– первый этнограф-осетин
Жускаев (Тасо Биасланович Дзусов) – видный деятель осетинской национальной культуры второй половины ХIХ века: миссионер, первый этнограф–осетин, опубликовавший этнографические очерки в периодической печати Кавказа, переводчик церковной литературы на осетинский язык.
Соломон Жускаев родился в 1834 г. (дата рождения установлена впервые) в селении Бад Алагирского ущелья.[1] 17 декабря 1842 г. в восьмилетнем возрасте он поступил во Владикавказское духовное училище. После окончания духовного училища С. Жускаев был переведен в сентябре 1849 года в Тифлисскую духовную семинарию.[2] В июне 1855 года С. Жускаев успешно окончил Тифлисскую духовную семинарию по первому (высшему) разряду.
3 сентября 1855 г. Правление Тифлисской духовной семинарии, с утверждения экзарха Грузии, определило Соломона Жускаева на должность учителя 2-го класса Владикавказского духовного училища «с поручением ему исправления инспекторской должности до усмотрения».[3] Соломон Жускаев вел предметы по русской грамматике, арифметике, краткому катехизису, краткой священной истории, осетинскому языку. В 1856 г. С. Жускаев г. был переведен из Владикавказского духовного училища в Телавское духовное училище (Грузия), где стал учителем во втором классе. В 1857 г. он уволился с училищной службы и вернулся в Северную Осетию.[4]
С конца 50-х годов ХIХ в. началась церковно-переводческая деятельность Соломона Жускаева. Сподвижник и современник о. Соломона Жускаева протоиерей Алексий Гатуев писал о нем в своей книге «Христианство в Осетии»: «Это был знаток осетинского языка и опытный переводчик. Проповеди, которые он произносил экспромтом, всегда отличались теплотою веры и богатством мыслей».[5]
Соломон Жускаев оказался среди той первой плеяды осетинской национальной интеллигенции, которую привлек к делу христианского просвещения осетин выдающийся деятель христианской миссии и просвещения Осетии архимандрит (впоследствии епископ) Иосиф (Иван Иванович Чепиговский) (). По распоряжению экзарха Грузии архиепископа Евсевия от 01.01.01 г. (№ 000), архимандрит Иосиф составил комиссию для перевода церковно-богослужебных книг на осетинский язык, в которую вошел и С. Жускаев, поручив ему перевести на осетинский язык «а) службу на Рождество Пресвятые Владычицы нашия Богородицы и Приснодевы Марии б) На Благовещение Пресвятые Богородицы и в) на успение».[6]
В 1861 г. в Тифлисе был издан на осетинском языке перевод , над которым трудился, вместе с архимандритом Иосифом и священниками А. Колиевым, М. Сухиевым, А. Аладжиковым, и Соломон Жускаев. Переводчики, в число которых входил и Соломон Жускаев (А. Колиев, М. Сухиев, А. Аладжиков, С. Жускаев, В. Цораев) приложили большие усилия к исправлению неудачного перевода Евангелия, опубликованного в 1860 г. в Тифлисе. В 1864 г. исправленный текст Евангелия, отдельно для церквей и школ, был отпечатан в Тифлисе. В 1865 г., по данным А. Гатуева, «священником Жускаевым переведена пасхальная служба и молитвы к св. причащению и по причащении».[7]
В 1865 г. Соломон Жускаев, по данным , был рукоположен в священники и назначен в Дигорский приход, а с 1867 г. стал благочинным Дигорского округа.[8] Священник активно занимался миссионерской и просветительской деятельностью. В начале 1869 г. о. Соломон Жускаев, по распоряжению экзарха Грузии, архиепископа Евсевия, был освобожден от должностей благочинного Дигорского округа и настоятеля храма Рождества Богородицы в сел. Вольно-Христиановское (ныне г. Дигора), а в марте 1870 г. священник Соломон Жускаев получил назначение на службу в Згубирский приход Джавского благочиния Грузинской епархии.[9]
15-го сентября 1873 г. по распоряжению епископа Кавказского и Екатеринодарского Германа, о. Соломон Жускаев, согласно его прошению, был переведен из Згубирского прихода в Николаевскую церковь ст. Черноярской Пятигорского округа Терской области, Кавказской епархии.[10] 1 июня 1877 г. в «Кавказских епархиальных ведомостях» в разделе «Некролог» было опубликовано краткое сообщение о кончине священника станицы Черноярской Соломона Жускаева (дата смерти установлена впервые).[11] 43-летний осетинский иерей обрел свое последнее упокоение на станичном кладбище, могила его не сохранилась.
Соломон Жускаев заявил о себе как этнограф в 1855 г., опубликовав на русском языке в газете «Закавказский вестник», издававшейся в Тифлисе, свой первый этнографический очерк «Похороны у осетин олладжирцев».[12] В начале очерка Соломон Жускаев подчеркнул широкий общественный характер похоронных обрядов осетин, в которых принимали участие не только жители селения, в котором жил покойный, но и жители окрестных селений.[13] Указал на активное участие в похоронах «хъæргæнæг» - «печального вестника», которого верхом на самой лучшей лошади отправляли в ближайшие селения с целью оповещения родственников умершего. Соломон Жускаев привел и вариант оповещения в случае отсутствия лошади: нескольких «печальных вестников» направляли в разные селения пешком. По данным известного этнографа-кавказоведа , «печальный вестник», знакомый еще ираноязычным предкам осетин, не встречался в похоронном цикле других народов Кавказа.[14]
Соломон Жускаев обратил внимание читателей на существовавший в середине ХIХ века в Алагирском ущелье обычай давать для обряжения покойного предметы одежды: «Все сверстники покойного жертвуют ему: кто черкеску, кто шапку, кто бешмет, кто ремень и прочее. Если покойник женского пола, то ее обязаны одеть родители и родственники, впрочем, обходятся и без них».[15]
Автор очерка подробно описал ритуал оплакивания, особенностью которого обрядовое самоистязание, в котором принимали участие, как мужчины, так и женщины. Мужчины, приближаясь с громкими криками к дому покойного, били себя по голове сначала кулаками, потом - специальными плетьми, концы которых некоторые из них, для нанесения еще больших ран, натирали воском. Женщины, подходя к покойнику, били себя ладонями по лицу, по предплечьям (крестообразно), молодые родственницы царапали себе лицо. Затем наступал обряд оплакивания – хъарæгъ, в котором принимали участие искусные плакальщицы.
Соломон Жускаев отметил и устраивавшиеся в день похорон в честь покойного конные скачки, призом в которых был бык или баран, в зависимости от состоятельности семьи умершего. Автор очерка также кратко осветил один из древнейших похоронных обрядов осетин - стрельбу в цель «хъабахъ»: на конце длинных деревянных жердей, воткнутых в землю, рисовали порохом и углем мишень, в которую должен был попасть стрелок. В качестве награды победитель мог получить быка, корову или несколько баранов, в худшем случае - «только четвертую часть бычачьей шкуры».[16]
перешел к описанию обряда посвящения коня, который состоял в том, что участники обряда «три раза обводят оседланную лошадь вокруг покойника, потом влагают ему в руки конец узды в той уверенности, что лошадь отныне будет при нем, в знак чего обрезывают у лошади кончик уха и кладут с умершим, потом дают пить из чашки, которую разбивают о копыто лошади».[17] В конце обряда посвящения коня совершался древний обряд обрезания у вдовы косы, которую клали вместе с умершим.
Соломон Жускаев привел описание древнего обряда, на котором на груди покойного мужчины, прежде чем его класть в могилу или склеп, зажигали порох: «если дым поднимается вверх, то это значит, что принадлежит к числу блаженных, а если вниз или в сторону, то наоборот».[18] Осетинский историк , отмечая этот факт, заметил, что «помимо других авторов, писавших на эту тему, С. Жускаев приводит весьма интересное в этнографическом отношении описание культа огня».[19] Соломон Жускаев упомянул также об обычае класть в могилу покойного вещи, которые он особенно любил при жизни: «огниво, кремень, трут, трубку, табак, иглу для вычищения трубки, а с младенцами - игрушки и т. д.».[20]
С. Жускаев уделил в очерке внимание поминкам «мадани-хист», которые проходили обычно в день похорон, но иногда через три дня или через неделю. На этих поминках разговлялись родственники и соседи покойного, которые не ели скоромного со дня его смерти, и если «не принудят их разговеться, то все они в течение года, будут соблюдать пост по умершем; исключение составляет только мать, жены и сестры умершего, которые по обычаю осетин в продолжение года не могут вкушать ничего скоромного и должны быть в трауре».[21]
В том же 1855 г. Соломон Жускаев опубликовал в газете «Закавказский вестник» свой второй этнографический очерк «Атинаг» праздник у осетин перед начатием сенокоса и жатвы».[22] Жускаева был первым специальным этнографическим описанием одного из главных календарных аграрных праздников осетин – «Атинæг» или «Цыргъисæн».
С. Жускаев подробно осветил процесс подготовки, основные моменты праздника начала осени, предварявшего наступление важнейших сельскохозяйственных работ. Он подчеркнул, что к празднику «Атинæг» был приурочен согласованный выход сельского общества на сенокос: «горские осетины не решаются начать сенокос ранее июля месяца или до совершения праздника атинаг, хотя бы трава уже поспела. Кто прежде этого времени возьмет в руку циргаг (острое), тот, по понятию осетин, будет причиною дурных погод. В гневе на такого человека за самовольное и безвременное начатие покоса святые насылают на все ущелье или частые дожди, или жгучие жары, от чего бывает дурной урожай травы и хлеба».[23] По данным Жускаева, человека, нарушившего обычай, обязывали к уплате штрафа в пользу сельского общества в размере «иногда до двух быков, которых приносят в жертву богам, испрашивая прощения нарушителю их воли и умоляя, да повелят земле произрасти обильную траву…».[24]
С. Жускаев отметил, что в начале июля старейшины собирались на совет, на котором назначались праздник «Атинæг» и день начала сенокоса. Для объявления праздничной даты прибегали к помощи фидиуæг (глашатая), который проходил по всем улицам селения и громким голосом делал сообщение. Жускаев кратко изложил в очерке права и функции глашатая. Готовясь к празднику, собирали пожертвования, на которые приобретали несколько баранов или быка, варили араку, пиво, брагу. На совместную трапезу, которая могла проходить в чьем - то сарае, доме или открытом поле под большими деревьями, каждая семья приносила ритуальные три пирога с сыром и напитки.
С. Жускаев подчеркнул, что перед закланием жертвенного животного один из старейшин совершал над ним определенный ритуал с молитвой о том, чтобы жертва была угодна святым. Он также уточнил, что перед тем как варить, мясо жертвенного животного разделывали, не сокрушая костей. С. Жускаев упомянул о том, что на пиршестве подавали специальное блюдо «тураба» (турæ – Л. Г.), которое готовилось из внутренностей жертвенного животного с добавлением «фиу» - копченого жира. Употребление жирной похлебки, наподобие хаша, должно было насытить пирующих, которым предстояли большие физические нагрузки в период сенокоса.
Жускаев описал традиционное праздничное застолье, на котором сидели по старшинству. Главным в ритуале была молитва старейшины: «сначала он призывает верховного бога словами: «Хуцау, табу дон <дын> хуцау (слава тебе боже, слава тебе), затем призывает порознь: «Сари зад <сæры зæд> (ангела головы), чтобы он хранил жизнь каждого человека от всех зол; «Вастырджи» (св. Георгия), чтобы он был помощником путников и избавлял их от врагов и опасностей; «Саниба» (Троица — от грузинского слова самеба), воле которой поручают себя; «Дони чизджита» (дев воды), чтобы они хранили людей от потопления и прочих святых».[25] С. Жускаев отметил, что особенно усердно в праздник «Атынæг» молились Уацилла.[26]
По информации Жускаева, во второй половине дня на празднике происходили разные игры, которые «состоят в пляске на оконечностях пальцев ног, в прыгании, в разных кривляниях, в борьбе, которая начинается с мальчиков и доходит до взрослых. Особенно любимая игра осетин — беганье взапуски до назначенного места. Под вечер оканчиваются праздничные игры, и народ расходится по домам, озабоченный предстоящим сенокосом и жатвой».[27]
Описанные Соломоном Жускаевым обрядовые игры, имевшие целью выявить силу, ловкость и мужество мужской половины общины, не противоречат мнению исследователя возрастных классов в традиционном осетинском обществе о том, что «общее празднование совершеннолетия юношей приходилось у осетин на осень, было приурочено к началу сенокошения и называлось Цыргъисæн (букв. – «взятие острия»).[28] Уарзиати в своей книге «Народные игры и развлечения осетин» предложил несколько иную трактовку характера спортивных игр, описанных С. Жускаевым, которая «вытекает из содержания последующих трудовых дней сенокоса, считающегося наиболее трудоемкой в физическом отношении работой. Такая оценка не противоречит общей идее подвергнуть юношей, переходящих в следующий возрастной класс, испытаниям в тяжелом физическом труде именно в эти дни сельскохозяйственного календаря».[29]
С. Жускаев в своей статье также привел важные сведения о трудовых и праздничных днях осетин: «Дней рабочих у осетин только три: вторник, среда, и четверг. В пятницу не работают, потому что считают этот день днем Марии — Богоматери, как видно из названия пятницы: майрам-бон (день Марии), в воскресенье — потому что это день божий; в понедельник также не занимаются, потому что это первый день или начальный день недели. В субботу разрешается только на зиу».[30]
Данные, приведенные С. Жускаевым, подтвердили тот факт, что календарные праздники у осетин справлялись не в любой день недели и позволили уточнить разноречивые мнения исследователей первой половины ХIХ века (А. Яновский и Ю. Клапрот) о том, какие из дней у осетин считались праздничными. В достоверности сведений С. Жускаева не сомневается и исследователь народного земледельческого календаря осетин профессор : «То, что праздничными днями у осетин считались понедельник, пятница, суббота и воскресенье, подтверждается полевыми материалами и является наиболее правильным, хотя в исключительных случаях календарные праздники приходились и на другие дни недели (вторник, четверг)».[31] Представляются важными и приведенные С. Жускаевым названия некоторых праздничных дней, свидетельствовавшие об их христианской основе: пятницы (Майрæм бон) в честь Богородицы, воскресения - в честь Христа.
По поводу субботы, которая также считалась не рабочей, автор очерка отметил, что в этот день разрешалось только участвовать в «зиу» - обычае коллективной трудовой взаимопомощи. При описании «зиу» Соломон Жускаев впервые в этнографической литературе обратил внимание на трансформацию этого обычая в классовом обществе, который стал использоваться для эксплуатации крестьян. По его сведениям, в середине ХIХ в. в зажиточных хозяйствах все чаще прибегали к этому старинному обычаю: «Зиу состоит в том, что осетины зажиточные, имеющие много работ, приглашают к себе без платы женщин на жатву, а мужчин на покос… Хозяин с хитростью умоляет не изнурять себя чрезмерной работой, а в сердце своем радуется, потому что он в один день может покончить всю работу при помощи безмездных работников; но зато должен накормить их хорошо… К вечеру труды усиливаются так, что работники приходят домой совсем изнуренные от усиленной и напряженной работы. Хозяин обильно потчует их водкой и приготовляет ужин, гораздо раньше, чем обыкновенно ужинают дома, для этого закалывает хорошего барана, а если число работников большое, то двух или трех. Наконец хозяин от души благодарит целую субботу трудившихся и отпускает их на отдых, а остатки ужина рассылает им по домам. Так оканчивают состоятельные хозяева свои работы в непродолжительное время, а потом почивают, не заботясь ни о чем».[32]
в своей историографической работе «Осетия в русской науке (ХVIII в - первая половина ХIХ в.) отметил, что «раскрытие эволюции родовых институтов в классовом осетинском обществе – серьезное достоинство этнографических работ С. Жускаева».[33]
По мнению осетинских исследователей, этнографические очерки Соломона Жускаева в «Закавказском вестнике» во многом состоялись благодаря Николаю Георгиевичу Берзенову () – к тому времени известному на Кавказе публицисту, опубликовавшему на страницах кавказской периодической печати многочисленные очерки по этнографии осетин.
Магометов в своей статье «Николай Георгиевич Берзенов – этнограф-литератор» писал: «Еще в бытность Н. Берзенова редактором газеты «Закавказский вестник», на страницах последней выступил как этнограф Соломон Жускаев. Он был первым из среды осетин, который дал этнографическое описание некоторых бытовых картин из жизни осетин. Судя по тому, что С. Жускаев тогда еще был учеником Тифлисской духовной семинарии и не имел до этого литературных навыков, участие Н. Берзенова в этнографических начинаниях С. Жускаева бесспорно».[34] также отметил, что «активную помощь и поддержку оказывал Берзенов и Соломону Жускаеву, первому осетину, выступившему в печати с этнографическими очерками».[35]
Николай Берзенов был сыном благочинного священника Георгия Берзенова (грузина по происхождению), который уговорил отца Соломона Жускаева отдать сына во Владикавказское духовное училище. Интерес к истории и культуре Осетии пробудился у Николая Берзенова еще в детстве и юности, когда ему приходилось вместе с отцом, который занимался вопросами восстановления православия, подолгу бывать в разных селениях Осетии. Личные наблюдения об общественном устройстве, нравах и обычаях, устном народном творчеством осетин легли в основу этнографических работ Н. Берзенова. Жускаева с Николаем Берзеновым началось еще во Владикавказском духовном училище, а продолжилось в Тифлисской духовной семинарии, в которой они какое-то время одновременно обучались.
В 1855 г. Николай Берзенов стал редактором газеты «Закавказский вестник», в которой были опубликованы статьи С. Жускаева. «Закавказский вестник», как и газета «Кавказ», которой Н. Берзенов фактически руководил, хотя и занимал в ней должность помощника редактора, уделяла значительное внимание этнографическому материалу.
Привлекая Соломона Жускаева, учившегося тогда на последнем курсе Тифлисской духовной семинарии, опубликовать свои очерки в газете, Н. Берзенов исходил из того, что «для правильного освещения жизни кавказских народов в «русских и европейских научных органах» работы местных историков, этнографов и литераторов могут сыграть первостепенную роль».[36] Берзенов сам часто выступал со своими содержательными этнографическими статьями, в том числе и об осетинах, в газетах «Закавказский вестник», «Кавказ» и других периодических изданиях, выходивших в Тифлисе, и старался привлечь к этой работе местную интеллигенцию.
Соломон Жускаев как один из основателей этнографического осетиноведения навсегда вписал себя в летопись этнографии и культуры Осетии. Крупный этнограф-кавказовед в своем известном историографическом труде «Материалы по истории этнографического изучения Кавказа в русской науке» отмечал: «пятидесятые годы (XIX в. – Л. Г.) знаменуются появлением первого осетинского этнографа. Таковым является Соломон Жускаев, автор двух очерков…».[37] Значение трудов С. Жускаева состоит в том, что он первый из осетин оценил научную значимость этнографических материалов и ввел их в научный оборот. Информативные этнографические очерки Соломона Жускаева, опубликованные в периодической печати Кавказа, и в наши дни не потеряли своей научной ценности и представляют бесценный источник при изучении духовной культуры осетин.
ПРИМЕЧАНИЯ:
[1] Центральный государственный архив РСО-Алания (ЦГА РСО-А.) Ф.149. Оп. 1. Д.148. Л.17об; Д.363. Л.4.
[2] ЦГА РСО-А. Ф.149. Оп.1. Д.363. Л.4.
[3] Там же. Л.3-3об.
[4] Научный архив Северо-Осетинского института гуманитарных и социальных исследований (НА СОИГСИ). Ф.10. Д. 59. Л.27.
[5] Христианство в Осетии. Исторический очерк. Владикавказ, 1901.С.104.
[6] НА СОИГСИ. Ф.10. Д. 62. Л.12.
[7] Указ. раб. С.71.
[8] Косвен по истории этнографического изучения Кавказа в русской науке // Кавказский этнографический сборник (КЭС). М., 1958. Ч. II. С.218.
[9] ЦГА РСО-А. Ф.12, Оп.6. Д.1002. Л.8
[10] Кавказские епархиальные ведомости (КЕВ) 1873. №19. С. 614.
[11] КЕВ. 1877. №11. С.371.
[12] Похороны у осетин олладжирцев // Закавказский вестник. 1855. №9 // Периодическая печать Кавказа об Осетии и осетинах (ППКОО) / Сост. Чибиров , 1981. Т. I. С.133-136.
[13] Там же. С. 134.
[14] Калоев обычаи и обряды осетин в XVIII – начале ХХ в. // КЭС. М.,1984. Т. VIII. С.74.
[15] Указ. раб. С.133.
[16] Там же. С.135.
[17] Там же. С.135.
[18] Там же. С.135.
[19] Цибиров в русской науке (XVIII в. - первая половина ХIХ в.). Орджоникидзе, 1981.С.100-101.
[20] Указ. раб. С.135.
[21] Там же. С. 135.
[22] «Атинаг» праздник у осетин перед начатием сенокоса и жатвы» // Закавказский вестник. 1855. №32 // ППКОО / Сост. А. Цхинвали, 1981. Т. I. С.136-139.
[23] Там же. С.136.
[24] Там же. С.136.
[25] Там же. С.137.
[26] Там же. С.137-138.
[27] Там же. С.138.
[28] Чочиев истории социальной культуры осетин. Цхинвали. 1985. С.67.
[29] Уарзиати игры и развлечения осетин. Орджоникидзе, 1987. С.26.
[30] Указ. раб. С.138.
[31] Цибиров . раб. С. 42.
[32] Указ. раб. С.
[33] Цибиров . раб. С.101.
[34] Магометов Георгиевич Берзенов – этнограф-литератор // Известия Северо-Осетинского НИИ. Т. ХХI. Вып. I (История). Орджоникидзе, 1958 . С.192-193.
[35] Цибиров . раб. С.100.
[36] Магометов . раб. С.180.
[37] Косвен по истории этнографического изучения Кавказа в русской науке // КЭС. М., 1955. Ч. I, М.- Л.,С.355.
