула Апраксину). Твой?

АНЯ: Нож?!

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Не простой, а варварский, самодельный. Где они их только добывают?

АНЯ: Из напильников делают. У мужа на работе одного с таким в проходной задержали.

АПРАКСИН: Не мой он, Нина Александровна, честное слово. Я его и в глаза не видел.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: На том самом месте подобрала, минуту назад.

АПРАКСИН: Мало ли что в школе валяется? Всё Апраксина?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Не прибедняйся. Выверни карманы.

АПРАКСИН: Нина Александровна…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Уговаривать долго не буду. Сама выверну.

АПРАКСИН: Пожалуйста. (Выворачивает карманы, складывая на стол содержимое: огрызок карандаша, ластик, носовой платок, сигареты, жевательную резинку).

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (заинтересовалась резинкой): Что за диковина?

АПРАКСИН: Жевательная резинка, польская.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Никогда не пробовала.

АПРАКСИН: Барахло. (Зажав что-то в кулаке, быстро вынул руку из одного кармана и сунул в другой).

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Без фокусов, Апраксин.

АПРАКСИН: Чепуха там всякая.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Представляю себе эту чепуху. Показывай.

Апраксин разжал кулак – на ладони велосипедный звонок.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (растерянно): Велосипедный звонок?

АПРАКСИН: Звонок велосипедный.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Зачем?

Апраксин пожал плечами.

Плечами ты уже пожимал. Объясни членораздельно, зачем тебе, здоровому четырнадцатилетнему парню, велосипедный звонок?

АПРАКСИН: Звонить.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Где?

АПРАКСИН: Везде.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Забирай свой хлам! Пойми этих акселератов. То ножи по карманам прячут, то звонки велосипедные.

АПРАКСИН: Нина Александровна, не прятал я, не мой он.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Сознаешься ты, как же. Хватит. Когда я просила тебя родителей привести?

АПРАКСИН: Виноват я, что они в разные смены? То один в утро, другой в вечер, то другой в утро, один в вечер.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Устала я, понимаешь, Толя, устала. Ругать тебя, убеждать тебя и в утро и в вечер. Лопнуло терпение. Отцу на работу позвоню. Пусть приезжает и любуется на своё чадо. Может, он, наконец, выяснит, откуда у его сына такие весёлые игрушки… Аня, повязку не видела?

АНЯ: Дежурите?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: В нашем царстве всё кувырком. Грязи по колено. (На стену, где высоко на гвозде – повязка). Что за шутки идиотские? Не иначе, Игорь постарался. Кто вчера дежурил? (Открыла журнал). Так и есть, Игорь Алексеевич. Жизнь у этих физкультурников! Тут не знаешь, что через минуту случится, а они забавляются.

Апраксин подпрыгнул, достал повязку, из которой выпала записка.

Спасибо. (Прочла записку, в раздражении порвала). Циркач.

АНЯ: Он приятный.

АПРАКСИН: Мне идти на пост?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Никаких постов. Знаю я, куда ты рвёшься. Новую кашу заваривать? Тебя выпустишь, а потом кого-нибудь без глаза приведут? Мне ещё поножовщины в школе не хватало. Пока родители не придут, здесь твой пост. И чтоб никуда ни шагу. Присмотри, Аня. А нож я директору передам. (Ушла).

АНЯ (подошла со шваброй): Ноги прими… Балбес ты. Тряпку выжми.

АПРАКСИН: Можно. (Отжимает тряпку в ведро).

.

АНЯ: Андрей Петрович, здравствуйте!

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Доброе утро, Анюта. Как жизнь? Малыш как?

АНЯ: Поправляется. Муж сидит, пока в отпуске.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: На учебном фронте всё нормально?

АНЯ: Задачку не решила. Забыла объём призмы, хоть плачь.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не беда. Розу Абрамовну уговори, она твою призму вмиг разделает.

АНЯ (на Апраксина): Гость у нас.

АПРАКСИН: Здравствуйте, Андрей Петрович.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Здравствуй. Ты, говорят, транзистор на химию принёс? Моцартом Степана Яковлевича глушил? Повезло человеку. Моцарт композитор камерный, негромкий. Ты ведь мог и Берлиоза врубить. Не врубил, пожалел старика. Чуткий ты, Апраксин, внимательный. (Посерьёзнел, достал из кармана «трофейный» нож).

АПРАКСИН: Передали уже.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Обрадовали.

АПРАКСИН: Не ношу я их, Андрей Петрович. Если б мой, сказал бы. Не верите – милицию вызывайте. Отпечатки пальцев возьмут или с собакой приедут. Она уж не соврёт.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Только и забот у собаки, что тебя обнюхивать.

АНЯ: Андрей Петрович, я их как облупленных знаю. Не похоже на Апраксина. Драку затеять или схулиганить по мелочи – тут он первый, а нож не возьмёт. Мягкий он.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Выясним. (Заглянул в кабинет). Как наш кабинет поживает?

АНЯ: Стройконтора звонила, маляров не дают. На шею сели.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Снимем. Борис Григорьевич не появлялся?

АНЯ: Шкафы возит.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (сел за письменный стол, нож положил в ящик, перевернул листок календаря). Итак, тринадцатое ноября, вторник…

Открылась дверь – на пороге Ольга Николаевна с букетом цветов.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Доброе утро!

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Здравствуйте, Оленька.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Опять среди нас?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Маляры подводят.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Ох, маляры, маляры… (Подошла к вазе с цветами). Аня, смените воду, я новые поставлю.

Аня взяла вазу, вышла.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Что у вас сегодня?

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Старость подкрадывается, Андрей Петрович. Позавчера выпускной бал, вчера – диплом, а сегодня – тридцать, как одна копеечка.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (подошёл к ней, обнял за плечи): Что пожелать вам, милая Оля? Когда три года назад вас к нам прислали, откровенно скажу, побаивался. Красоты вашей боялся, молодости. Нелегко красивой женщине, обходя земные радости, сознательно отдавать себя тяготам нашей профессии.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Не боитесь больше?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Я благодарен вам, дорогой мой союзник, за тот умный праздник, в который вы превращаете ребячью жизнь. По крупицам собирал я эту школу и, как всякий нормальный эгоист, со страхом жду момента, когда явится в вашу жизнь тот, против которого мы все бессильны.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Пожалуй, с принцем я уже опоздала.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Принц вам и не нужен. Вы умеете светиться изнутри и непременно одарите этим светом другую жизнь. Пусть он только никогда не гаснет.

Вошла Аня, поставила вазу с цветами. Постепенно заканчивает уборку, уходит.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (заметила в углу Апраксина): О, май диа френд Апраксин!

АПРАКСИН: Здравствуйте, Ольга Николаевна.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: По-английски, пожалуйста.

АПРАКСИН: Гуд морнинг.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Мо-о-о-нинг. Язык к нёбу. Вай а ю хиа?

АПРАКСИН: Столкнулись мы.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: С кем?

АПРАКСИН: А вы про что спрашиваете?

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Дожили. Вай а ю хиа? Какими судьбами здесь, говорю.

АПРАКСИН: Родителей вызывают.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (подсела к директорскому столу): Андрей Петрович, в седьмом «б» контрольная. Что с Пахомовым делать, ума не приложу. Он где-то на уровне пятого класса. Я и дополнительно занималась, и Шишкину прикрепляла – ничего не помогает. Помните, мы монтаж на английском приготовили? Дала ему простенькое стихотворение, думала, хоть на сцене образумится, так он его по-русски отбарабанил. Что ему в четверти выводить?

, высокая, полная, говорит басом.

В руках набитая тетрадями сумка.

РОЗА АБРАМОВНА (с порога): Выводи тройку. Оценка государственная. Всеми уважаемая. Здравствуйте, товарищи. (Плюхнулась на диван).

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Всё шутите, Роза Абрамовна.

РОЗА АБРАМОВНА: В нашем деле, милочка, без этого пропадёшь. Ты бы, Андрей Петрович, надбавку выхлопотал за вредность. Груз видал какой? Еле добралась. О Пахомове речь?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: О нём.

РОЗА АБРАМОВНА: Я Пахомова за версту чую. Жалко парня. Хороший он, добрый. Руки золотые. Такую мне шкатулку смастерил – прелесть. Зачем его образованием мучить? Из него бы отличный токарь вышел, или пекарь, или ещё кто. Самому радость и обществу польза.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Восьмилетку кончит – уйдёт.

РОЗА АБРАМОВНА: Как бы не так. Мать педиатр, отец на железной дороге шишка какая-то. Десятилетку – и никаких. Затюкают парня. (Заметила Апраксина). Давно не виделись. Здравствуй, Апраксин.

АПРАКСИН: Здравствуйте, Роза Абрамовна.

РОЗА АБРАМОВНА: Решил в наш коллектив влиться?

АПРАКСИН: Поставили.

РОЗА АБРАМОВНА: Дело дали?

АПРАКСИН: Думать.

РОЗА АБРАМОВНА: Редкое занятие. Я тебя, пожалуй, попробую пристроить. (Вручила ему сумку). Здесь десятые, девятые и восьмые вперемешку. Будь добр, разложи по классам. (Склонилась над столом, тихо). Андрей, я вчера Фёдора Фёдоровича встретила. Разговаривали мы спокойно, в пределах, как говорится, правил, но должна тебе сказать: оружия он не сложил. Считает себя несправедливо обиженным, и надо быть готовыми ко всему.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Кем ты меня иногда величаешь? Мягкотелым интеллигентом, если не ошибаюсь?

РОЗА АБРАМОВНА: Любя, Андрей.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Когда двадцать лет назад мы с тобой впервые перешагнули порог этой комнаты, разве не о своей школе мы мечтали? Мы хотели построить дом, где каждый, самый незаметный, будет жить спокойно и свободно, открывая лучшее в себе и не боясь тычка в бок или унижения словом. Мы добились главного – доверия своих учеников. Спекулировать им или использовать его не по назначению – преступно. Не я уволил Фёдора Фёдоровича – время. Я только подписал приказ.

РОЗА АБРАМОВНА: Объясни это ребятам.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Тарутинцы бьются не на жизнь, а на смерть.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Люди они разумные, поймут. Тем более, что сегодня к ним придёт новый, совсем другой человек.

РОЗА АБРАМОВНА: Кто?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Пусть это будет для тебя сюрпризом.

, подтянутый, стройный,

в модной спортивной куртке.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Общий привет! Здравствуйте, Андрей Петрович! Оленька, целую ручки!

РОЗА АБРАМОВНА: Вот те на. Андрею Петровичу – здравствуйте, Оленьке ручки целует, а нам с Апраксиным общий привет.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Вам, Роза Абрамовна, почёт и уважение. Оля, вы сегодня удивительны.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (смущённо глянула в сторону Апраксина): Игорь Алексеевич…

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: А что особенного? Думаю, Апраксин и сам об этом догадывался. Анатолий, учительница может быть прекрасной?

АПРАКСИН: Не знаю.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Увиливаешь.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Игорь…

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Дай ему посмотреть на свою англичанку со стороны, в нормальной обстановке. или нет?

АПРАКСИН: Ничего.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: По утрам она всегда такая. Советую взглянуть на неё в конце рабочего дня, после общения с вашей высокоинтеллектуальной братией. Прыгаем сегодня, дружище. Надеюсь, мышцы собраны, нога пружинит и суставы не скрипят при ходьбе? Если всё пойдёт, как задумали, пущу тебя на рекорд.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: С рекордом придётся повременить.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ (внимательно всех оглядел): Подводишь, брат. Вместо того, чтобы стремиться к вершинам, заставляешь опекать себя подобным образом. Жаль.

Дверь скрипнула, и вошёл Семён Антонович, человек робкий,

с постоянно извиняющейся улыбкой на губах. Поздоровался

и прошёл к полке с журналами.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Что нового в биологии, Семён Антонович?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ (улыбнулся вопросу Игоря): Роза Абрамовна, журнальчик мой не попадался? Помню, положил, но куда?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Примите мои соболезнования.

РОЗА АБРАМОВНА: Перестаньте, Игорь.

.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Здравствуйте, кого не видела. (Тихо). Игорь, что за глупости?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Нашла?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Как дитя малое.

РОЗА АБРАМОВНА: Ниночка, я твоего воспитанника к делу приставила, не возражаешь?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Времени у него достаточно.

АПРАКСИН: Роза Абрамовна, разложил.

РОЗА АБРАМОВНА: Золотой парень. Свободен. Иди, думай о жизни.

Дверь распахнулась – появился Борис Григорьевич.

За ним двое парней тащат шкаф.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Правей, правей… Заводи, Блындин, заводи! Голова у тебя где? Дверь свернёте. Здесь ставьте.

Ребята уходят.

Каторга, не работа. Шкафов не добиться. Машин нет, грузчиков нет, всё на своём горбу. Андрей Петрович, плафоны третий месяц выбиваю…

Доносится мерный гул школы. То и дело входят и выходят ребята,

уносят тетради, карты. Чуть не сбив Розу Абрамовну с ног,

влетел Дудыльченко.

РОЗА АБРАМОВНА: Не убей старуху, Дудыльченко!

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Ой, здравствуйте, Роза Абрамовна!

РОЗА АБРАМОВНА: Ой, здравствуй, деточка. Зачем пожаловал?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Карту мне восемнадцатого века.

РОЗА АБРАМОВНА: Выбирай, болезный.

ДУДЫЛЬЧЕНКО (подошёл к картам, около которых в углу Апраксин): Влип? Говорил, за мной держись, а ты ей прямо в лапы. Нина тётка железная, застукает – хорошего не жди.

АПРАКСИН: Переживём. (Сунул ему пачку сигарет). Спрячь. Как там?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Держимся. Тарутин привет передавал.

АПРАКСИН: Песков где?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: В классе. Думали, сбежит, папашу приволокёт разбираться, а он сидит. Наглый вообще.

АПРАКСИН: Сегодня нового пришлют.

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Вместо Фёдора Фёдоровича? Встретим. Тарутин просил, что интересное здесь услышишь, через меня передавать.

АПРАКСИН: Знаю.

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Нож у директора?

АПРАКСИН: В столе.

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Начнут теперь доискиваться, по одному таскать.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Восемнадцатый век потерял, Дудыльченко?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: С другом поговорить нельзя? (Апраксину). На перемене бутерброд притащу. Не дрейфь. (Убежал).

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ (у телефона): Товарищи, дорогие, не шумите. Невозможно работать, понимаешь… Алло, алло, мне Шитикова. Товарищ Шитиков? Якименко говорит из двести двенадцатой. Как с плафонами? Что значит, подождите? У меня дети впотьмах учатся. Какой Макаренко? Да вы что, в самом деле! (Бессильно опустил трубку). Андрей Петрович, увольте. Я ему про плафоны, а он мне про Макаренко. Макаренко, мол, без света воспитывал, а люди получились.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (взял трубку): Слушайте вы там, шут гороховый! О том, какие у нас люди получаются, не вам судить. Мы своё дело плохо ли, хорошо ли делаем, а вот вы о своём забыли. Извольте заниматься своим департаментом и поменьше иронизируйте. Что? Миронов говорит. Извиняться передо мной нечего. (Повесил трубку). Эрудит. Макаренко вспомнил. Когда Макаренко пороги обивал, Шитиков такой вот над ним потешался, а теперь – нате вам…

РОЗА АБРАМОВНА: Береги здоровье.

Стук в дверь. , хрупкий

молодой человек.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Разрешите? (Пошёл навстречу директору). Здравствуйте, Андрей Петрович.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Здравствуйте. Знакомьтесь, товарищи. Олег Сергеевич, наш новый литератор.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Вместо Фёдора Фёдоровича?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Вместо Фёдора Фёдоровича. Университет окончил с отличием и вот… Прошу любить и жаловать.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Молодой специалист.

РОЗА АБРАМОВНА (до этой минуты она пристально вглядывалась в Олега Сергеевича, будто припоминая что-то, и вдруг так и подалась к нему): Олежка? Бог мой! Трубников!

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Он самый, Роза Абрамовна.

РОЗА АБРАМОВНА: Что же ты молчал, Андрей? Я всё думаю, о каком таком пополнении речь.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Обещанный сюрприз.

РОЗА АБРАМОВНА: Узнаёшь, Семён?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Смотрю и глазам не верю.

РОЗА АБРАМОВНА: Сергеевич… Да, какой солидный, в очках, при галстуке.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Если помнишь, он всегда был предельно аккуратен и подтянут.

РОЗА АБРАМОВНА: Это он в последние годы вытянулся, а был маленький, щупленький, брючки наглажены – мальчик с выставки, да и только. Знаете, как мы с ним познакомились? В каком классе было?

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Во втором.

РОЗА АБРАМОВНА: Выхожу из школы, слышу, рыдает кто-то. Гляжу. Стоит у входа крохотуля, к водосточной трубе прижался, лица нет, одни слёзы. Что, спрашиваю, деточка, пригорюнился? Мама, говорит, не пришла, а я дороги домой не знаю. И вот на тебе – литератор. Возвращаются птенцы, соскучились. Женат?

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Сыну почти три месяца.

РОЗА АБРАМОВНА: Кто она?

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Небезызвестная вам Кислицына.

РОЗА АБРАМОВНА: Ленка Кислицына? Вы же постоянно конфликтовали, она тебя на каждом собрании чистила.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: До сих пор чистит.

РОЗА АБРАМОВНА: Хотя нет, вру. Симптомы были. Цапаются, цапаются, потом она на него как глянет, и в этом взгляде такая женщина и такое простое, освященное тысячелетиями решение его судьбы, что уже к десятому классу было ясно, насколько он обречён.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Всем от неё привет, а перед вами, Семён Антонович, просила особо извиниться за выпущенную из живого уголка змею.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Что вы, что вы… Поклон ей и прощение всех грехов.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Наверное, ночь не спали?

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Если бы одну.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Знакомо. От страха я на самом первом уроке тему забыла. Стою у доски и думаю: Боженька, если Ты есть, подскажи. Ребята рассказывали, я пять минут сверлила каждого взглядом, чем напугала их до смерти.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Главное, с первой минуты зажать их в кулак. Если сумеете, конечно. Успеете – ваша взяла, растеряетесь – сядут и поедут.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Ниночка у нас старый волк.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Начало мне другим представлялось. Хотелось посидеть, поговорить, посмотреть друг на друга. Может быть, почитать стихи. Увидеть их естественными, ненапряжёнными и, главное, каждого в отдельности.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (усмехнулась): Ну-ну, рассматривайте.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Смею заметить, Олег Сергеевич, я с Ниной Александровной до некоторой степени согласен. Вот я, рядовой, как говорится, сеятель на ниве народного просвещения. О чём грезил в пору юности? Приду, мол, я, Семён Барановский, к детям, скажу им доброе слово, и будем мы жить во взаимной любви и согласии. Пришёл. Распахнутый, как говорится, настежь. В вашем, заметьте, возрасте и с вашим настроем.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Разве мы не платили вам любовью, Семён Антонович? Вспомните Амазонию.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Амазония лишь счастливый эпизод, Олег. Остальное – тускло, серо, буднично. Дети существа странные и, я бы сказал, неблагодарные. Что им наши благие порывы, грёзы, ночные бдения? Тьфу, не больше. И не потому, что жестоки, нет, а потому, что понять нас не могут. Да и не до нас им, у них свой мир. Поначалу недоумеваешь, потом раздражаешься, наконец, озлишься и станет жизнь пустой и безразличной. Учтите это обстоятельство.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Запугал, Семён Антонович, человека, совсем запугал. Нас, Олег, слушать можно, но осторожно. Ситуация с восьмым «б» тебе известна. А боль у каждого своя.

Звонок на урок.

РОЗА АБРАМОВНА: Боюсь я за тебя. С первого дня да в такую драчку.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не оплакивай раньше времени. Он сам настоял. Готов? Идём. Я тебя представлю.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Удачи вам.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Пусть ваши грёзы сбудутся.

Все, кроме Нины Александровны, Игоря Алексеевича и Апраксина уходят.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Жидковат, не находишь? Подобные рассуждения хороши для зачёта по педагогике, с тарутинцами они не пройдут. Хоть он и директорский протеже, а до Фёдора Фёдоровича ему далеко.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Я не большой поклонник Фёдора Фёдоровича, ты знаешь.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: А я уважаю силу. Во всём, учти. (Апраксину). Носа отсюда не смей высовывать.

Ушли. Апраксин один. Телефонный звонок.

АПРАКСИН (у телефона): Да… Андрей Петрович на уроке. Записать? Могу. (Отыскивает карандаш, бумагу, пишет). «Пятнадцатого в институте усовершенствования лекция «Влияние среды на формирование…» Формирование или фармирование? Кто говорит? Апраксин говорит. Нет, не товарищ, стою здесь. Формирование? «…формирование личности подростка». Всё? Замётано. В смысле – передам. (Повесил трубку).

, практикантка.

ИРИНА БОРИСОВНА: Звонок был?

АПРАКСИН: Давно.

ИРИНА БОРИСОВНА: Кошмар. Опоздала.

АПРАКСИН: На практике, да?

ИРИНА БОРИСОВНА: К несчастью.

АПРАКСИН: Вас тоже ругают?

ИРИНА БОРИСОВНА (у расписания): Почище вас.

АПРАКСИН: А как вас зовут?

ИРИНА БОРИСОВНА: Ирина Борисовна.

АПРАКСИН: А меня Анатолий Юрьевич.

ИРИНА БОРИСОВНА: Пятые на третьем?

АПРАКСИН: На втором.

ИРИНА БОРИСОВНА (убегая): Кошмар.

Привычным жестом распахнув дверь, вошёл Фёдор Фёдорович.

Апраксин, радостный, бросился ему навстречу.

АПРАКСИН: Фёдор Фёдорович!

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ (пожимая ему руку): Привет, Апраксин, привет! Прохлаждаешься?

АПРАКСИН: Поставили.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Хороши методы.

АПРАКСИН: Долго вы не приходили, Фёдор Фёдорович.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Зачем? Мне приходить – только сердце рвать. Забежал вот по делу. Директор в школе?

АПРАКСИН: На уроке.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ (устраиваясь на диване): Мы люди не гордые, подождём. Ну, как тут без меня? Помните Фёдора Фёдоровича или думать забыли?

АПРАКСИН: Ещё как помним. Из-за вас тут такое творится! Думаете, что я здесь стою-то?

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Любопытно.

АПРАКСИН: Тарутин Колька выступил и сказал…

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Тарутин? Никогда его особо не жаловал.

АПРАКСИН: Колька вообще ни кому не подлизывается, он за справедливость. А когда вас… случилось с вами, он ребят собрал и говорит: или добьёмся возвращения Фёдора Фёдоровича, или уйдём вместе с ним.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ (расхохотался): Чудаки-рыбаки. Лестно, конечно, не скрою, но, во-первых, я ещё не знаю, где якорь брошу, а во-вторых, никто вам не позволит.

АПРАКСИН: Больно мы спросим. Ваш восьмой подчиняется только ревкому, и учителя к ним, кроме Андрея Петровича, не ходят, боятся.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Песков как?

АПРАКСИН: Помалкивает.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Оказывается, его родители на меня грамоту настрочили, насчёт любимчиков и прочее. А какие у меня любимчики? Слюнтяев не любил и не люблю, верно. И тех, кто выше головы прыгнуть хочет.

АПРАКСИН: Мы ему тёмненькую делали.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Это вы бросьте. Как хотите, разбирайтесь, а кулачную самодеятельность прекратите. А то вы и меня под монастырь подведёте. Скажут, науськивает. Я тебе, Апраксин, так скажу. Раньше надо было кулаками махать, когда на Фёдора Фёдоровича напраслину возводили. Теперь дело решённое. Я себе пристань найду, а они повертятся. С вами как нужно? (Сжал кулак). Вот так. Пусть поищут.

АПРАКСИН: Пришёл уже. Олег Сергеевич.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Молодой?

АПРАКСИН: Молодой. Дрожит. Ребята ему покажут.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ (расхохотался): Представляю…

.

Доброго здоровья.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (прошёл за свой стол): Здравствуйте.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Решил навестить. Справки кое-какие нужны. (Подсел к столу). Позволите?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Пожалуйста.

АПРАКСИН: Андрей Петрович, у вас телефонограмма на столе.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Андрей Петрович, я понимаю, дело прошлое, но если уж мы свиделись… На педсовете в пылу полемики с водой иногда младенца выплеснешь. Люди мы горячие, наговорили друг другу достаточно, а понять охота. Восемь лет я сюда как часы, больничных старался не брать, чтоб программа не страдала. Литературу ученики мои знали, на экзаменах околесицы не несли, отвечали, как положено. И вдруг от ворот поворот. Неужели давно камень за пазухой прятали?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Толя, подойди, пожалуйста. (Дал ему несколько листов бумаги). Слетай к Капитолине Георгиевне, в канцелярию, пусть срочно отстукает.

Апраксин вышел.

Напрасно вы насчёт камня. Не склока нас развела и не личная распря, а неумолимое движение школы вперёд. Ничто так остро не реагирует на все изменения в мире, как школа. С первого до последнего этажа её будоражит новая книга, газетная статья, научное открытие. И мы не имеем права отмалчиваться, опускать долу глаза, потому что не успели что-то узнать, прочесть, осмыслить. Не имеем права оставаться вчерашними, когда наших учеников уже прочно держит сегодняшний день.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Увлекаетесь, дорогой директор. Если я буду за каждым вундеркиндом вприпрыжку бегать, да ещё в дискуссии с ним вступать, мне жизни не хватит. Роно с меня программу требует, а не спрашивает, что писал Хемингуэй своей бабушке.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Кому, простите?

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Шучу.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Кстати, сочинение Тимы Пескова, за которое вы единицу поставили, мы направили на городскую олимпиаду.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Где он про Экзюпери настрочил? Да не просто про Экзюпери, а с вывертом. Одно название чего стоит: «Философская концепция Экзюпери». Мне и то не выговорить. А что он, позвольте, в этих концепциях понимает?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Понимает, раз настрочил. И университетская комиссия, присудившая ему диплом второй степени, тоже понимает.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Мода, Андрей Петрович.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не мода, Фёдор Фёдорович, а желание знать. Знать, знать, знать – вот их сегодняшняя страсть, их прекрасная одержимость, которой надо гордиться, а не душить властью, вам данной.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Умников не терплю.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Потому и сделали Пескова всеобщим посмешищем?

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Посмешищем не делал, а на место поставил. Окончишь школу – выкручивай, сколько влезет, хоть на пупе вертись – земля-матушка всё видела и всё выдержит. А пока учишься – изволь. Ты мне материал дай, да так, чтобы от зубов отскакивало.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Под материалом программа подразумевается?

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: А вы против?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Зачем же. Но знаете, почему вы за неё держитесь? Не потому, что любите без памяти или верите в её непогрешимость, а потому, что сами за её пределы не часто заглядывали. Боитесь голым королём оказаться.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Вот он, гвоздь. Серый я, выходит. Одно неясно: как такого грубого, недалёкого учителя могли любить дети? Надеюсь, вы не станете отрицать, что они меня любили?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Ничего удивительного, Фёдор Фёдорович. Вы всегда требовали минимум, что определённую часть класса устраивало. К тому же вы и в поход с ними, и в футбол погонять, и анекдот рассказать при случае.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Осуждаете?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Каждый из нас выбирает свою манеру поведения.

Вернулся Апраксин, подал директору бумаги.

Спасибо.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Последняя просьба. Могу я с классом проститься?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не стоит. Ребята и без того кипят.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Другого ответа не ждал. Боитесь. Опасаетесь, что ваши слова насчёт минимума и прочего полетят вверх тормашками.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (посмотрел на него долго, внимательно): Хорошо, после урока.

Фёдор Фёдорович садится на диван. Стук в дверь.

.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Просили подойти, Андрей Петрович?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Серёжа с вами?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Ждёт.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Заходите.

и Серёжа Грудкин.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Присаживайтесь, Семён Антонович.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ (присел на краешек стула): Позвольте, Андрей Петрович, изложить суть дела. На школьной шахматной олимпиаде Серёжа Грудкин занял первое место, иными словами – победил. Его бы и выдвинуть на районный турнир. Но коллектив шестого «б», где Серёжа учится, забаллотировал его кандидатуру и выдвинул Пашу Соловейчика, занявшего второе место.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Почему?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Расскажи, Серёжа.

ГРУДКИН: Отбился я, говорят, в коллективе не живу, ничем не интересуюсь.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Это правда?

ГРУДКИН: Правда, раз говорят.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Вечно один. Пришёл, ушёл – никто не заметит. Поручения выполняет, но без энтузиазма. Сделает, и след простыл.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: А шахматы?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Фанатик. Мастера за пояс заткнёт.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Друзья у тебя есть?

ГРУДКИН: Есть друг. Не в школе.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Одного в твоём возрасте мало.

ГРУДКИН: Мне хватает.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Вот-вот, всё у него так.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Ваше мнение, Семён Антонович?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Какое моё мнение… С одной стороны, Серёжа победил, это бесспорно. Но с другой – решение коллектива, большинства. Пошлём Соловейчика. Активист, гордость класса.

ГРУДКИН: Проиграет.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Подготовь, чтоб выиграл.

ГРУДКИН: Шахматы не вызубришь, голова нужна.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Вот он, индивидуализм твой.

ГРУДКИН: Ну и нечего больше говорить.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Что ж, решение класса отменять не будем. Соловейчик так Соловейчик. Как, Сергей?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ (растерянно): Он плачет…

ГРУДКИН (сквозь слёзы): Выиграл-то я… Посылают же победителя!

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Погоди, погоди…

ГРУДКИН (выскакивая в коридор): Нечестно! Нечестно так делать!

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Может, не кругло мы решили, а, Семён Антонович?

Семён Антонович развёл руками и вышел.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Кругло, кругло. Подумаешь, турнир. Чемпионат мира по плевкам в длину. В следующий раз сыграет.

Звонок с урока. , Аня, Нина Александровна, Игорь Алексеевич,

Ольга Николаевна.

РОЗА АБРАМОВНА (Ане): Где твоя призма?

АНЯ (подавая учебник): Билась, билась, а сегодня контрольная.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (Апраксину): Стоишь? Отцу я всё-таки дозвонилась. Заедет за матерью и придёт. Вспомнил, чей нож?

Апраксин пожал плечами.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ (поднялся ей навстречу): Ниночка всё воюет?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Фёдор Фёдорович? Соскучились?

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Забрёл на огонёк.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (тихо): Шепните что-нибудь своему восьмому. С ним сладу нет.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Кто виноват, я?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Я понимаю, но хоть мне помогите по старой дружбе.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Вам – с удовольствием. (Нарочито громко). Физкультуре – привет!

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Наше вам.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Рекорды бьём?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: С моим Тюфтяевым побьёшь. Я ему говорю, на коня лезь, а он: можно, я рядом попрыгаю?

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Влезет. Ольга Николаевна, рад видеть. Цветёте?

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (мимоходом): Здравствуйте.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Неласково. По-прежнему сердитесь?

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Стоит ли ворошить?

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: И я про то же. Я ломоть отрезанный и мешать вашим современным фокусам отныне не буду.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Хау ду ю ду, Апраксин?

АПРАКСИН: Отцу звонили.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Как самочувствие?

АПРАКСИН: А вы про что спрашиваете?

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Как самочувствие?

АПРАКСИН: Ничего, стоим.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ (входя): Вот кого не ждал. Приветствую, Фёдор Фёдорович.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Укатали Сивку крутые горки?

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Уйду, плюну на всё и уйду.

В комнату просунулось испуганное лицо Галины Андреевны,

учительницы младших классов.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Здравствуйте. Что же вы сидите, товарищи?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Напрыгались, вот и сидим.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Острите всё, Игорь Алексеевич?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: А вы, конечно, с новостями.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Неужели вы не слышали?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Галина Андреевна, что, в конце концов?

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Не труба ли ухнула?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Какая труба? Новенького вашего, Олега Сергеевича, восьмиклассники… Вот он идёт, бледный, хуже смерти…

. Прошёл к столу, его окружили.

РОЗА АБРАМОВНА: Что случилось, Олег?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Воды, дайте ему воды. Нашли где работать с такими нервами.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Галина Андреевна, не тарахтите, пожалуйста.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Когда вы, Андрей Петрович, ушли, я стал знакомиться с классом. Спрашиваю имя, фамилию – молчат. Стал рассказывать о Баратынском, Батюшкове, стихи читал. Молчат. Я не реагирую, понимаю, как силён дух противоречия, но заигрывать не пытаюсь. Вдруг один встал, высокий, широкоплечий, за ним остальные. Он ко мне: вы заняли место нашего любимого учителя. Лично против вас мы ничего не имеем, но просим уйти. Останетесь – мы ваши уроки бойкотируем. Я пробовал объясниться, но они также тихо и организованно вышли.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Что и требовалось доказать. С ними опытные педагоги не справляются, куда уж вам. Говорила, берите сразу.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Сам термин не понимаю – берите.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Велика хитрость. Цыкнули бы как следует.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВГНА: Помогает?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Как шёлковые.

РОЗА АБРАМОВНА: Не сравнивайте ваш третий и восьмой. Там взрослые люди.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Уважают они вас, Галина Андреевна?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Вот уж от чего не страдала. Мне нервы дороже. Вы, Ольга Николаевна, человек передовой. То-то у вас дисциплинка хромает.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Смотря как её понимать.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: По крайней мере, около меня дети не толкутся. Им со мной обсуждать нечего.

РОЗА АБРАМОВНА: Мы виноваты, Андрей Петрович. Заставили Олега собственные грехи выправлять.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Не надо, Роза Абрамовна. Я прекрасно понимал, на что иду, и знаю, что многие из них в душе готовы меня принять. А вожак их мне просто понравился.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Коля Тарутин. Большая умница. Но у него обострённое чувство справедливости. Каждого из нас он отстаивал бы с любым риском для себя, если бы считал, что страдает правда.

Появляется растерянный Семён Антонович.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Андрей Петрович, восьмой «б» уходит. Оставили в классе решение ревкома и в полном составе в гардеробе совещаются.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Передайте, что я к ним приду. (Вопросительно глянул на директора). Вы обещали.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Да-да, передайте.

Семён Антонович вышел. Звонок на урок.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Где вы сейчас, Олег Сергеевич?

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: В седьмом.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Не расстраивайтесь.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Наоборот. Я так долго учился и так рвался сюда, что принимаю всё как подарок судьбы. Лишь бы не отняли.

Все, кроме Нины Александровны, Галины Андреевны и Апраксина

уходят.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Как тебе Оленька нравится? Любимица публики. (Взглянула на Апраксина и заговорила тише). И, по-моему, наш директор к ней неравнодушен. Без дифирамбов ни один педсовет не обходится… Петушится новенький, форс держит. А с Фёдором Фёдоровичем всё же не сравнить. Тот по первому этажу идёт – на последнем слышно. Представительный мужчина… Слышала, родители на первое сентября ей сервиз подарили? Возмутительно, второй год работает. Ещё бы, у неё один папа генерал, другой дантист. Подобрались, да? А у меня что? Шушера какая-то, духов паршивых не дождёшься…

С кошёлкой вошёл Игорь Алексеевич.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Галина Андреевна, что нового в букваре? Маша съела кашу или опять помешали?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Доостритесь.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Интересуюсь проблемами начальной школы. Отчитайтесь-ка за прошлую неделю: кто на кого не так посмотрел?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Прекратите! Я вам не девочка шутки шутить! (На Апраксина). Ребёнка постыдитесь. Хотя куда вам, весь ум в ноги ушёл! (Вышла, хлопнув дверью).

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Зачем ты так?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Нина, я человек терпимый, но эту… Нашла подругу.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Не к Оленьке же набиваться. Принёс?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ (открывая кошёлку): Народ умирал от любопытства, особенно девочки: уж не в хозяйство ли Игорь Алексеевич ударился? (Доставая шампанское). Раз бутылка, два бутылка… Осторожно, не раздави!

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Буше!

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Стараемся. Куда бы припрятать? (На Апраксина). Смотри, смотри… Что, Анатолий, занятно? Нина Александровна в рабочее время шампанское прячет. День рождения сегодня у Ольги Николаевны.

АПРАКСИН: Слышал.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Нина, может, Андрею Петровичу в стол?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Неловко.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Уладим. (Запирает припасы в стол). Только ни-ни. До поры до времени – никому.

АПРАКСИН: Могила.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: И сгоняй-ка в буфет за фужерами. Евдокия Степановна предупреждена.

Апраксин ушёл.

Записку получила?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Глупость за глупостью, Игорь. И так разговоров не оберёшься.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Вчера, между прочим, ждал. Полтора часа под дождём.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Я не могла. Он вернулся. Пойми, у меня дочь. Она бесконечно любит отца. Когда он приходит из плавания, они неразлучны. Как я могу лишить её самого дорогого? Подожди ещё немного. Я попробую. Ладно, хороший мой? (Подошла к нему, ласково погладила по голове).

Влетел Дудыльченко. Она смутилась, торопливо

отошла в сторону.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Что скажешь, Дудыльченко?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: А что говорить? Ничего не скажу. За чучелом послали. Тольки нет?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Вышел.

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Всегда здесь стоял… За чучелом пойду.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Давай, давай.

Дудыльченко вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Вернулся с фужерами Апраксин, остановился на пороге.

АПРАКСИН: Игорь Алексеевич. Смотрите. Андрея Петровича ведут!

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Кто ведёт? (Подбежала к двери). Игорь, диван приготовь!

Двое ребят под руки ввели Андрея Петровича. За ними – Роза Абрамовна.

Андрея Петровича уложили на диван, ушли.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Спокойно, товарищи, спокойно.

РОЗА АБРАМОВНА: Лежи.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Неотложку вызывали?

РОЗА АБРАМОВНА: Сейчас приедут.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Зачем людей беспокоить?

РОЗА АБРАМОВНА: Поговори у меня.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Сердце, Андрей Петрович?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: И рад бы вас чем-нибудь новым побаловать, да не могу. Скучный я человек… О чём я всё время думаю? Вертится в голове. Роза, ты Серёжу Грудкина из шестого помнишь? Шахматиста.

Вошёл врач «Скорой помощи».

ВРАЧ: Где больной? А, старый знакомый!

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Здравствуйте, доктор!

ВРАЧ: Со свиданьицем. Разрешите, товарищи, я вашего директора послушаю. (Присел к дивану). Так… Сердечко пошаливает. С чего бы? Работёнка вроде спокойная, детишки растут. В квартире у меня сосед тринадцати лет. Геннадий. Иду как-то – курит. Что ж ты, говорю, Гена, делаешь? А ничего, отвечает, у нас в классе один Василий Васильевич некурящий. Так… Поволновались? Начальство вызывало? Домашние здоровы? Уколем для профилактики.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Доктор, нельзя ли…

ВРАЧ: Уколов боитесь?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: С детства.

ВРАЧ: Ай-ай-ай, ещё детей учит. Не могу же я, батенька, просто так уехать, совесть замучает.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Нитроглицерин дайте.

ВРАЧ: Опытный больной. (Открыл саквояж). Дадим.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Если можно, на сахар. Он в столе.

ВРАЧ (открыл тумбу стола). Свят, свят, свят! Что он пьёт? Да как много…

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Что вы, доктор…

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Андрей Петрович, это мы для этого… понимаете?

ВРАЧ: Вам можно. (Дал директору капли, собирает саквояж). Как чувствуете себя?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Отлично.

ВРАЧ: И прекрасно. Миссия моя окончена. Советов не даю, не выполните. Ваша педагогическая деятельность – залог наших будущих встреч. Всего доброго. (Уходит).

Звонок с урока.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ (входя): Товарищи, мы договорились на этой перемене или на следующей? Ольга Николаевна с минуты на минуту будет. (Заметил лежащего на диване Андрея Петровича). Андрей. Что, опять?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Пустяки, Сеня. Задержи Олю, пожалуйста.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ (уходя): Попробую.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Роза Абрамовна, помогите Нине.

Роза Абрамовна и Нина Александровна достают припасы,

расставляют фужеры.

Андрей Петрович, вам – приветствие.

РОЗА АБРАМОВНА: Ему лежать велено.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (поднимаясь): Всё, всё. Здоров. А приветствие какое?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Не очень сложное. (Подключает магнитофон, выглядывает в коридор). Становитесь, товарищи, становитесь.

Все выстроились в ряд.

Кто цветы преподнесёт? Роза Абрамовна по старшинству?

.

Олег, пристраивайтесь, потом всё поймёте.

РОЗА АБРАМОВНА: Как урок?

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Даже звонка не слышали.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Товарищи, не отвлекайтесь. Андрей Петрович, готовы?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (смущенно): Я думаю, надо хором сказать: поздравляем, дорогая Ольга Николаевна!

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Хором?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: И «ура!» крикнуть.

РОЗА АБРАМОВНА: Импровизатор из тебя, Андрей…

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Приготовились! Подтянулись!

Стук в дверь.

Внимание!

Дверь приоткрылась – показалась голова Дудыльченко. Увидев происходящее,

он глупо заулыбался.

РОЗА АБРАМОВНА: Что опять, Дудыльченко?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Нину Александровну.

РОЗА АБРАМОВНА: Она занята.

ДУДЫЛЬЧЕНКО (Апраксину): Что у вас?

АПРАКСИН: День рождения. Скройся.

ДУДЫЛЬЧЕНКО (исчезая): Во дают…

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Внимание!

Семён Антонович торжественно вводит Ольгу Николаевну.

В руках у неё цветы, книги, огромная кукла.

ВСЕ: Поздравляем, дорогая Ольга Николаевна!

РОЗА АБРАМОВНА (преподнося цветы): Оленька, родная, прими от всех, а от старухи самые лучшие пожелания. Дай расцелую.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Спасибо, товарищи, спасибо… Не донесу ведь до дома.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Поможем. (Разливая шампанское). Разбирайте бокалы. За тридцать лет – до донышка.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Толю забыли.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Ещё новости.

АПРАКСИН: Не хочу я, не хочу.

РОЗА АБРАМОВНА: Шампанского не предлагаем, а пирожное пробуй.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Товарищи, что детям скажу? Голова закружилась.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Старайся по-английски, всё равно не поймут.

Ворвался взволнованный Борис Григорьевич.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Товарищи, дорогие, поздравляю! Победа, трубы привезли!

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Какие трубы?

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Долгожданные, водопроводные! Большой праздник, понимаешь!

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Борис Григорьевич, у Оли день рождения.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ (огляделся): Ей-богу? Ольга Николаевна, простите великодушно, замотался. Примите и прочее.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Получите бокал.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Здоровье именинницы!

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ (включая магнитофон): Начинаем художественную часть. (Приглашает Ольгу Николаевну на танец). Оленька, прошу.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (Борису Григорьевичу): Разрешите?

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Не специалист я, понимаешь?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Обучим.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Роза Абрамовна, разрешите?

РОЗА АБРАМОВНА: Не очень кружи, Семён.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ (отрешённо, вдруг выбиваясь из общего ритма): Роза, я не заметил, как пронеслась жизнь…

Во время танца.

РОЗА АБРАМОВНА: Товарищи, меня страшно беспокоит эта история с ножом. Вам не кажется, что мы как-то бездействуем?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не бездействуем, а пытаемся выяснить.

РОЗА АБРАМОВНА: Не пытаться мы должны, а выяснить обязательно. Ножей у нас пока не водилось.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Если Апраксин не врёт, вероятный хозяин – Дудыльченко.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Почему вы так думаете?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: А вы как думаете?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Я думаю, нельзя на ребёнка, даже самого испорченного, ярлык вешать. Для педагога это смертельно.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Дудыльченко – во многом наш с вами брак, и закрывать на это глаза не стоит.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Но и открывать их сверх меры нечего. Искать глубину там, где она и не ночевала.

Все прекращают танцевать, собираются в центре комнаты.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Парень противный, верно. Вечно угрюм. Озлоблен.

РОЗА АБРАМОВНА: А вы, Игорь, поинтересовались, что у него дома? Из какого ада кромешного он приходит?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Мне, Роза Абрамовна, тогда урока не хватит.

РОЗА АБРАМОВНА: Легкомысленное заявление.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: На другие не способен. Кто у меня ни черта не делает? Дудыльченко. И я молчу. Так он себя поставил.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не забывайте, он много болел.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Девчонки выше его прыгают, смех.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Вы измеряете достоинства детей по высоте прыжка?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Нечего из Игоря несмышлёныша делать.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Сам делает. Детская позиция.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Зато у вас вообще никакой.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Тихо, товарищи, тихо! Мы же сейчас врукопашную пойдём. Весь Дудыльченко того не стоит.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Значит. Стоит, раз сыр-бор горит. Нина Александровна, на следующем уроке приведите его, пожалуйста.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Доведём торжество до конца и тогда схватимся.

Резко открыв дверь, вошла Галина Андреевна.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Развлекаетесь? В школе бог знает что творится, а они танцуют.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Что за тон, Галина Андреевна?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: ЧП, Андрей Петрович. Практикантка ребёнка избила.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Что вы сказали?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Иванушкина, пятиклассника. Уши горят, лицо красными пятнами, слезами обливается.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Не преувеличиваете?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Заикается мальчишка, а вы… Родители с нас голову снимут.

РОЗА АБРАМОВНА: Сама-то она где?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Скрылась. Увидела меня – и ходу.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Час от часу не легче.

АПРАКСИН (обращаясь ко всем по очереди): Нина Александровна! Игорь Алексеевич! Ольга Николаевна! Нина Александровна!

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Что, Апраксин?

АПРАКСИН: Можно выйти?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Куда?

АПРАКСИН: Туда.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Вечно ты не вовремя. Даю тебе три минуты. Чтоб к восьмому классу на пушечный выстрел не подходил. Сумасшедший дом. Честное слово…

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Та же учительская. Ирина Борисовна и Апраксин.

АПРАКСИН: Попало?

ИРИНА БОРИСОВНА: Не твоё дело. Поставили и молчи.

АПРАКСИН: Молчу.

ИРИНА БОРИСОВНА: Все вы одинаковы. Что я вашему Иванушкину сделала? Шлёпнула разок. Так с вами камень не выдержит, закричит.

АПРАКСИН: Это верно.

ИРИНА БОРИСОВНА: От горшка два вершка, а воображает. Попросила дневник принести, так он мне такое завернул – повторить стыдно. Я покраснела, а он хоть бы что, улыбается. Откуда такой гадости набрался?

АПРАКСИН: Шляется по улице, вот и набрался. Мать целыми днями на работе, батя в бегах.

ИРИНА БОРИСОВНА: В каких бегах?

АПРАКСИН: Алиментщик.

ИРИНА БОРИСОВНА: Не оправдывай. И вообще я не с тобой разговариваю.

АПРАКСИН: А с кем?

ИРИНА БОРИСОВНА: Ни с кем. Девчонки третий день на практике, уже стонут. Хуже каторги.

АПРАКСИН: Заставляют?

ИРИНА БОРИСОВНА: Нет, по желанию.

АПРАКСИН: Отказались бы. Или в другой институт бы перешли.

ИРИНА БОРИСОВНА: С тобой не посоветовались.

АПРАКСИН: К маме брат приезжал двоюродный, дядя мой, так он лесник. Интересно ему. Про деревья рассказывал, про охоту. На лося недавно ходил.

ИРИНА БОРИСОВНА: На зебру он не ходил?

АПРАКСИН: Я просто так говорю.

ИРИНА БОРИСОВНА: Неужели школа – мечта моей жизни? В зоопарк пойду, зверей кормить. На кого ваши учителя похожи? Один биолог чего стоит.

АПРАКСИН: Семён-то? Так он нормальный, слабохарактерный только.

ИРИНА БОРИСОВНА: Новое дело.

АПРАКСИН: Безвольный. Двоек не ставит. Раз меня по грызунам вызвал, я ничего не учил. Стою и молчу. А он: не знаешь? Не знаю, говорю. А он: желание познать было? Нет, говорю, Семён Антонович, желания познать не было. Жду, когда пару поставит. А он жалостливо так спрашивает: чувствуешь себя плохо, Апраксин? Зло меня взяло: что я буду лишнюю двойку зарабатывать, если ставить не хотят? Отвратительно, говорю, чувствую, помираю. Сел, и тошно стало.

ИРИНА БОРИСОВНА: Логика?

АПРАКСИН: Заслужил – ставьте, нечего рассусоливать. Видит же, что придуриваю.

Телефонный звонок.

ИРИНА БОРИСОВНА (у телефона): Алло. Все на уроке.

АПРАКСИН: Дай-ка. (Взял трубку). Слушаю. Телефонограмма? Можно. Диктуйте. Только завучи? Понял, комната двадцать семь. Принял Апраксин. Сотрудник, да, временный. Надейтесь. (Повесил трубку).

ИРИНА БОРИСОВНА: Пойду пройдусь. Пока, сотрудник.

АПРАКСИН: До скорого.

Ирина Борисовна ушла. В комнату вошла Варя, высокая миловидная девушка.

Мельком глянула на Апраксина, тот затоптался на месте.

ВАРЯ: Директора нет?

АПРАКСИН: На уроке.

ВАРЯ (села на диван): Отдохнём. Чего смотришь?

АПРАКСИН: Нельзя?

ВАРЯ: Рановато ещё.

АПРАКСИН: Пенсионерка нашлась.

ВАРЯ: Ладно, смотри. За что страдаешь?

АПРАКСИН (неопределённо пожал плечами): А ты?

ВАРЯ: Мелочи жизни.

.

Здравствуйте, Андрей Петрович, я пришла.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Спасибо, Варюша. Как жизнь?

ВАРЯ: Рассказывать?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Почему же нет?

ВАРЯ: Все так спрашивают. Я недавно одного знакомого встретила. Он тоже: как жизнь? Настроение поганое было, разболталась. Сбежал.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Испугался?

ВАРЯ: Вдруг я о чём попрошу.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не тот ли, с которым я тебя частенько встречаю?

ВАРЯ: Нет, тот Теря, Терентий. Он скульптор.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Судя по количеству растительности на лице, хороший?

ВАРЯ: Не надо, Андрей Петрович. Вам не идут поверхностные суждения.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не обижайся. Иногда молодые люди обзаводятся сперва внешними признаками профессии, потом уж самой профессией.

ВАРЯ: Терентий заслужил свою бороду. Посмотрели бы вы его работы, он очень талантлив. Правда, многие не понимают, а кого признавали сразу? Когда Терентий психует, Владимир Валентинович любит повторять: «Поэт! Не дорожи любовию народной. Восторженных похвал пройдёт минутный шум. Услышишь суд глупца и смех толпы холодной, но ты останься твёрд, спокоен и угрюм».

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Владимир Валентинович?

ВАРЯ: Критик, искусствовед.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не читал.

ВАРЯ: Его стараются не печатать. Вы так подозрительно смотрите…

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Тебе показалось.

ВАРЯ: Думаете, попала девочка в сомнительную компанию, пьёт вино, курит, а богема разъедает её невинную душу. Я не разлагаюсь, Андрей Петрович. Мы собираемся, говорим об искусстве, слушаем музыку. Все довольно безобидные, и гадостей себе никто не позволяет. Всё лучше, чем с нашими мальчишками, которые кроме прописных истин и пошлостей, ничего не знают.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Ты давно не заходила к нам. Поссорилась с Ириной?

ВАРЯ: Ирку я очень люблю, Андрей Петрович, но мы с ней разные. Она слишком положительная для меня, а с толку её сбивать не хочу, хотя бы из уважения к вашей семье. Знаете, куда я решила податься? В стюардессы. У Терентия знакомые в Аэрофлоте. Может быть, устроят на международные рейсы.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: У тебя серьёзные способности к математике, Варя.

ВАРЯ: Надоело. Не могу слышать, как наши девчонки с утра до вечера жужжат об аттестатах. Можно подумать, что исчезло всё: добро, зло, Пикассо, Рембрандт, Чайковский – и мир населён только несчастными абитуриентами и председателями приёмных комиссий. Захожу на днях к Люлько, сидит наша Ритка за арифмометром и на полном серьёзе средний балл себе высчитывает. Удавиться можно.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Что делать, если в институты пока не приглашают, а та же Люлько хочет поступить.

ВАРЯ: Для чего? Чтобы добраться до третьего курса и выйти замуж за бедного студента?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Повременить невозможно?

ВАРЯ: Расхватают всех маломальских. Мужа я буду любить, это у нас в роду, а потом он защитит кандидатскую, станет знаменитостью и сделает тёте ручкой, как мой дорогой и любимый папочка.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не суди отца. Я видел его недавно. Он постарел, замкнулся и спрашивал только о тебе.

ВАРЯ: Когда они поженились, маме было девятнадцать и на неё бегали смотреть с других факультетов. В двадцать один родилась я. Много болела, даже, говорят, умирать собиралась. Мама бросила живопись, и с тех пор он стал нашим богом. Для него мы жили, им гордились, а свои прекрасные рисунки мама показывала нам мимоходом, будто извиняясь за украденное у него время. Тогда, в двадцать один, она сознательно остановила свои часы и под сорок надоела ему. Всё правильно. Он личность, а она кто? Немолодая женщина с десятком несбывшихся акварелей? Нет, свои ходики я не остановлю. Пусть они тикают ровно столько, сколько нужно мне и никому другому.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (достал из стола конверт, протянул Варе): Ему не хотелось отправлять почтой.

ВАРЯ: Он всегда высоко ценил свои мысли. Проживу без них. Для этого вы меня вызывали?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не только. Варя, что у тебя за нелады с Ниной Александровной?

ВАРЯ: Жаловалась?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Нет, но я вижу. По истории у тебя либо отказ, либо двойка. После очередной встречи с тобой она приходит разбитая.

ВАРЯ: Андрей Петрович, мне остался год, даже меньше…

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Это не разговор. Причина в тебе?

ВАРЯ: Не во мне и не в ней. Ходит рядом.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Туманно.

ВАРЯ: Хорошо. Причина в Игоре Алексеевиче. С Ниной Александровной у них роман или в этом роде. А она поглядывает на меня. Я ничего не делаю, поверьте, лишний раз голову боюсь повернуть, а она злится.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Когда-нибудь Нина Александровна была к тебе необъективна?

ВАРЯ: Педагогическая этика не позволяет.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: А твоя этика позволяет бесцеремонно вторгаться в чужие отношения?

ВАРЯ: Отношения? Я на этих отношениях отца потеряла. Вы говорите, сужу я его, а у меня с его уходом будто такое оторвали… У неё дочь, и я не хочу, чтобы ещё один маленький человечек от бессилия в подушку плакал. Учителя любят о честности говорить, о нравственности, о чистоте человеческих отношений. Где она, чистота? Видеть её не могу, Нину вашу, слышать не могу, потому что каждое её слово – ложь! Ложь! Ложь!.. (Выбежала из комнаты и столкнулась в дверях с Ниной Александровной).

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (недоуменно посмотрела на неё, затем на директора): Я Дудыльченко привела.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Давайте.

Вошёл Дудыльченко, обменялся взглядом с Апраксиным.

Встал, широко расставив ноги.

(Достал из ящика нож). Знакомая вещь?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Нож вроде.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Твой?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Мне свобода не надоела.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Как ты разговариваешь? Как ты стоишь перед директором? Поза, поза.

ДУДЫЛЬЧЕНКО (зло): Что вы всё указываете? Как стоишь да как разговариваешь… Допрашивают тут, а сами поцелуйчики разводят.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Что разводят? Кто разводит?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Известно кто.

Нина Александровна опустилась на стул.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Если бы ты был взрослым, я бы тебя за мерзость такую ударил.

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Бейте. Меня и так каждый день лупят.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (взорвался): С глаз долой!

Дудыльченко вздрогнул от неожиданности и, втянув голову

в плечи, выскочил в коридор.

Толя, выйди на минуту.

Апраксин вышел.

Нина Александровна, я никогда не позволил бы себе вмешиваться в вашу жизнь…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Я люблю его.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Если бы мы работали не в школе…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Я люблю его. В чём моё преступление? В том, что один маленький негодяй подсмотрел некую пикантную подробность?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: В данной ситуации он действительно негодяй, но теперь нам придётся убирать его из вашего класса. Как педагог вы для него больше не существуете. Сегодня в его и без того ожесточённом сердце убита ещё одна тёплая частица. И кто знает, удастся ли вернуть её к жизни. Вот вам цена пикантной подробности.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Что вы предлагаете?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Предлагаю? Вы всегда были не очень расположены ко мне, Нина Александровна, но сейчас я не предлагаю. Я советую вам принять решение. Сколько же можно себя мучить? Рано или поздно придётся его принимать. Извините.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (поднимаясь): Вы правы.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: И ещё одна просьба. Поговорите с Варей. Сделайте первый шаг, она поймёт.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Дудыльченко я могу простить, он глуп. Но чтобы взрослая девушка, почти женщина, не понимала, что происходит, и самым откровенным образом шантажировала нас? Это не делает ей чести. (Ушла).

В полуоткрытую дверь бочком вошёл Апраксин, занял своё место.

и Фёдор Фёдорович.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ (продолжая разговор): Убедились, молодой человек? Вот вам лучшее доказательство их любви и признательности. Холкой заработано.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Холкой не знаю, сумею ли.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Ну и будете вечно под дверью стоять, а они верховодить.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Время покажет.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Несомненно. Наш труд скорее физический, мы чернорабочие, а учительствовать в белых перчатках – занятие бросовое.

и Серёжа Грудкин.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Андрей Петрович, извините, к вам Грудкин… Никакой возможности нет удержать. Объясняю, что у директора и без него забот хватает, а он рвётся. (Протянул Андрею Петровичу листок). Читайте.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (читает): «Директору двести двенадцатой школы Миронову исключить меня из этой школы, потому что учиться в ней больше не хочу. С. Грудкин». По всем правилам. Куда пойдёшь?

ГРУДКИН: Найду.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: А родители?

ГРУДКИН: Мы все друг другу верим.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Удобная семейка.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Фёдор Фёдорович, прошу вас…

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: О чём, Семён Антонович, уважаемый? Распустили, а теперь просите? Это же курам на смех: некто Грудкин просит отчислить его из школы. Бумагу тащит. На, директор, облизнись, реши головоломку. Ты меня не понял, не оценил по достоинству, ферзя этакого, так я тебя прищучу. А будешь рыпаться – управу найдём. Нет, вы посмотрите на него. Да кто ты такой, чтобы реляции писать?

ГРУДКИН: Человек.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Кто тебе сказал? Человека заслужить надо. А твои подвиги в чём? Такого же сопляка в шахматы переиграл, в этом? Школа ему не угодила. В район не пустила, на олимпиаду. Ишь событие, растереть и забыть. Не в моём ты, Грудкин, классе, я бы тебя почистил, привёл бы в чувство.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Зачем вы его унижаете?

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Унижаю? Да я его не то что унижать – в упор видеть не хочу.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Каждое ваше слово, каждый жест ваш унизительны. Он, может быть, тысячу раз неправ, но унижать человеческое достоинство никому не позволено. Вы пользуетесь правом сильного, это недостойно.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Поучать изволите? Ваш педагогический стаж какой? Не слышу. Один неполный день, кажется?

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Хотите сказать, что вы и меня в упор не видите?

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Вас вижу, очень хорошо вижу. Знаете, что такое Грудкин? И вообще Грудкины? Плод демократии нашего директора. Вот они и выламываются, лезут сюда с бумагами. При мне Апраксин, который с утра здесь торчит, пикнуть не смел, а теперь ножи в карманах прячет, спасибо ещё, в ход не пустил.

АПРАКСИН: При чём тут Апраксин?

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Не встревай. Попустительство никогда к добру не приводило и не приведёт.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Может быть, пересмотреть, Андрей Петрович? Собрать детей и поговорить.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Наконец и классный руководитель слово вымолвил.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Слушайте, Фёдор Фёдорович, если вы сами не понимаете, что в течение нескольких минут оскорбили всех, не исключая вашего яростного защитника Апраксина, я вам об этом заявляю.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ: Молчу. Правды никто не любит.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Заявление, Серёжа, я тебе возвращаю. Оснований для ухода из школы нет. Семён Антонович прав. После уроков соберём ребят и будем думать. И если уж ты обратился лично к , я тоже приду.

Стук в дверь. Вошёл Коля Тарутин.

ТАРУТИН: Андрей Петрович, можно?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Тарутин? Заходи.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Мы свободны?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Да, да, пожалуйста.

Семён Антонович и Грудкин ушли.

ТАРУТИН: Я к вам от всех, по одному делу…

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Догадываюсь.

ТАРУТИН: Мы просим вернуть Фёдора Фёдоровича. То, что он уходит, мы считаем несправедливым. С новым учителем класс заниматься не будет. Обещаем, если Фёдор Фёдорович вернётся, учиться только на хорошо и отлично.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: А если нет?

ТАРУТИН: Если нет, ходить на литературу отказываемся.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Ультиматум?

ТАРУТИН: Решение общего собрания.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Ты уверен, что все голосовали искренне?

ТАРУТИН: Да.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Я всегда считал тебя предельно честным.

ТАРУТИН: Некоторые воздержались.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: И, видимо, были такие, что поднимали руку, но прятали глаза?

ТАРУТИН: Глаз я не разглядывал.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Разглядывал, Коля, я тебя знаю. Они и сейчас тебя беспокоят.

ТАРУТИН: За руку никого не тянули. Согласен – поднимай, не согласен – отмалчивайся.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Предположим. Но это хорошо для сильных. А тем, кто послабее, что делать? Ведь перед ними не кто-нибудь, а Коля Тарутин, признанный лидер, незыблемый авторитет. Слабому легче упрятать свои сомнения поглубже, чем выступить против. Из вожака ты незаметно превратился в диктатора. А тыл у диктаторов обычно шаткий. Решение такого собрания я принять не могу. Через пять минут к вам придёт Олег Сергеевич, и класс будет работать.

ТАРУТИН: Но, Андрей Петрович…

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Бывают ситуации, Коля, когда кто-то один должен поверить. В данном случае – ты мне, потому что я директор школы и никогда тебя не обманывал. Мне передали, что утром ты участвовал в избиении Пескова.

ТАРУТИН: Он получил по заслугам.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Видишь, ты уже сам решаешь, что по заслугам и что нет. Не знаю, как это сообразуется с твоими принципами, но я сейчас не о них. На месте драки найден нож. Чей он?

ТАРУТИН: Не знаю.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: А знал, сказал бы?

ТАРУТИН: Наверное, нет, но придумал бы такое, чтобы ножей в школе больше не было.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Ты свободен.

Тарутин вышел.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Пора и мне.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Смелее, Олег.

Уходя, Олег Сергеевич столкнулся в дверях с Тарутиным. С букетом в руках

тот подошёл к Фёдору Фёдоровичу и подал ему цветы.

ТАРУТИН: До свидания, Фёдор Фёдорович.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ (нерешительно принимая цветы): Ни к чему, вот уж не ко времени…

ТАРУТИН (уходя): Ребята просили.

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ (помял в пальцах цветы, положил на стол): Гости разошлись, стол убран и хозяин, вежливо улыбаясь, смотрит на задержавшегося, уже чужого и ненужного, потому что пир кончен… Прощайте, Андрей Петрович. Не поминайте лихом. (Пошёл к выходу).

АПРАКСИН (схватил цветы, бросился за ним): Фёдор Фёдорович!

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ (не оборачиваясь): Пошёл ты… (И вышел).

Апраксин, не зная, куда девать цветы, обошёл с ними вокруг комнаты, положил

на краешек стола. Андрей Петрович сидит, выпрямившись, устало прикрыв ладонью глаза.

Отвёл ладонь, долго смотрит на Апраксина.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Что-то хочешь сказать?

АПРАКСИН: Непонятно всё.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Многое понятно, Толя. Если, конечно, думать. За кем идёшь, что защищаешь, кого ненавидишь. Жизнь станет трудней, но бесконечно интересней.

С шумом ворвался Борис Григорьевич. За ним – Блындин, длинный, тощий, весь

будто на шарнирах. Говорит, словно камни ворочает, с трудом подбирая слова.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Андрей Петрович, Христом богом молю, избавьте меня от этого ирода! Всю плешь проел. (Блындину). Объясняйся с директором, понимаешь.

БЛЫНДИН: Здравствуйте, Андрей Петрович.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Виделись, Блындин. Почему не на уроке?

БЛЫНДИН: Физкультура у нас, а у меня справочка. Показать?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: В чём дело?

БЛЫНДИН: Вечер в субботу. Наш класс, потом десятый «а», потом десятый «в», потом девятый «а»…

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Короче.

БЛЫНДИН: «Знаете ли вы?»

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: О чём?

БЛЫНДИН: Так вечер называется. Ну, я к завхозу Борису Григорьевичу, дайте, мол, актовый зал, а он ни в какую.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Только через мой труп.

БЛЫНДИН: Через их труп. Я интересуюсь, почему, а завхоз Борис Григорьевич заявляет, мол, перекрытия прогнили.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Какие перекрытия?

БЛЫНДИН: И я интересуюсь, какие перекрытия, а Борис Григорьевич: ешьте, мол, меня с потрохами. А я культсектор, а вечеров у нас и так мало, сам ругаетесь.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Андрей Петрович, вы ж в курсе. Здание у нас старое, в одном месте залатаешь, в другом обвалится. Комиссия приходила, смотрела. Случится что, кого под суд? Нас с вами.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Позвольте, утренники мы там проводим?

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Скрепя сердце.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Слёты пионерские проводим? Почему же вечер не разрешить? Мероприятие, насколько я понимаю, спокойное, познавательное. «Хочу всё знать».

БЛЫНДИН: «Знаете ли вы?»

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Тем более.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: А после того, как узнают, что будет?

БЛЫНДИН: Танцы.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Уловили? Пятнадцать минут на науку, три часа шейки отплясывать.

БЛЫНДИН: Мы медленные будем.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Знаю я ваши медленные, стены дрожат. Вы, Андрей Петрович, как хотите, а я греха на душу не возьму.

БЛЫНДИН: Андрей Петрович, пожалуйста…

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не могу, Блындин, с танцами не могу. Перекрытия действительно аховые. Сделают ремонт – танцуйте.

БЛЫНДИН: Когда ещё сделают?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Потерпи.

БЛЫНДИН: Всегда так. Маленькие были – танцевать нельзя, выросли – перекрытия прогнили.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (рассмеялся): Вот уж не везёт, так не везёт.

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ: Андрей Петрович, Вы хотели на кабинет физики взглянуть?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Идёмте.

БЛЫНДИН (уходя следом): Как же «Знаете ли вы?» Опять меня на комитете понесут…

Ушли. Телефонный звонок.

АПРАКСИН (у телефона): Да? Андрей Петрович? Только что вышел. Апраксин говорит. Запишу, запишу… Кто родился? Девочка? Какая девочка? Пишу, пишу. Что, глазки? Чёрные? Вес три сто? Как это, три сто? Три килограмма сто граммов? Всего-то? Это я про себя… Обязательно передам. До свидания.

.

ГАЛИНА АНДРЕЕВГНА: Один? Странно, один в учительской. Всё открыто, журналы, документы… (Подошла к телефону. Набрала номер). Катюша? Приветик. Галка, да. Кто? Петя? Что ты говоришь? Не могу, ребёнок поблизости… В школе ЧП, слышала? Практикантка мальчишку избила. Заикается, щёки синие. В университете на четвёртом курсе. Знаешь, меня просто колотит…

Звонок с урока. , Ирина Борисовна,

Ольга Николаевна, Игорь Алексеевич.

РОЗА АБРАМОВНА (Ирине): Напрасно вы, милочка, отчаиваетесь. Чтобы один случай всё будущее перечеркнул? Абсурд.

ИРИНА БОРИСОВНА: Будущее моё не здесь. Девчонки некоторые уже поустраивались, одна я как маленькая. Замуж выйду.

РОЗА АБРАМОВНА: Впопыхах-то? Знал бы Иванушкин, на что он вас толкает, слезами бы обливался.

ИРИНА БОРИСОВНА: Когда он мне слово гадкое сказал, я прямо опешила…

За дверью подозрительный шум. Наконец она приоткрылась, и чья-то рука

втолкнула в учительскую Иванушкина. Он попытался выбраться, но

дверь захлопнулась.

ИВАНУШКИН (навалился на дверь): Пусти, Савелкина! Пусти, говорят!

ГОЛОС: Извинишься, пущу.

ИВАНУШКИН: Схватишь после уроков.

ГОЛОС: А за такие выражения пойдёшь на совет дружины. Ты мой характер знаешь.

ИВАНУШКИН (потолкался у двери, но она не поддалась. Исподлобья оглядел присутствующих): Извините.

РОЗА АБРАМОВНА: Поздороваться забыл, Иванушкин.

ИВАНУШКИН: Здравствуйте. Извините.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Парень упорно просит прощения.

ГАЛИНА АНДРЕВНА: Неплохо бы знать у кого.

ИВАНУШКИН (на Ирину): У неё вот.

РОЗА АБРАМОВНА: Её зовут Ирина Борисовна.

ИВАНУШКИН: Извините. Я больше не буду.

ИРИНА БОРИСОВНА: Я готова простить, но мне интересно, где ты подхватил такое гадкое слово?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ (тихо): Не вдавайтесь в подробности, принимайте извинение.

ИРИНА БОРИСОВНА: Но он даже не понимает его смысла.

ИВАНУШКИН (спокойно): Почему, понимаю.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Я предупреждал.

ИРИНА БОРИСОВНА: Хорошо, в чём я перед тобой провинилась?

ИВАНУШКИН: Придираетесь.

ИРИНА БОРИСОВНА: Я? Из-за дневника?

ИВАНУШКИН: Придираетесь.

ИРИНА БОРИСОВНА: Зачем тогда извиняться пришёл?

ИВАНУШКИН (на дверь): Она вон послала. Получит ещё.

ИРИНА БОРИСОВНА: Такого раскаяния мне не нужно.

ИВАНУШКИН (повернулся и как ни в чём не бывало пошёл к двери, но та оказалась запертой): Савелкина, открой!

ГОЛОС: Просил?

ИВАНУШКИН: Просил.

ГОЛОС: А она?

ИВАНУШКИН: Не нужно ей такого раскаивания.

ГОЛОС: Ещё проси.

ИВАНУШКИН: Открой!

ГОЛОС: Не ломись.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Председатель у вас Савелкина?

ИВАНУШКИН: Ведьма она у нас.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Щека прошла?

ИВАНУШКИН: Отцепитесь вы от меня!

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Но, но, не груби.

ИВАНУШКИН: Чего же она пристаёт? Как щека да как ухо? Надоела.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Паршивец этакий! Мало тебя побили!

ИВАНУШКИН: Никто меня не бил.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Не бил?

ИВАНУШКИН: Вас не касается.

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА: Щенок.

ИРИНА БОРИСОВНА (подошла к нему): Иванушкин, тебя как зовут?

ИВАНУШКИН: Сеня.

ИРИНА БОРИСОВНА: Извини, Сеня, я была неправа. Только слово это забудь, ладно?

ИВАНУШКИН: Ладно.

ИРИНА БОРИСОВНА: Иди.

ИВАНУШКИН (бросился к двери): Открывай, Савелкина!

ГОЛОС: Простила?

ИВАНУШКИН: Простила. (Вылетел в коридор, и тут же донёсся в учительскую жалобный крик Савелкиной).

ИРИНА БОРИСОВНА: Вы заметили, неласковый мальчишка.

РОЗА АБРАМОВНА: Как насчёт замужества, милочка? По-прежнему горите желанием?

Ирина Борисовна лишь махнула рукой и отошла в сторону.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Галина Андреевна, вас никто не ждёт?

ГАЛИНА АНДРЕЕВНА (уходя): Грубиян! Физкультурник!

Появился сияющий Семён Антонович. Чучело хорька в руке.

Постепенно, по мере того, как он проходит вглубь комнаты, все замолкают,

разглядев на его спине приколотый к пиджаку лист бумаги.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ (не замечая общего смущения): Ну, доложу я вам, коллеги, дети – это прелесть что такое. Огорчений они приносят массу, но и удовлетворение, прямо скажем, необыкновенное. С радостью какого труда может сравниться счастье обласканного учениками педагога? Тысячу раз правы те, кто не променял наш солёный хлеб на райские кущи. Прихожу в седьмой «б» - детей словно подменили. Неисправимый Дудыльченко ходит вокруг меня, как кот вокруг сметаны. За весь урок ни звука. Товарищи дорогие, не примите мои слова за сантименты, давно я такого не испытывал…

Игорь Алексеевич попытался незаметно снять листок с его пиджака, но

Семён Антонович вздрогнул, протянул к нему руку.

Разрешите…

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Не стоит обращать внимания.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Нет, нет, прошу. (Читает). «В нашем классе тихий стон, то завёлся наш Семён, ни черта не понимает, как дурак, стоит, болтает…» (Беспомощно огляделся). Не может быть. За что, товарищи?..

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Семён Антонович…

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Пасквиль меня не тревожит, но дети… Я хотел только добра, мухи за свою жизнь не обидел. Нельзя так с человеком. Нельзя…

Звонок на урок.

РОЗА АБРАМОВНА: Семён, поверь, ребячья масса здесь ни при чём. Один какой-нибудь негодяй, да и то не от большого ума. Ты же не первый день в школе. У тебя урок?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Нет.

РОЗА АБРАМОВНА: Прошу тебя, не уходи. Дождись меня, обещаешь?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Хорошо, Роза, хорошо.

Все расходятся, кроме Семёна Антоновича и Апраксина.

(Грустно улыбаясь). Такие вот приключения, друг мой Апраксин. Нежданно – негаданно. Ты ведь из седьмого «б»?

АПРАКСИН: Да.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Скажи, как это могло произойти? Нет, я не спрашиваю кто, не подумай. Не в моих правилах мстить, особенно детям. Мне интересна ваша психология. Заслуживаю я такого листка? Молчишь. Знаю, я не могу, как Нина Александровна, характером не вышел. Я прихожу в класс, где мои друзья, а кричать на друзей унизительно. Перед вашим натиском я безоружен. Как можно травить безоружного человека? Понимаешь меня?

АПРАКСИН: Понимаю.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Ты один в семье?

АПРАКСИН: Сестра, младшая.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Тебе тринадцать?

АПРАКСИН: Четырнадцать.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: И моему мальчику было бы столько же. Но судьба лишила меня и жены. И сына. Думаешь, я ничего не вижу? Я не самый уважаемый педагог. Но куда уйти? Так сложилось, что я люблю свою работу. И жду чуда. Каждое утро просыпаюсь и надеюсь, что сегодня-то оно обязательно произойдёт. Но нету чудес, и мечтать о них нечего. День проходит за днём, и чем дальше, тем откровеннее обнажается правда, которой я так и не решился посмотреть в глаза. Жизнь беспощадна, друг мой Апраксин. (На карикатуру). Автор этих строк в простоте душевной высказал мне то, о чём я сам должен был догадаться много лет назад. Когда-то надо решать, когда-то надо… (Листок с карикатурой положил на стол и вышел).

Апраксин молча смотрит ему вслед. Входит улыбающийся Олег Сергеевич.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ:

Пронёсшейся грозою полон воздух,

Всё ожило, всё дышит, как в раю.

Всем роспуском кистей лиловогроздых

Сирень вбирает свежести струю.

Всё живо переменою погоды,

Дождь заливает кровель желоба,

Но всё светлее неба переходы,

И высь за чёрной тучей голуба.

Хорошо? Пастернак. (Увидел карикатуру на столе). Что это?

АПРАКСИН: Ребята на Семёна Антоновича.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Нашли, кого ударить. Хотя откуда вам знать… Замечательный он был дядька. Я в пятом или шестом учился, собрал он общество «муравейных братьев». Всех принимал. Как суббота – мы сачки в руки и за город. Впереди Семён, молодой, весёлый, в белом костюме. В лесу у нас целая страна была, Амазония. От границы до границы полчаса ходу, зато столица что надо: на огромной поляне десяток вигвамов и зелёный флаг на берёзе. По конституции страны всё живое на её территории получало нашу немедленную помощь, особенно всякая мелочь: муравьи, пауки. Гусеницы. Года два держалась Амазония… Пришли мы как-то в школу – нет Семёна Антоновича. Мы к Андрею Петровичу – молчит. Домой к нему побежали – он за углом жил, в переулке, - никого. Потом узнали. Что поехал он с сыном каких-то редких жуков ловить, сын вошёл в реку и не вышел. Семён Антонович нырял за ним, пока не обессилел и случайные люди не подобрали. Появился он в школе через месяц. Другой совсем: тихий. Потерянный…

АПРАКСИН: Смурной он какой-то уходил. Поискать, может?

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ (уходя): Ты прав.

В дверях показался Дудыльченко.

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Один?

АПРАКСИН: Один.

ДУДЫЛЬЧЕНКО: С урока смылся. ?

АПРАКСИН: Ушёл.

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Не поддался им, значит. Ничего, мы этому очкарику мозги вправим. Забудет мать родную.

АПРАКСИН: Может, хватит?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Чего их жалеть? Они тебе много делали? Чуть что – родителей на ковёр. Двойку влепят и целуются, а мне из-за неё хоть домой не являйся. Отец так накостыляет. От души. Я, значит, с фингалом ходи, а им хаханьки? Жирно будет. Семёна видел? Лихо мы его разделали? По последнему слову, оцени.

АПРАКСИН: Кто придумал?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: А то не знаешь. Бобёр рисовал, Наташка стихи писала, Балабина зубы заговаривала, а я бочком, бочком…

АПРАКСИН: Приклеил?

ДУДЫЛЬЧЕНКО: Обижаешь. Иголочкой приколол, нежно, чтоб не потерял.

АПРАКСИН (пошёл на него): Ты?!

ДУДЫЛЬЧЕНКО (отступая): Чего, Толька?

Апраксин размахнулся, ударил. Дудыльченко упал.

АПРАКСИН: Гад последний.

ДУДЫЛЬЧЕНКО (поднимаясь): Психа строишь? На своих кидаешься? Бобик я тебе? (Бросился на Апраксина).

Они покатились по полу. Наконец Апраксину удалось оторвать от себя

разъярённого Дудыльченко и швырнуть его к двери.

ДУДЫЛЬЧЕНКО (исчезая): Переметнулся! Подожди, Тарутин узнает… Лучше не выходи отсюда…

Апраксин достал носовой платок, смочил его водой из цветочной вазы,

приложил к губе. и Андрей Петрович.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (Апраксину): Ты что растерзанный? Дружок твой чуть с ног не сбил.

АПРАКСИН: Ничего.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Иди, умойся.

Апраксин вышел.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Отпусти, Андрей. Кто я теперь? Камень на твоей шее. Я ценю твою дружбу, до последнего вздоха я сохраню благодарную память о наших студенческих днях, я искренне, поверь, искренне и глубоко признателен тебе за всё, но жить из милости, ловить на себе сочувственные взгляды больше не могу. Неужели ты думаешь, что сегодня, когда нам под пятьдесят, что-то может измениться? Давно следовало бы мне перешагнуть этот порог, забыть, кем я был когда-то, но ведь ты не давал, ты и Роза! Вы уводили меня в мир иллюзий. Видишь теперь, чем обернулось ваше благородство?

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Никуда я тебя не отпущу. (Взял карикатуру). Этот жалкий клочок, эта исповедь дурака показалась тебе итогом жизни? А письма твоих «муравейных братьев», у чёрта на куличках продолжающих то, что ты в них вложил, не итог?

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Они из другой жизни, Андрей.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Машу не вернёшь, Сеня, и Димку тоже, а вот им, Апраксиным, Дудыльченкам, ты сегодня нужен, но прежний, сильный. Они ждут тебя, да и погибнешь ты без них, как только я тебя отсюда выпущу.

Стремительно вошли Роза Абрамовна и Олег Сергеевич.

РОЗА АБРАМОВНА: Ты здесь, Семён? Хорошо. Спасибо, что дождался.

СЕМЁН АНТОНОВИЧ (улыбнулся): Отдышись. Подниматься по лестнице в твои годы следует аккуратно. Я никуда не денусь.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: С боевым крещением, Олег.

ОЛЕГ СЕРГЕЕВИЧ: Спасибо, Андрей Петрович. Кажется, лёд тронулся.

Вошли Апраксин и Аня.

АНЯ: Несознательные у тебя родители. Смену отстоял.

АПРАКСИН: Работают. (Взял у неё швабру). Я подмету.

АНЯ: Выручай. Последний урок кончается. Приберёмся и домой. У меня ещё ребёнок не кормлен.

Звонок с урока. и Игорь Алексеевич.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (садится за стол): Дзетс олл!

РОЗА АБРАМОВНА (укладывая тетради в сумку): Считай, вечер пропал. Ещё и мужу достанется.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Зато математику одолеет.

РОЗА АБРАМОВНА: После него всё равно проверять приходится. Наставит пятёрок. Игорь, нам не по пути?

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Вас понял. По дороге вы расскажете мне несколько историй из вашей богатой педагогической практики, а я буду нести тетради десятого «а».

РОЗА АБРАМОВНА: На сей раз «в».

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: Утешает.

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Вечером, товарищи, я жду вас у себя. Но условие – всех без исключения. Кто не явится, будет иметь дело со мной.

.

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ (пошёл ей навстречу): Где ты пропадала, Нина?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Я ухожу из школы… Потом, Игорь, потом… Апраксин, марш за мной! Родители явились. Живей, живей.

РОЗА АБРАМОВНА: Куда же вы, Ниночка, его уводите?

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА: Мы к нему привыкли.

АНЯ: Помощника отбирают.

АПРАКСИН: Сейчас домету.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: О другом думай. Андрей Петрович. Вещественное доказательство у вас? Дайте, пожалуйста. Очень поможет в разговоре.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Не стоит, Нина Александровна. Нож не его.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА: Это он вас убедил? Дело ваше. Идём.

Апраксин и Нина Александровна ушли.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (разбирая бумаги на столе): Ничего не понимаю. «Дев. Вес 3 кг и 100 г. гл. чёрн.». Кто писал, товарищи?

РОЗА АБРАМОВНА: Почерк детский.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Апраксин. Верните его, пожалуйста.

На пороге Борис Григорьевич.

Борис Григорьевич, верните Апраксина, его только что повели.

Борис Григорьевич вышел и вернулся с Апраксиным.

Толя, ты записывал?

АПРАКСИН: Совсем забыл. У вас девочка родилась, Андрей Петрович.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Какая девочка?

АПРАКСИН: Там написано. Вес три сто.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Кто звонил, когда?

АПРАКСИН: Женский голос. Сказали, состояние матери удовлетворительное.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Внучка! Товарищи. У меня внучка! Что же ты, чудак молчал? (Обнял смутившегося Апраксина).

АПРАКСИН (тихо): Андрей Петрович, насчёт ножа… Почему вы так уверены, что он не мой? Доказательств же никаких…

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Пока нас никто не слышит, открою тебе секрет. Даже если он твой, дело не только в нём. Заканчивай жить вслепую, Толя. Тут есть лишь одно средство, и мы о нём уже говорили – думать. Пока ты слеп – ты щепка в океане, а с появлением первой сознательной мысли – ты личность. И весь мир станет для тебя иным.

РОЗА АБРАМОВНА: Новоиспечённого деда можно, наконец, поздравить?

Все поздравляют Андрея Петровича.

АПРАКСИН: Он мой. Слышите, мой он, мой!

СЕМЁН АНТОНОВИЧ: Кто?

АПРАКСИН: Нож мой! Нож!

Все замолкли.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ (после паузы): Зачем ты это сказал? Доказательств действительно никаких.

АПРАКСИН: Врать надоело! Надоело врать!

ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ: По-моему, он кого-то покрывает.

АПРАКСИН: Никого я не покрываю. Стоял я здесь, смотрел… А почему так? Почему? Тарутину легко, он вон какой, за километр видно. А я кто? Кто меня знает? Вспотеешь, пока заметят. Почему одним сразу всё, а другим ничего? Справедливо это? Вот и приходится крутить… Не могу больше, не могу.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Горькие слова, Толя. Их горечь даёт основания полагать, что в тебе родится нечто новое. Но ведь ты не игрушку принёс – нож. За это надо отвечать.

АПРАКСИН: А может, я хочу ответить, Андрей Петрович. Хочу, и всё!

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ: Пригласи родителей.

Апраксин уходит. Все молча рассаживаются в учительской.

Медленно, в полной тишине, идёт занавес.

КОНЕЦ