Культура как сумма оппозиций

В основании этой формулы лежит знание о том, что в процессах исторической и социальной динамики культуры постоянно и в немалом числе со­перничают совершенно разнонаправленные, а порой и просто не совмес­ти­мые друг с другом тенденции (как правило, в виде парных оппозиций). На первый взгляд, в этой ситуации нет ничего странного. В культуре, как и в лю­бой иной области бытия, действует закон единства и борьбы противоположностей. В соответствии с ним в рамках системы ведется постоянная борьба между разными тенденциями в динамике тех или иных сторон культуры, в результате которой рождается что-то новое, содержащее в себе элементы, в большей или меньшей мере унаследованные от всех соперничавших тенденций, что ведет к развитию всей системы в целом. Источник развития заключен в самой системе и ее внутренних противоречиях. Все вроде бы ясно.

Но в данном случае проблема видится в том, что в культуре одновременно наблюдаются как классическая модель единства и борьбы противополож­ностей, реализуемая в описанном алгоритме, так и совершенно иной алгоритм соперничества, в котором просто побеждает одна из соперничающих тенденций (в историческом масштабе времени), постепенно расширяя собственные масштабы применения и локализуя другую. В результате развитие не порождает что-то новое, а просто сводится к постепенной замене одной доминировавшей тенденции другой. Это не отменяет вывод о том, что имеет место саморазвитие системы, но реализация данной модели придает культур­ному развитию определенную векторную направленность, в основном проявляющуюся в переходе от жесткой однотипной упорядоченности к поливариантной.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Показательные примеры второго типа соперничества оппозиционных тенденций это:

- культура как ограничение и как свобода,

- культура как социализация и как индивидуализация,

- культура как упорядочение и как размывание порядка,

- культура как повторение и как неповторимость,

- культура как единообразие и как многообразие,

- культура как закономерный результат и как случайность

и др.

По ходу истории вторые части этих бинарных оппозиций постепенно вытесняют первые, хотя не абсолютно и не окончательно, но смена культурных доминант в человеческой макроистории совершенно очевидна. Именно вторые части приведенных оппозиций (расширение степеней свободы, индивидуализация, случайности, размывание порядка) неуклонно становятся актуальными параметрами культуры с каждой новой эпохой во все большей и большей мере:

- социальная свобода побеждает социальное ограничение (это самоочевидно на примере трансформации системы социальных ограничений от первобытной общины до современной либеральной демократии);

- социальная значимость творческой новации побеждает социальную значимость следования традиции (что иллюстрирует технологическое развитие процедур жизнедеятельности от первобытной до постиндустриальной);

- индивидуализация преодолевает социализацию (это проявляется в частности в утверждении авторского начала и индивидуального стиля в искусстве, и литературе, философии и науке, техническом творчестве, идеологии, политическом лидерстве и многом ином);

- асимметрия побеждает симметрию (в качестве иллюстрации: формальная эволюция от искусства Античности к искусству ХХ века);

- плюральность вытесняет нормативность (пример: путь от господства жесткого обычая и его стандартов поведения к терпимости и даже патронажу в отношении социальных аномалий, ведь гениальность – это тоже аномалия);

- и даже случайное в культуре, если не побеждает закономерное, то, по крайней мере, существенно расширяет степень своей частотности и, главное, – приемлемости (мы наблюдаем возрастание культурной ценности абстрактного, парадоксального, движение от нормативного к оригинальному) и т. п.

В любых проявлениях жестко ограничительное, нормативное начало культуры постепенно отступает под натиском потребности в свободе культурного самовыражения, коллективное начало в культуре уступает индивидуальному. А это означает, что иное перестает восприниматься как угроза, как нечто социально опасное. Талант воспринимается как одно из самых ярких проявлений иного по отношению к среднему уровню, к норме. Это ярче выражено в художественном и научном творчестве, но, безусловно, имеет место и в социальных репрезентациях, меньше в идеологии. Представитель иной культуры перестает восприниматься как заведомый враг. Видимо, это связано с тем, что по мере развития технологий жизнедеятельности соперничество за ресурсы утрачивает свою остроту. В том числе и борьба за свою культурную исключительность (что на самом деле есть борьба за человеческие ресурсы).

Этот описанный алгоритм развития позволяет ставить вопрос о культуре как о своеобразной сумме оппозиций, не укладывающейся в классические рамки закона единства и борьбы противоположностей, и о наличии определенного вектора в историческом развитии культуры.

Попытка охарактеризовать этот вектор актуализирует один очень важный аспект проблемы. Человеческая культура возникла в развитие норм социальности, наблюдаемой у всех стадных животных, реализующем совершенно определенную единую стратегию – приоритет коллективных интересов над индивидуальными, ограничение индивида в интересах коллектива, принесение в жертву индивида в интересах коллектива. Так поступают антилопы, птицы, муравьи, рыбы, обезьяны. Так же поступают и люди в системе своих культурных норм. Например, в литературе всех народов мира приоритет, отдаваемый общественным интересам, называется «добром» и всячески приветствуется, а предпочтение индивидуальных интересов осуждается как априорное «зло». И никогда не бывает иначе. Один должен жертвовать собой во имя интересов двоих. Все религиозные учения в мире фактически призывают к тому же. Политические и социальные учения тоже. Социальное поведение животных и культура людей как стратегии коллективного выживания всегда оставались неизменными в своей определенной направленности, начиная от элементарных сообществ бактерий и до высших проявлений человеческого разума, и были подчинены единому лозунгу – «раньше думай о Родине, а потом о себе».

Теперь же в культуре людей наблюдается очевидное отступление от стандартного стереотипа биологической социальности и оно становится признаком культурной нормальности. Как понимать этот странный вектор исторического развития культуры? Является ли этот постепенный отход от априорного торжества социального к торжеству индивидуального начала, от нормативной упорядоченности к свободе самовыражения движением от Космоса к Хаосу? Или скажем мягче: к равноправию Хаоса наряду с Космосом.

Впрочем, вспомним, что с позиций синергетики Хаос – это не абсолют­ный беспорядок, а иной порядок, выстроенный по иным правилам, по алгоритму, непривычному и непонятному для нас (для господствующих стерео­типов нашего сознания). В таком случае можно говорить о том, что в развитии культуры начинает торжествовать принцип равноправия разных порядков, отход от идеи исключительности, лежащий в основе любой локальной самобытности, и движение в сторону системной толерантности. В принципе тенденция к установлению равноправия разных культурных идентичностей, развивающаяся в культуре в течение XX – начала XXI веков, на своем уровне свидетельствует именно об этом. Но можно ли предполагать, что с течением времени нормативность и локальная самобытность будут совсем вытеснены из культуры?

А что такое вообще нормативность и локальное своеобразие в культуре? Это не более чем ограничение используемой совокупности форм деятель­ности и ее желаемых результатов некоторым числом разрешенных или предпочитаемых форм, как правило, максимально повторяющих уже освоенные в прошлом формы и атрибутирующих местную специфику производства. Если раньше такого рода ограничения имели какие-то прагматические основания, привязанные к природно-климатическим и ресурсным условиям места, то ныне они носят исключительно идеологический характер культурной ориентированности на собственное прошлое, как универсальной установки национального самоутверждения. А всегда ли есть объективные основания для такой установки? Всегда ли такие апелляции к собственному историческому социаль­ному опыту оправданны?

В прошлые времена ориентация на прошлое, как на правильное состо­яние дел в отличие от неправильной современности, вообще преобладала в ментальностях традиционной культуры. А политическая идеология ориентации на историческую самобытность в Европе и в России сложилась в практике культурного строительства в основном в XIX веке на волне ажиотажа самоосмысления народов в качестве наций и искусственного выпячивания национально отличительных черт во всякой де­ятельности. Вспомним исторический квазидревнерусский романтизм в отечественной архитектуре середины – вто­рой половины XIX века: Храм Христа спасителя и другие. Это очень наглядный пример. До того проблема английской специфичности Шекспира, испанской Сервантеса и т. п. была совершенно не идеологической, по крайней мере, в национальном смысле. Важна была скорее конфессиональная ориентированность их творчества, а вовсе не национальное своеобразие. А насколько это своеобразие остается актуальным в начале XXI века? И для всех ли слоев общества это актуально в равной мере?

В этой связи, как представляется, стоит обратить внимание и на такую взаимосвязь. Все люди, занятые в какой-либо социально полезной деятельности, как правило, делятся на группы высоко востребованных деятелей, чья работа имеет высококачественный и высокоэффективный характер, и людей с низкой или даже незначительной социальной востребованностью и соответствующими параметрами качества и эффективности работы и ее результатов. При этом показательно то, что такие характеристики, как нормативность и локальное своеобразие, оказываются очень актуальными для форм деятель­ности именно второй группы (людей с низкой социальной востребованностью, назовем их условно аутсайдерами) и, наоборот, установками, как правило, стесняющими, мешающими, искусственно ограничивающими размах деятельности для первой группы (людей с высокой социальной востребованностью, назовем их условно лидерами). Т. е., говоря иначе, нормативность и локальное своеобразие являются характеристиками качества деятельности для аутсайдеров, в то время как для лидеров такими характеристиками являются новационность и универсальная или транслокальная значимость.

В таком случае у нас есть основания для утверждения, что высококачественная и инновативная индивидуальная творческая деятельность лидеров по ходу истории начинает приобретать все большую социальную значимость, постепенно оттесняя на второй план коллективную традиционную деятельность социальных аутсайдеров, доминировавшую на ранних этапах истории (особенно на первобытном и аграрном ее этапах). Значимость коллективных интересов в культуре начинает уступать место значимости индивидуальных интересов, ибо это интересы лидеров (не по формальному социальному положению, а по уровню востребованности их деятельности). А на индустриальном и особенно постиндустриальном этапах развития общества социальная эффективность индивидуальной деятельности (особенно высоко обеспеченной интеллектуально), начинает решительно преобладать над эффективностью механической коллективной деятельности. Иными словами это можно назвать исторической победой специализированной (элитарной) культуры над традиционной (народной).

Возможно, именно этими процессами в динамике развития видов и форм человеческой деятельности можно объяснить и обозначенный выше вектор возрастания степеней свободы в развитии человеческой культуры. На­до сказать, что это не мое открытие; такую направленность социокультурного развития отмечали многие авторы, начиная с эпохи Просвещения. И становится понятным, почему такой вектор не наблюдается в динамике социальности животных, ибо значимость индивидуальной активности особи в жи­вотной жизни всегда неизмеримо ниже эффективности коллективных действий.

Но не означает ли это, что нормативность и локальное своеобразие в культуре вообще исторически обречены, как социально малоэффективная це­леустановка деятельности, уходящая с исторических подмостков актуальной социальной практики? Думаю, что нет, во-первых потому, что вопрос о стирании национальных культурных различий пока что не стоит в повестке сколь-либо обозримого будущего человечества. И во-вторых потому, что категория социального аутсайдерства в принципе неустранима в практике человеческой деятельности, хотя бы по причинам биологических различий между людьми, их врожденными способностями, психоэнергетике и пр. А это означает, что социальная ниша для деятельности, параметры которой не смогут измеряться уровнем ее результативной эффективности, а только степенью ее нормативности и местного своеобразия, останется всегда. Но боюсь, что такая деятельность скоро останется потребной только для показа туристам. Это они охотники за своеобразием…

Однако вернемся к культуре как сумме оппозиций.

На протяжении тысячелетий культура была наиболее консервативным элементом социального существования человеческих сообществ. Она заставляла народы тысячекратно переживать собственное прошлое, постоянно воспроизводить его в традиционных формах деятельности и продуктах, видеть в прошлом эталонный образец правильного состояния дел, поведения людей их решений и предпочтений. «Богатыри не вы…». Все богатыри, герои, значимые образцы оставались далеко в истории. Настоящее было в лучшем случае терпимо плохим, а уж о будущем и говорить было нечего. Культура не то, чтобы специально боролась с новациями, но всегда удерживала их в идео­логически установленных пределах. Культуру такой направленности можно назвать находящейся в состоянии неустойчивого равновесия. Равновесие заключалось в консервативном содержании самой культуры, а неустойчивость определялась суммой внешних воздействий на нее.

Но вот на протяжении трех последних веков произошла определенная метаморфоза культуры. Она стала интересоваться будущим и строить планы на будущее. Прошлое уже не стало казаться таким идеальным, а, напротив, темным и ужасным, его необходимо было преодолеть. «Отречемся от старого мира…». Потребность в чем-то новом, нестандартном, нестереотипном, ассиметричном постепенно овладела культурой. Она сама стала инструментом преодоления традиции. Культуру нового времени уже можно назвать находящейся в состоянии устойчивого неравновесия, причем источником неравновесия стала противоречивая внутренняя проблемная наполненность культуры, а фактором устойчивости – жесткие внешние границы функционирования. Функции внутренних свойств и внешних обстоятельств поменялись местами по характеру своего воздействия на культуру. А с переходом на постиндустриальную стадию развития с каждым десятилетием эта новая направленность культурного развития усиливается.

В этой связи можно отметить и еще одну особенность. Если ранее локальная специфичность культуры являлась самодовлеющей и была основана на устойчивом обычае (бытовых традициях, языке, религии), то постепенно специфичность становится ситуативной и основывается преимущественно на актуальном интересе (как правило, политическом или экономическом). Более того. Наблюдается более или менее выраженная несовместимость локальной специфичности и ускорения динамики социального развития. Устойчивость культурной специфичности обеспечивалась замедленными темпами развития общества, а при динамизации социального развития в жертву ему приносится, прежде всего, заметная часть культурной специфичности этого общества (характерные примеры: петровские реформы в России и «революция Мэйдзи» в Японии). Говоря предметно, можно утверждать, что локальные культуры сообществ, находящихся на одной стадии развития, по мере перехода от одной исторической эпохи к другой, становятся все менее специфичными по отношению друг к другу. Культуры средневековых католических сообществ были менее специфичны по отношению друг к другу, нежели культуры античных образований, культуры индустриальных европейских государств менее специфичны, чем культуры средневековых, культуры постиндустриальных обществ еще менее специфичны по отношению друг к другу. Причем, чем больше ускоряется темп социального развития, тем быстрее утрачиваются признаки локального культурного своеобразия, приносимого в жертву темпам социального развития.

Все это ведет к постепенной, но принципиальной трансформации социальных функций самой культуры в обществе. Из педали тормоза в автомобиле прогресса она становится педалью газа, а может превратиться и в систему форсажа. Культура, по крайней мере, на уровне деятельности социаль­ных ли­деров превращается в один из участков прорыва в деле социального развития общества.

Что же тогда останется в качестве тормозной системы? Видимо, социальная среда аутсайдеров, не дающаяся обществу разогнаться в своем развитии. В ее сохранении и стабилизации более всего заинтересована политическая власть. Именно власть сегодня представляет и защищает интересы аутсайдеров, по крайней мере, пока те олицетворяют собой электоральное боль­шинство населения, и от их удовлетворенности в существенной мере зависит устойчивость политического ре­жима. А аутсайдеры, как показывает опыт ХХ века, эффективней всего уп­равляются с помощью идеологии. Патриотизм, национализм, смакование великого прошлого, бесконечные юбилеи каких-то событий и пр. – это их хлеб насущный. Поэтому традиционная культура всегда останется важнейшим инструментом со­циального контроля в руках политической власти. В этом заключается известный парадокс. Политическая власть (причем любая) сегодня функционально становится главным тормозом развития общественного сознания (разумеется, латентно; было бы несправедливым приписывать ей такие намерения в качестве осознанных).

Следует заметить, что в отечественной практике уже несколько десятилетий имеет место выраженная дихотомия двух функциональных культур. Одна из них стихийная, интеллектуально-художественная, ориентированная преимущественно на интеллигентного потребителя, в большей или меньшей степени осознанно стремящаяся от­межевываться от груза истории и ведущая к творческому развитию общественного сознания. Другая – официозная, полити­ко-идеологическая, народно-ориентированная и патриотически ажиотиро­ван­ная, преследующая цель актуализации правильно интерпретированной ис­тории в общественном сознании и фактически притормаживающая его естественное развитие. Видимо, и во всем мире имеет место такая культурная дихотомия, степень выраженности которой зависит от степени идеологической устойчивости правящего политического режима.

Итак, мы видим две культуры в одной, но не в смысле ленинского учения о двух культурах: буржуазной и пролетарской. Имеются в виду стихийная творческая культура, ориентированная вперед и превентивно переживающая будущее, и искусственно насаждаемая официозная культура, ориентированная назад и безустанно переживаю­щая прошлое. Культура остается суммой многих групп бинарных оппозиций, но композиция этих оппозиций и их функции по ходу истории меняются. Склонность к изменчивости, ранее бывшая второстепенной, а порой и маргинальной составляющей социокультурных процессов, ныне становится главным их развивающим свойством. А бесконечное пережевывание прошлого, когда-то бывшее основой социальной и культурной устойчивости общества, теперь навязывается общественному соз­нанию как значимый фактор идеологической и политической устойчивости структур власти.

Предлагаемая вашему вниманию модель культурной дихотомии отношения к будущему и прошлому является одним из примеров ситуации с культурой как с суммой оппозиций. Другие примеры продемонстрируют мои коллеги.