Владимир Захаров
ЖАРКОЕ ЛЕТО В БЕЛГРАДЕ
Год 1968 ознаменовался[1] для меня двумя большими событиями: моей поездкой со студенческим строительным отрядом в Югославию и вторжением советских танков в Прагу в августе, когда мы еще были в Югославии.
Заграничные студенческие отряды стали формироваться в МГУ в середине шестидесятых. Понятное дело, речь тогда могла идти только о поездках в страны социалистического блока: Польша, Германская демократическая республика, Венгрия, Чехословакия, Болгария. Страны эти быстро «раскидали» по факультетам. Совершенно неожиданно всплыла вдруг Югославия, которая в то время была «ни то, ни сё» и волею судьбы оказалась закреплённой за физфаком. Прóклятая в сталинские времена и совсем недавно реабилитированная Хрущёвым. Ходила в те времена бойкая частушка:
«Дорогой товарищ Тито,
Ты – наш верный друг и брат!» -
Так сказал Хрущёв Никита. –
«Ты ни в чём не виноват!»
Пробиться в отряд было сложно: если парни, то обязательно комсомольские активисты, если девушки[2], то комсомолки и спортсменки, а также прочие активистки (как в фильме «Кавказская пленница»). Активистом я никогда не был, но зато пел и играл на гитаре, чего не умели активисты. Спеть «Катюшу» прямо с поезда на Белградском вокзале, выхватив на ходу гитару, им всем было слабó, а мне – как два пальца облизать. В советские годы это меня всегда спасало и, более того, делало центром компании.
И уж все мы были «политически грамотные и морально устойчивые» - фраза, которая обязательно должна была присутствовать в выездной характеристике, которая потом утверждалась студенческой группой, бюро ВЛКСМ физфака, парткомом[3] физфака, бюро ВЛКСМ МГУ, парткомом МГУ и бюро Ленинского райкома партии г. Москвы. Вот такими чистенькими, как только что из бани, должны были отправиться в Югославию студенты Московского университета.
- Ты уже работал в студенческих строительных отрядах?
Я кивнул, ожидая новых вопросов секретаря комитета комсомола по интернациональной работе. Месяц назад я подал заявление в интернациональный югославский ССО. После многих лет бойкота Югославии, последовавшего за так называемой «резолюцией Информбюро», когда Сталин, усвоив, что Тито поставить на колени нельзя, окончательно и бесповоротно предал югославов анафеме, - впервые формировался молодёжный студенческий строительный отряд МГУ. Поездка казалась столь же нереальной, как если бы речь шла о полёте на Луну. Пройдя физфаковский комитет ВЛКСМ и партком, мы вышли на более высокую орбиту. И вот весь наш будущий стройотряд, неловко ёрзая на тяжёлых стульях, сидел на заветном девятом этаже главного здания МГУ, где располагался вузком—комитет комсомола всего университета, сложная структура с первым секретарём и десятком других секретарей - по учебной работе, по шефской работе, по идеологической работе, по интернациональной работе и т. д.
Нас вызывали из коридора по одному. И вот сейчас прямо передо мной сидел грозный секретарь по интернациональной работе Руслан Хасбулатов. (Да-да, тот самый, который был с Ельциным в Верховном Совете. Но только тем самым он тогда в 68-ом ещё не был.)
- Ты понимаешь, что поездка в Югославию – это не то же самое, что поездка в пионерский лагерь? – Как удав на кролика, Хасбулатов смотрел на меня тяжёлым и усталым от подобных дежурных вопросов немигающим взглядом. Я согласительно кивнул.
Вообще-то, я этого не понимал. Так уж получилось, что я никогда не бывал в пионерских лагерях. Но понимал, что он имел в виду. Два года назад я впервые поехал за границу – в Польшу – со студенческой агитбригадой. Тогда в агитбригаде физфака произошёл раскол: неожиданно ушёл из агитбригады Серёжа Никитин (тот самый!), и его отсутствие сразу аукнулось на нашем репертуаре. Сколько нас таскали из-за этой двухнедельной поездки по всяким райкомам, парткомам, вузкомам и пр. – даже и вспоминать тошно! Но ещё тогда я усвоил, что поездка за границу – это тебе не пионерский лагерь!
Экзекуция в вузкоме тем временем продолжалась. По поведению Хасбулатова я понял, что настал черёд вопроса на засыпку. Он криво ухмыльнулся, не спеша закурил и по-хозяйски потягиваясь в сталинском огромном кожаном кресле, как бы принимая более удобную позу, и как бы настраиваясь на неформальный доверительный способ общения, спросил:
- Кстати, а что такое скупщина? – Хасбулатов поморщился. – Это рынок что ли такой в Белграде?
Теперь уже настал мой черёд смотреть на него немигающим взглядом. В конце-то концов, чем этот пришелец лучше меня? И почему он передо мной может растягиваться в кресле, с удовольствием почёсывая зачесавшиеся вдруг места? К этому коварному вопросу, на который в то время мало кто мог дать правильный ответ, я был подготовлен. Ответ я дал незамедлительно, как Швейк на вопрос медицинской комиссии, сколько будет четыреста восемьдесят пять умножить на двести тридцать восемь.
- Да нет же. Это двухпалатный парламент Югославии. Кстати, а рынок в Белграде называется Зелёный Венец.
И про скупщину, и про рынок я случайно услышал от одного знакомого, который там был и немного просветил меня перед предстоящими пытками в …комах.
Далее, постепенно, карабкаясь на четвереньках выше и выше и тормозя пятой точкой, где нужно было, Хасбулатов докарабкался до Верховного Совета. Но сейчас мало кто о нём помнит.
Экзекуция была окончена. Экзамен я выдержал.
* * *
Прежде, чем перенестись в прекрасную Югославию шестидесятых, я немного остановлюсь на ритуале «выпуска» советских граждан за рубеж.
Первой поездкой «туда» обязательно должна была быть поездка в страны «социалистического лагеря» (Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария, Германская демократическая республика; особняком стояли далёкие, но близкие по духу Северная Корея, Вьетнам и Куба. С Китаем отношения в 60-х были испорчены). А там уж посмотрят, пускать ли впредь. Более одного раза в год простым смертным ездить не полагалось. Унизительное оформление начиналось на месте работы или учёбы с обязательного собеседования в Комитете Комсомола, а затем и в парткоме. Беседа происходила примерно так.
- Иванов, ну почему же Вы так торопитесь покинуть нашу прекрасную страну?
- Я… я… я… не хочу её покинуть. Я … я… только хочу посмотреть Варшаву.
- Варшаву???! А Вы видели, ну… например, Хабаровск???
- Я там родился и жил десять лет.
- А Якутск???
- Нет.
- Ну вот, видите, сколько ещё интересных мест есть в нашей стране, а Вы стремитесь в какую-то Варшаву.
Одной моей знакомой задали вопрос:
- Скажите, а что больше всего поражает иностранцев, когда они приезжают в нашу страну?
Эрмитаж? Третьяковская галерея?, ВДНХ? Московский Кремль?... Ни за что не угадаете. Оказывается, жилищное строительство. Век живи, век учись – никакие университеты не помогут. Всё равно дураком помрёшь.
Были и провокационные вопросы:
- Скажите, а с какого года Петровский (бывший ректор МГУ) член КПСС?
Петровский был беспартийным. Этого знаменитого и достойного человека специально держали в таком статусе, чтобы утирать нос всяким западным щелкопёрам, бубнившим, что в СССР высот достигают только члены партии. Но вскоре ответ на этот провокационный вопрос уже все знали и в моду вошли вопросы, ответы на которые не знали даже те, кто задавал эти вопросы.
- Скажите, а сколько палат в югославском парламенте?
- Скажите, а Франция в НАТО или нет?
- Скажите, а сколько статей в Конституции Польской народной республики?
И так далее, и тому подобное. Невольно вспоминаются вопросы, которые задавала Швейку медицинская комиссия.
За столом парткома сидели, в общем-то, очень разные и случайные люди, которых объединяло только одно – членство в КПСС. Это им давало право вершить судилище. А так они были все непохожи друг на друга – как люди, случайно и непредсказуемо попавшие в купе поезда, у которых только одна общая цель: доехать до своей станции.
Когда уже в свою аспирантскую бытность я осмелился написать заявление в чехословацкий строительный отряд, на парткоме физфака во время судилища моей наглости вдруг возмутился сам декан Фурсов:
- Ишь ты! Аспирант, а наездил больше любого академика!
А был-то я тогда (в 1973 г.) всего-то в Польше, Югославии и Замбии (что, конечно, производило на всех убойное впечатление).
- А в стройотряд в Смоленск не хотите ли поехать!!!!? – гремел возмущённый Фурсов.
Он был хороший мужик и хороший учёный, который работал с Курчатовым в атомном проекте и который за всю свою долгую жизнь ни в какую заграницу ни-ни.
Спас меня тогда Саша Илюшин – молодой учёный, ставший впоследствии зав. кафедрой физики твёрдого тела.
- Василий Степанович, Володя хорошо играет на фортепиано и гитаре, а у нас скоро смотр самодеятельности. Вот и попросим его сделать номер для смотра. Да и в стройотряде такие люди нужны!
Номер я, конечно, сделал, заплатив тем самым за «добро» парткома для поездки в Прагу. Характеристику с обязательной сакраментальной фразой «Политически грамотен, морально устойчив» мне подписали, и красавицу Прагу я увидел.
Вернёмся, однако, в 1968-ой. Мы с небольшими приключениями доехали до Будапешта, где должны были пересесть на Белградский поезд.
- Ребята, а может, погуляем по Будапешту? До поезда ещё восемь часов!
Со снисходительной улыбкой комиссар[4] стройотряда разъяснил мне, что мы не у себя дома и что здесь возможны всякие провокации. Место на Восточном вокзале, где мы просидели восемь часов в ожидании белградского поезда, запомнилось настолько, что много позже, гуляя по этому прекрасному городу и специально заглянув на этот вокзал, я сразу нашёл угол возле буфета, где мы сидели на чемоданах в ожидании провокаций. А провокация тогда чуть-чуть не случилась. Какая-то разговорчивая дама, сносно владевшая английским, начала расспрашивать одного бойца стройотряда (физика-теоретика, ныне профессора) откуда мы, да что, и не может ли он угостить её пивом и сигаретой.
Стратегических тайн теоретик ей, к счастью, выболтать не успел (не на того напала! Похожую ситуацию можно наблюдать в «Бриллиантовой руке».) Тогда в Будапеште, как и Миронов в «Бриллиантовой руке», я объяснил про “Oblico morale” и увёл профессора в сторону. Он так и не понял, почему я воспрепятствовал его рассказу о социалистических преобразованиях в нашей стране.
После бессонной ночи в Будапеште утреннее югославское солнце сияло особенно ослепительно. Нас слегка удивила халатность венгерско-югославских пограничников, едва взглянувших на наши паспорта. Лишь только мы подъехали к Белграду, как сразу увидели десятка три парней и девушек, ринувшихся к нашему поезду. Нас ждали и нас встречали. На стареньком автобусе мы поехали через весь город, миновав Бранковский мост через Саву, откуда открывалась панорама города со статуей воина-освободителя.
В апреле девяносто девятого бесстрашные жители этого прекрасного города, пережившие фашизм и все ужасы прошедшей войны, взявшись за руки и распевая народные песни, защищали этот мост от налёта натовской авиации. Они знали, что если разгромят этот мост, то будет сломлен сам дух этого города, его вера и непоколебимость.
Позорная трусость России в этом вопросе достойна презрения и не имеет оправданий.
За этим мостом кончался старый Белград. До 1914 года сразу дальше к северу проходила граница и начиналась огромная и величественная Австро-Венгрия. Теперь же здесь московским студентам вместе с сербами, хорватами, албанцами, словенцами, боснийцами, черногорцами предстояло строить большую автомобильную дорогу. И тогда представить невозможно было, что скоро всех нас разделит невидимая черта, а дети наших югославских друзей окажутся по разные стороны баррикад и начнут убивать друг друга. Но тогда, в шестьдесят восьмом, мы обнимались и вместе шли на стройку.
- Кад Гагарин пролази, сва се Земља тресе! – громко запевал Чедо, когда в четыре утра под развёрнутыми знамёнами наша интернациональная бригада имени Юрия Гагарина отправлялась на работу. «Ну это значит по-русски: ‘Когда пролетает Гагарин, трясётся вся Земля’», - переводил нам филолог Володя Фомин. (А пошёл ты, Володя! И так всё понятно без тебя!)
- Бригадиры населя уедините-се! – продолжал Чедо.
«Населе» - это лагерь, где мы жили, «уедините-се!» - означало вовсе не «уединитесь», а «объединитесь». Единым могучим хором мы подхватывали припев:
- Иде, наступа, не бои-се рада «Jури Гагарин» - наjбоља бригада.
Да, наша наилучшая бригада шла, наступала и не боялась работы. Через пару дней перестал быть проблемой сербский язык, а наши пижоны-филологи, пытавшиеся поблистать своим английским в интернациональном обществе, стали выглядеть белыми воронами. И окончательно махнув рукой на свой престижный английский, они перешли на русско-сербский. Ведь всё и так понятно!
Наше населе занимало довольно большую площадь и внешне напоминало средней руки советскую воинскую часть. Всё мероприятие называлось «Радна акциjа». Мы жили вперемежку с югославами. Каждая комната была заставлена трёхъярусными кроватями; причём протиснуться между этими этажерками было очень трудно. Когда нам дали право выбора, я мгновенно оценил стратегическую обстановку и занял второй этаж у окна. Там, смертельно устав после каторжной работы, можно было спокойно полежать, почитать, посмотреть в окно и уснуть до половины четвёртого утра под ритмичное раскачивание этажерки за счёт неуёмной сексуальной энергии черногорца Боши, который располагался прямо надо мной – на третьем ярусе.
Каждое утро после завтрака, линейки, подъёма югославского флага и пения гимна под бодрую песню о «друже Тито» шла на тяжёлую и изнурительную работу бригада имени Юрия Гагарина. При тридцатиградусной жаре, под палящим солнцем из огромного котлована большими одноколёсными тачками – колицами - мы вынимали на поверхность грунт. Чтобы выбраться с наполненной тачкой из котлована, нужно было очень хорошо разбежаться, дабы приобретённая тобой кинетическая энергия благополучно преобразовалась в потенциальную, которой хватило бы до самого верха котлована. Разбежавшись, нужно было попасть единственным колесом тачки в узкую доску, открывавшую путь наверх, за которой было ещё несколько таких же досок. Главное было не свихнуться с доски и не протаранить товарища, который шёл выше тебя по тому же пути с меньшей скоростью. Но вот ты уже наверху. Чувствуешь себя покорителем Эвереста. Опрокинув тачку и бросив взгляд на раскинувшийся вдали Белград с Бранковым мостом и грушевидной соборной церковью, с древней крепостью Калемегдан и воином-освободителем у слияния Савы и Дуная, не спеша спускаешься на дно котлована. Тут уже колица сама тащит тебя к новым трудовым подвигам.
- Володжя, а знаешь как у нас называется один остров на Дунае возле Старого Белграда? Нет-нет, не скажу. Очень уж неприлично по-русски. Сам посмотри на карте! Ха-ха-ха!
- Да знаю, Драган. Уже обратил на него внимание и даже съездил туда из любопытства.
* * *
- Лубéница, лубéница! – громко кричал торговец на Зелёном Венце.
- Какая ещё любовница?
- Да не любовница, а арбуз!
Досыта и на халяву наевшись на рынке немытых арбузов, персиков и вишен, которые тебе навязывают так, что и отказаться неудобно, идём с вечерним визитом к эмигрантке бабе Наде, которая, узнав, что приехали русские, сама пришла к нам в населе и пригласила в свой маленький домик в Земуне – типичном австро-венгерском городке на берегу Дуная, теперь полностью поглощённым Новым Белградом, но всё же сохранившим свой неславянский облик.
- Такая уж я старая контра! – кокетничала баба Надя. – Удрала вот из России в двадцать первом с мужем-сербом. А он-то попал в Россию в первую мировую!
Баба Надя смахнула слезу. Муж давно умер, а она жила с дочкой, гарной дивчиной, ну прямо как с пiд Киеву.
- Дочка-то моя умница. Всю войну прошла. Вот только по-русски я её так и не научила. Дура старая.
В первый вечер у бабы Нади мы засиделись допоздна. Не имея никакой связи с Родиной, пережив полную информационную блокаду, старуха долго расспрашивала о России, вставляя иногда незаметно для себя сербские слова или употребляя архаизмы («А вы сюда прибыли на аэроплане?»).
В начале второго ночи, идя в обход часового у входа в населе и подойдя как можно ближе к нашему спальному корпусу, мы перепрыгнули через забор, чуть не сломав шею Зорану, Драгану и ещё нескольким молодцам, уютно устроившимся с бутылкой сливовицы возле забора – подальше от глаз грозного командира Чедо. Ну да ведь нельзя же не поддержать братьев-славян. Естественно, поддержали. Благо, нашего командира с нами не было. Так что всё и всем сошло с рук.
- А где это вы были? – Масляные глазки Драгана сверлили насквозь. – Партизанили?
Не вполне понимая, что он имеет в виду, мы замешкались с ответом.
- А-а-а! Так вы лесные партизаны! Ха-ха-ха!
Оказалось потом, что партизанами называют тех, кто уходил с девушками в лес на ночные прогулки. Но тогда мы этот титул получили вполне незаслуженно.
Баба Надя писала письма каждому члену отряда ещё лет десять. Потом письма прекратились.
* * *
- Володжя! – Нашу бригаду завтра приглашают на белградское телевидение! – Никола Дончу, косовский албанец, не скрывал ликования. – Они приглашают нас спеть. Споём что-нибудь вместе в две гитары! Знаешь, есть такая русская песня «Гамалинка». – И увидев моё замешательство, громко запел: «Га-лин-гамалинка-малинка мая!...». – Только напиши мне текст. Мы её спели. «Калинка» прошла на «ура», и на следующее утро мы уже стали звёздами эстрады местного значения.
… Вчера натовская авиация разгромила белградский телецентр. Передача оборвалась на полуслове. Были убитые и раненые – сотрудники телецентра.
Быстро пролетел месяц работы. Позади поездка в Загреб, Любляну, Сплит, Риеку. Уже две недели отдыхаем под Дубровником в живописной деревушке Трпань на берегу Адриатики в лагере студентов университета. Заканчивался жаркий август.
- Вставайте, друзья! Беда!
В пять утра вставать не хотелось. Вчера под яркими балканскими звёздами на открытой террасе студенческого клуба со стаканом красного вина в руке пели русские и сербские песни, а потом плясали бурный и нескончаемый коло, когда все становятся в круг и, положив руки на плечи соседей, танцуют одними ногами, раскручивая в разные стороны гигантское колесо из участников этого зажигательного народного танца.
- Большое несчастье, другари! Интервенция Варшавского договора. Советские танки в Праге!
На экране телевизора – бесконечные демонстрации протеста в Белграде. Портрет Ленина. Рядом надпись: «Он бы этого не сделал!» (Тогда там ещё в такое верили). Здесь же портрет Сталина: «Он бы это сделал!». И документальные кадры – нескончаемая колонна танков и танки поодиночке, перевёрнутые трамваи и испуганные лица людей с застывшим недоумением: «Как вы могли такое сделать? Мы же были друзьями…»
Возвращение в Белград к московскому поезду было нелёгким: «Придут – не придут?»
Они пришли. Почти полным составом стояла на перроне бригада Юрия Гагарина. Под тихие звуки Николиной гитары югославы затянули печальную песню о разлуке – о том, что приходится прощаться с дорогими друзьями. Зоран тогда даже заплакал и стыдливо отошёл в сторонку.
- Володжя! – я почувствовал на плече чью-то руку. Это был Драган. – Ты помнишь, в самом начале ты спросил меня, приносит ли радна акция экономический эффект?
Я вспомнил этот наш давний разговор.
- То, что делаем мы, машины сделают быстрее. Но то, что теперь у нас столько друзей в Москве, а у вас в Югославии, - разве этого мало? И могут ли это сделать машины?
Когда поезд тронулся, я смотрел из окна на своих новых друзей. Они удалялись. Некоторых я встретил потом, но большинство уходили из моей жизни навсегда. И кто знает, может, их дети встретились в смутных девяностых по разные стороны баррикад ужасной югославской гражданской войны. Но тогда мы не знали про страшную югославскую гражданскую войну и ещё более страшную натовскую югославскую кампанию девяносто девятого. Мы уезжали в Москву, а они стояли обнявшись и махали вслед нашему уходящему поезду… Тогда в августе 68-го, после окончания работ, мы оставили в сыром бетоне на новом монументе в Новом Белграде свои имена, которые там, может быть, сохранились и по сей день.
Если монумент ещё не разгромила натовская авиация…
[1] Словечко какое-то идиотское, истинно советского периода, ни на один иностранный язык не переведёшь. Однако, 1968 год как раз и характеризует период, который соответствует принятой мною здесь терминологии.
[2] Девушками в те годы среди студенток было около 90% представительниц женского пола.
[3] Парткомом Коммунистической Партии Советского Союза (КПСС), естественно. А каким же ещё?
[4] Была такая должность, помимо командира. Комиссар должен был за всеми шпионить, не играют ли в карты, не ходят ли по девочкам, не выпивают ли. Очень была ответственная должность.
