М. С. КОЗЛОВА
ВЕРА И ЗНАНИЕ. ПРОБЛЕМЫ ГРАНИЦЫ.
(К публикации работы Л. Витгенштейна "О достоверности")
Людвиг Витгенштейн () принадлежит к числу наиболее известных и влиятельных философов XX столетия. Его учение стало явлением мировой культуры, а имя и не которые его идеи знакомы сегодня не только специалистам, но и широкому кругу и образованных людей. Сложнее обстоит дело с прочтением, осмыслением работ философа. При жизни автора приобщение коллег к его идеям осуществлялось главным образом в устной форме (лекций, дискуссий, бесед). Почти все сочинения выдающегося мыслителя издаются посмертно. К 1961 г. (в это время выпало приступить к изучению взглядов Витгенштейна автору этих строк) было опубликовано всего четыре работы из рукописного наследия философа и появились лишь первые четыре монографии о его творчестве. Причем три книги были посвящены концепции «Трактата», опубликованного около сорока лет назад. Идеи же вновь изданных работ Витгенштейна, разительно отличавшиеся от мыслей «Трактата», еще ждали серьезного анализа.
По мере издания и усвоения трудов Витгенштейна лавинообразно росла и мировая литература о нем. В общем потоке всевозможных публикаций выделяется ряд превосходно выполненных работ. Тщательное изучение текстов Витгенштейна все более раскрывает исследователям глубину и оригинальность его мыслей, рождая чувства соприкосновение с творчеством великого философа. Но все же еще весьма велик разброс в толкованиях продолжается поиск адекватных интерпретаций его концепции.
В какой мере речь действительно идет об идеях Витгенштейна, в отличие от того, какими по широкому признанию, они должны быть... все еще остается исторически открытым вопросом». Число отечественных публикаций о Витгенштейне было и остается небольшим, к тому же, для нас проблема сегодня заключается не только в истолковании идей философа, но и компетентном переводе, издании его работ.
Русскоязычный читатель знаком с «Логико-философским трактатом», ставшим в свое время творческим дебютом Л. Витгенштейна и снискавшим славу одного из известнейших и интригующих философских произведений века. Явившись важной новой
страницей в развитии философской мысли, он песет в себе черты совершенного творения человека, труда гения. Витгенштейн вложил в эту работу много сил, даже интеллектуальной страсти. И хотя впоследствии - под влиянием критики и собственных открытий – автору пришлось многое переосмыслить, это не перечеркнуло значение «Трактата». Заметна глубокая преемственность этой «ранней» и написанных позже, уже в ином ключе работ Витгенштейна. При каждом новом повороте мысли философ опирался на сохранявшие для него свою ценность ключевые позиции «Трактата». Прежде всего, Витгенштейн остался верен себе в главном - в понимании сути, смысла философского творчества: мысли туманные, расплывчатые философия призвана делать ясными, отчетливыми. Правда, некоторые подходы, прежде казавшиеся бесспорными, теперь представлялись ему крайне упрощенными, излишне идеализированными по сравнению с новым, куда более реалистичным пониманием проблем. От ряда положений автор решительно отказался, стал отталкиваться от них, отыскивая верную точку зрения методом «от противного». Таким образом, за «Трактатом» сохранялась роль если не «отправного пункта» для новых философских исканий, то постоянной «системы отсчета».
И вот сейчас вниманию читателей предлагается первый полный перевод на русский язык мыслей, занимавших Витгенштейна в последние полтора года его жизни. Теснейшая смысловая связь раздумий о природе знания и мнения (верования, полегания), уверенности и сомнения, о секрете бесспорного – позволила издателям соединить их и выпустить в свет как один целостный труд под условным названием «О достоверности». Те, в ком живет интерес к взглядам этого удивительного, своеобразного и весьма проницательного мыслителя, к волновавшим его проблемам, получают возможность вникнуть не в набор фрагментов, а в лад его развернутых размышлений.
И так, самая первая и самая последняя работы. Над «Трактатом» автор трудился около семи лет (). Начав работу еще учеником Рассела в Кембридже, он вскоре отдался ей полностью, создал свою собственную концепцию. Рукопись прошла с автором войну (Витгенштейн участвовал в первой мировой войне на стороне Австрии) и плен (в Италии). И тут, когда позволяли условия, продолжался поиск решения стоявших перед философом проблем. Это отражено в «Записных книжках ». К 1919 г. труд был практически завершен, и Витгенштейн, вернувшись в Вену, стал энергично готовить его к изданию. Работе над сочинением "О достоверности".
* * *
Внимание Витгенштейна на исходе его дней оказалось прикованным к «вечным» вопросам, что живут, пока жива философия, волнуют думающего человека, пока жив он сам. Его мысли сфокусировались на соотношении верований и знания, месте того и другого в человеческой ментальности, духе, жизни людей, на том, что для человека, бесспорно, и что напротив полно сомнений. Такие вопросы занимают немалое место в теории познания и других разделах академической философии. Ими пронизана и сама жизнь. Пожалуй, нет на Земле человека, который бы так или иначе не думал об этом.
Разумеется, философ думает о таких вещах в ином ключе, чем остальные, продолжая давно начатые размышления сотоварищей по ремеслу. И все же в раздумьях Витгенштейна заметны настроения, догадки, недоумения, приходящие к нам в раннем детстве и уходящие лишь вместе с нами.
Важнейшим предметом философского рассмотрения в работе стал тот тип отношения к жизни, реальности, который выражается словами «знаю», «знать» и их производными. Да это и в самом деле позиция номер один. Размышляя о возможностях познания, Витгенштейн, ставит все новые и новые вопросы. Стилистика «поздних» работ философа, включая работу «О достоверности», чем-то напоминает диалоги Сократа. Собеседниками Сократа – в изображении его Платоном – выступали другие философы, его ученики. Витгенштейн признавался, что он чаще всего мысленно беседует сам с собой. Мысль выливается в простые, почти житейские размышления, приводятся наглядные примеры. Слышится ироническое подтрунивание над воображаемым собеседником, всячески расшатывается предвзятое, ошибочное понимание. Последующие вопросы иначе формулируют, снимают предыдущие, все дальнейшие продвигая уяснение сути дела, хотя окончательного ответа так и не получаешь. Неутомимое философское вопрошание, напоминало Витгенштейну неутолимую жажду, нескончаемое «Почему?» в устах ребенка.
По сути же – не по форме – Витгенштейн, как представляется, во многом, вольно и невольно, двигался по пути, проложенному Кантом. Правда, проблемы, по духу близкие кантовским, в работах Витгенштейна видоизменены порой до неузнаваемости. Прежде всего, они – вследствие их особого, нового толкования – постоянно повернуты к исследователю, размышляющему о них человеку своей концептуально языковой стороной. В ней – то и усматривается, коль скоро речь идет о философии, само существо дела. И в этом, конечно, заключен глубокий смысл, во всем масштабе открывшийся философам (и не только философам) нынешнего столетия, чему немало способствовал Витгенштейн.
Кант в своей «Критике чистого разума» развернул исследование познавательных установок, способов, типов познания, обеспечивающих его факторов, предпосылок. При этом исключительно важное место было отведено почти столь же древней, как и сама философия, проблеме бесспорных начал человеческого познания. Глубокий интерес вызывало у Канта обоснование наиболее устойчивого, незыблемого состава знания, отличительными чертами которого философ считал необходимость и строгую всеобщность. Кант называл такое знание априорным. Не только содержание, но и сам титул последней работы Витгенштейна свидетельствует о том, что на первый план был поставлен вопрос: что и как можно знать достоверно, то есть ясно, отчетливо, бесспорно, наверняка?
Тема бесспорных предпосылок, оснований достоверности знания – одна из стержневых во всем философском творчестве Витгенштейна. К тем или иным ее аспектам он обращался во все периоды своей деятельности. В «Логико-философском трактате» было предложено оригинальное, получившее признание специалистов решение вопроса о природе логических истин (как тавтологий), о секрете необходимого характера заключенного в них «знания». Это было развитием и конкретизацией кантовской идеи априорных аналитических суждений. Что же касается того типа знания, который Кант называл «синтетическим априори» - положений, заключающих в себе информацию о мире и вместе с тем обладающих характером непреложности, неоспоримости, - то им в витгенштейновской картине знания места не нашлось. И основания к тому были, можно сказать, не легковесны, по-кантовски серьезны. В «Замечаниях по основаниям математики» большое внимание было уделено специфике логического и математического «знания», природе всевозможных «правил» и их отличию от содержательных, эмпирических положений. Был предпринят весьма интересный и плодотворный анализ феномена так называемого «априорного» знания, стабильных, бесспорных основ познавательного процесса.
Наконец, в «Философских исследованиях» (а также в работе «Философская грамматика» и др.) важнейшей темой, как представляется, стала природа философских положении. Им была дана особая, витгенштейновская, трактовка. Ее общая идея эскизно предложена еще в «Логико-философском трактате», и впоследствии автор постоянно обдумывал, развивал свой подход. Главная мысль состояла в истолковании философских положений как концептуальных правил, регулятивов человеческого разумения.
В последние месяцы, недели, дни своей жизни Витгенштейн всецело сосредоточился на проблеме полномочий знания, тех границ, за которыми уже неуместно говорить о знании, а правомерно вести речь лишь о том, в чем люди по тем, или иным причинам 6ыряют уверены. Размышляя о бесспорном и сомнительном, - о достоверном и проблематичном, Витгенштейн постепенно включает в свой анализ все новые и новые стороны вопроса. В частности, предметом пристального внимания стал феномен опытной очевидности, неоспоримых положений здравого смысла. И новые и прежние свои мысли о достоверности Витгенштейн, видимо, стремился свести в некую целостную картину, хотел сложить из множества тщательно прорисованных фрагментов большое «мозаичное» панно. Пожалуй, ему это удалось: работа, хотя и не завершена, все же производит впечатление смыслового целого.
Говоря обобщенно, Витгенштейн искал ответы на такие вопросы: Что знает, может знать человек? Что значит «знать»? Что можно знать достоверно? В, какого рода положениях невозможно усомниться? Откуда у людей берутся бесспорные, не вызывающие сомнений положения? Где проходит граница между уверенностью и сомнением? На чем зиждется уверенность, убежденность в том или этом? Где пролегает граница между знанием, с одной стороны, и верованием, мнением, полаганием, с другой? и т. д. Поиск ответа то и дело сталкивается с ловушками догматизма или же скептицизма. Отбросить эти "крайности" нелегко: у них есть свои резоны. К тому же в нашем собственном опыте, сознании причудливо сплелись, находят отклик аргументы и того и другого рода. Однако в истории философии накоплен в связи с этим серьезный профессиональный опыт, и в философском поиске Витгенштейна он, конечно же, по-своему проявляется.
И Кант, которого, по его словам, разбудили от «догматического сна» философские рассуждения Юма, пришел к обоснованному выводу о существовании в принципе неустранимой (развитие знаний тут ни при чем) границы познания. Философ констатировал, что он теоретически выявил, обосновал границу знания, дабы понять права и место веры. Это очень серьезная, многомерная мысль. Философ постиг истину: человеку во все времена, даже если он многое знает, умеет, суждено жить, действовать, принимать ответственные решения на границе знания и незнания. Отсюда вытекали важные следствия. Прежде всего, Кант, по сути, предостерегал от опасных, не соответствующих реальным возможностям человека настроений всезнайства, познавательной самоуверенности, чрезмерных упований на якобы универсальный характер познавательной ориентации человека в мире, на якобы безграничную мощь, вездесущность знания. Мудрость кантовского напутствия становится особенно понятна сегодня.
Тот же мотив особенно слышен в работе Витгенштейна «О достоверности»: «Человек часто бывает околдован словом. Например, словом «знать»; «Неужели сам Бог опутан нашим знанием? Неужели некоторые наши высказывания не могут быть ложными? Ведь именно это мы готовы утверждать». «Не является ли совершенно ошибочным употребление слова «знать» в качестве самого почитаемого из философских слов? В отличие от слова «знать» выражение «быть уверенным» не вызывает такого интереса. Почему так? Очевидно, потому, что оно чересчур субъективно. Но разве не столь же субъективно слово «знать»? Не сбивает ли нас с толку простота его грамматическая особенность, что из «я знаю, что р следует р»?
Стремясь уяснить, в каких диапазонах правомерно говорить о знании, философ вместе с тем выявляет издержки чересчур серьезного восприятия этого феномена и выражающих его слов. В неразрывную связь с феноменом знания он ставит сомнение и размышляет о природе сомнения, о его допустимых, разумных пределах, о бесплодии всеохватывающего скептицизма и вместе с тем об опасности вовсе утратить сомнения, ибо расплата за это не менее страшна. Имя ей – догматизм, фанатизм. Применяя разработанные им приемы анализа. Витгенштейн выявлял подвижное соотношение сомнительного и бесспорного, устойчиво - надежного и вариабельного, обновляемого в человеческом опыте, раскрывал множество тонких переходов веры и знания, доверия и неверия.
Так критически расшатывалось представление о «твердом» и абсолютно надежном фундаменте знания: «Разве тот, кто что-то знает, не должен быть способен на сомнение?». Знание предполагает активную работу мысли, а думать – значит сомневаться. Слепое доверие, бездумная убежденность не относятся к категории «знания», они – из области веры, мнения, полагания. Этими и многими другими доводами Витгенштейн уточняет, разграничивает разные эпистемические позиции, сближая, как мы видим, знание и сомнения, разводя знание и догматическую уверенность. Кантовская идея «границы» задавала так же определенный тип понимания тех взглядов, что составляют мировоззрение философское. Из нее вытекало, что на ключевые «вселенские» вопросы, столь волнующие людей и находящиеся в поле внимания философов, в принципе нельзя дать достоверные, исчерпывающие, надежные ответы.
Путем тщательного анализа всего поля знания был получен вывод: масштабные мировоззренческие идеи не конститутивны (они не принадлежат к научно-теоретическому знанию типа математики или ньютоновской физики), а регулятивны. Опираясь на достигнутые знания, на суммарный человеческий опыт, сами они указывают лишь путь, направление следования в тех «горизонтах» мироуяснения, где действуют уже иные, не строго познавательные ориентиры.
Регулятивная природа мировоззренческих идей предполагает методологическую осторожность, присутствие сомнения, открытую творческую мысль, готовность к неожиданностям, новым поворотам, изменению позиций. Догматическая приверженность тем или иным установкам осмысливается как неуместная, необоснованная. Сегодня мы понимаем это как никогда, и дай Бог, чтобы пережитый опыт научил нас мудрости всерьез и надолго. Но мысль о границе познания не сводится к размежеванию области знания и познавательной веры. Она подразумевает также принципиальную неполноту, недостаточность сугубо познавательного освоения мира вообще, о чем тоже все чаще приходится думать сегодня.
Отдавал ли Витгенштейн себе отчет в своей причастности к тому проблемному поиску, что был унаследован, усилен, успешно продвинут Кантом? Сказать трудно. В предисловии к «Логико-философскому трактату» автор писал: «Мне не хочется обсуждать, насколько мои устремления совпадают с тем, чего старались достичь другие философы. Ведь то, что я здесь написал, не притязает на новизну отдельных положений, и я не ссылаюсь ни на какие источники, потому что для меня не имеет значения, предвосхитил ли мысли, к которым я пришел, уже кто-то другой». Не исключено, что и «Критика чистого разума» Канта в приведенном нами свидетельстве послужила для Витгенштейна лишь образцом бесспорно ценного философского исследования – независимо от характера обсуждаемых проблем и их решений. И все же внимательное чтение работ Витгенштейна убеждает в том, что он, бесспорно будучи мыслителем XX века, так или иначе воспринял кантовский импульс по-своему, оригинально думал над комплексом по сути тех же проблем, и думал не напрасно, находя свои собственные интересные решения, распутывая сложные «узлы», всю жизнь не дававшие ему покоя.
В самом деле, замысел своего «Логико-философского трактата» Витгенштейн усматривал в том, чтобы «провести границу мышления, или скорее – не мышления, а выражения мыслей; ибо для того, чтобы провести границу мышления, мы должны были бы обладать способностью мыслить по обе стороны этой границы (то есть иметь возможность мыслить немыслимое). Такая граница, поэтому может быть проведена только в языке, а то, что лежит за этой границей, оказывается просто бессмыслицей». А вот совсем краткое выражение сути книги: «То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, о чем же невозможно говорить, о том следует молчать».
Такое впечатление, что для Витгенштейна эта мысль была исполнена того глубокого, многомерного смысла, какой присущ емким поэтическим образам. В ней ощущается понимание тщетности, беспомощности слов для выражения сокровенного, особой наполненности и необычайной выразительности молчания – наступающего не тогда, когда сказать нечего, а когда понятое не передать словами, ибо достигнута граница языка, предел высказываемого. Возможно, в этой мысли, ставшей лейтмотивом витгенштейновских размышлений, проявилась и его жизнь одновременно в «двух мирах». Делом жизни он избрал логико-философский анализ того, что люди говорят (мыслят), их нередко беспомощные блуждания и правила следования в «лабиринте языка». Вместе с тем, он жил в богатейшем мире музыки. В записной книжке философа есть строка: где кончаются слова – начинается музыка. Но при всем том проблему «границы» вербального знания – и того, что выходит за его пределы, Витгенштейн разрабатывал в самых разных ее аспектах и со всей профессиональной серьезностью.
Он пришел к выводу: область знания о мире составляют всевозможного рода факты и их логические преобразования, знанию подвластно то, о чем можно формулировать (как бы пробным образом конструировать) потенциально истинные или ложные высказывания. «По ту сторону» границы находятся те аспекты мира и его «инобытия» – жизни, которые нельзя выразить в высказываниях познавательного типа. Здесь мир постигается целостно, возникает чувство нашей сопричастности миру и жизни, становятся значимыми проблемы Бога, смысла жизни, смерти, счастья и горя; предстают не в бесстрастном безличном описании, открываясь каждому человеку лично, этические проблемы и др. Кратко, но философски взволнованно и очень емко по смыслу Витгенштейн высказал свои мысли на этот счет в заключительной части «Логико-философского трактата». Это, выражусь так, как бы «верхняя» граница того, что можно высказать информативно-познавательным образом. Самые важные, самые интересные философские проблемы жизни, судьбы лежат, по мысли Витгенштейна, за этой границей. Их удается особым образом выражать в музыке, поэзии, религиозных ритуалах, философии. Высказать же их, повествовательно, в форме знания, нельзя. Они, согласно Витгенштейну раскрываются лишь косвенно – показывают себя.
Кроме «верхнего» предела знания языка, можно уловить и его «нижнюю» границу. За ней простираются уже такие пласты опыта, которые знанием собственно тоже не назовешь: очевидности здравого смысла, практические навыки, умения, жизненные привычки и др. Это то, что называют предпосылочным, неявным, личностным знанием, интуициями и пр. В работе «О достоверности» Витгенштейн и обратился главным образом вот к этому комплексу уверенностей, привычных ориентаций, предваряющих, фундирующие знание «снизу», но не поддающихся «тематизации» в языке знания, а главное – уже не допускающих своего обоснования. Это – предел обоснования, «невыразимое».
В своих размышлениях о бесспорных основаниях познания Витгенштейн отталкивался от взглядов Дж. Э. Мура, изложенных им в работах «Защита здравого смысла» и «Доказательство существования внешнего мира». В них, а так же в посмертно опубликованном тексте лекции «О достоверности» Мур выступил как философ, считающий базисом знания многочисленные положения повседневного опыта, обладающие очевидностью, достоверностью для любого нормального человека, при нормальных обстоятельствах. Это - предложение типа «Я знаю, что я человек», «Я знаю, что вот это моя рука», «Я знаю, что Земля существует уже много лет» и др.
Мур был убежден, что, высказывая очевидно истинные, на его взгляд, положения такого рода, человек вправе заявлять, что он это знает, и спорить тут не о чем, хотя речь идет о положениях отнюдь не являющихся необходимыми истинами. Более того, именно такое знание, по мысли Мура, подтверждает положение о существовании внешнего мира, независимо от нашего сознания, о реальности материальных вещей, пространства, времени и др. Такие положения расцениваются как обобщения обыденного опыта. Заметим, что точка зрения Витгенштейна по данному вопросу, существенно отличается от муровской.
Приписав особый эпистемический статус предложениям здравого смысла, Мур, однако, натолкнулся на затруднение: коль скоро многое в таком роде мы знаем, то должны быть в состоянии и удостоверить это; однако мы не располагаем знанием о том, как мы это узнали, а значит и как засвидетельствовать, что мы это действительно знаем. Выявляется парадоксальная ситуация: то, что я вроде бы знаю совершенно бесспорно, мне не удается обосновать. А из высказывания другого лица, о том, что он знает что – то, я не могу заключить, что это так, поскольку из его заявления не следует, что он это действительно знает. Витгенштейн находит следующий выход из этого тупика: бесспорные посылки, в отсутствие которых мы оказались бы в ловушке фронтального скептицизма (стали бы сомневаться в каждом из своих, и не только своих утверждений), выводятся за пределы собственно знания. Философ относит их к пред-знанию, или «картине мира», или основаниям всей «языковой игры», - то есть к тем опорам, благодаря которым только и может состояться все остальное, в том числе формирование истинных или ложных (познавательных) предложений. Это – граница, предел обоснования. Все, что лежит ниже этой границы, усваивается уже не с помощью предложений, уходит корнями в невербальный, практический опыт. «В начале было дело» - становится важной максимой, для Витгенштейна. «…свою картину мира, - пояснил он, - Я обрел не путем подтверждений, ее правильности и придерживаюсь этой картины я тоже не потому, что убедился в ее корректности. Вовсе нет: это унаследованный опыт, отталкиваясь от которого я различаю истинное и ложное». «Предложение, описывающие эту картину мира, могли составить своего рода мифологию. А их роль подобна правил игры; игру же можно освоить чисто практически, не зазубривая никаких эксплицитных правил». То есть это, опять таки, область «показанного», не «сказанного».
Витгенштейн проводит мысль, что вся человеческая деятельность, практика, познание глубоко укоренены в «формах жизни» - в природе человеческих сообществ, их языка, обычаев. Ему понятно: без соответствующих опор – множества тесно связанных между собой, поддерживающих друг друга очевидностей – рухнет все наше знание, вся практическая и духовная ориентация в мире. Необходимость таких устойчивых опор иллюстрировалась и наглядно: для движения поезда нужны рельсы, река течет по определенному руслу, чтобы отворялась дверь, нужны петли. В то же время философ приводит все новые свидетельства, подвижности границы, условности «ролей», возможных взаимопереходов устойчивого и подвижного. «Можно было бы представить себе, что некоторые предложения, имеющие форму эмпирических предложений, затвердели бы и функционировали как каналы для незастывших, текущих эмпирических предложений и что это отношение со временем менялось бы, то есть, текучие предложения затвердевали бы, а застывшие становились текучими» (96).
«Мифология может снова прийти в состояние непрерывного изменения, русло, по которому текут мысли, может смещаться. Но я различаю движение воды по руслу, и изменение самого русла; хотя одно от другого и неотделимо сколько-нибудь резко» (97). «Однако скажи кто-нибудь: «Тогда и логика тоже является эмпирической наукой», - он бы ошибся. Но что верно, то верно: то же самое предложение в одно время может быть истолковано как подлежащее опытной проверке, а другое — как правило, проверки» (98). «И берег той реки частично состоит из скальных пород, не подверженных изменению или изменяющихся лишь незначительно, а частично из песка, который то тут, то там вымывается или оседает» (99).
Анализируя сложную природу, неоднородный состав «картины мира» как предпосылки, устойчивого основания знания, Витгенштейн вместе с тем «демонтирует» уходящее корнями в концепции XVII-XVIII вв. представление о существовании некоего прочного фундамента, якобы обеспечивающего незыблемость всего знания (логический позитивизм, Мур, отчасти Рассел и др.). Используя выработанную им аналитическую технику, он шаг за шагом преодолевал укорененные в человеческом рассуждении догматические склонности, предрассудки.
В развенчивании догматизма Витгенштейном можно усмотреть восходящее к Канту предостережение об опасности смешения знания и веры, подмены одного другим. В самом деле, понятие знания обладает неким «гипнозом», уже само это слово создает впечатление надежности, неоспоримости, респектабельности. Отсюда возможность использования слова «знаю» для придания своему мнению дополнительного веса, авторитетности.
Анализируя всевозможные ситуации, в которых люди склонны заявлять о своем (или чужом) знании, Витгенштейн постепенно подводит своего читателя, собеседника к выводу: далеко не всегда применение этого слова оправданно, уместно. Человек нечто знает и вправе заявлять об этом лишь в определенных ситуациях. В работе «О достоверности» развивается идея относительности конкретности истины, зависимости смысла, типа высказываний от меняющихся обстоятельств, ситуаций. Конкретные, целостные комплексы рассуждений, в которых пи или иной фрагмент освоения реальности обретает статус знания или же выступает только как мнение, Витгенштейн называл «языковыми играми». Он широко применял это понятие и соответствующие ему аналитические процедуры во всех пицц «поздних» (начиная примерно с 1933 г.) работах.
Многообразно разграничивая знание и мнение как разные эпистемические позиции, категории, философ обосновывал неуместность позы знания в тех случаях, когда на самом деле располагаешь лишь мнением, предположением, верованием, нередко очень далеким от подлинного знания. Иначе говоря, большое значение придается корректности эпистемических позиций.
Проблема границы веры и знания актуальна в философии, потому что она очень важна в мироориентации людей. Достаточно тонко, точно чувствовать, не путать, не подменять одно другим - жизненно необходимо. Разумеется, на деле переходить «черту» приходится постоянно: на этой хрупкой и тонкой границе людям суждено жить. Но делать это нужно по правилам, отдавая себе отчет, и киком именно ряду размышлений ты пребываешь, понимая, что в разных регистрах in pa идет по разным правилам.
Из серьезного кантовского (и витгенштейновского!) анализа проблемы границы явствует: не следует подменять позой знания ориентацию, именуемую мировоззрением, мировидением, поскольку этот феномен имеет особый характер и потому не укладывается в рамки знания. Но как раз на такой подмене строятся рассуждения о мировоззрении как «науке наук», о «научном мировоззрении». Здесь, в незаконном «нарушении границы», кроется и опасность возвести в ранг знания (при том подлежащего воплощению и действительность) то, что таковым не является, в том числе все возможные идеологемы (утопические идеалы социального устройства и пр.), коим несть числа в прошлой и нынешней истории нашего общества. Кант указал на существование такой опасности, и это было мудрое, дальновидное, ответственное предостережение. Последующее развитие событий показало, до какой степени может быть безобиден недоучет философских выводов, какими бедами чреваты доктринерские ошибки, совершенные в результате промахов философского характера.
Размышления об идее «границы» подсказывают, что несостоятельна и «обратная» подмена: там, где уместно опираться на знание (где оно имеется), мы не только в праве, но просто обязаны опираться на него, не подменяя его никакими «эквивалентами» - будь они «знахарством» убеждениями лидеров или священными молитвами. Корректное философское осмысление пределов компетенции науки, того, что саму философию не следует считать вечным «претендентом» на роль науки, на достижение (в неком пределе, идеале) того статуса, тех результатов, какие свойственны физике, химии и прочим «серьёзным» наукам. Во вновь публикуемой работе Витгенштейн, задавшись вопросом, что можно и чего нельзя знать наверняка, воспроизводит достаточно полную картину знания и его предпосылок, границ, высказывает множество тонких, интересных мыслей, предлагает свои, оригинальные решения сложного комплекса поднимаемых вопросов.
Каков же итог раздумий Витгенштейна, отраженных в работе «О достоверности»? Получает ли читатель некое мудрое завещание, напутствие, хотя бы рецепт? – Нет, ничего такого. И дело не в том, что работа не завершена. По сравнению с многими другими сочинениями философов она выглядит даже более целостной. Суть в другом: Витгенштейн вообще не считал возможным передачу философской мудрости другим виде обобщения, резюме. Философия, похожа, представлялась ему живым деянием, творчеством, требующим соучастия. Если у тебя есть наставник, гуру, - пройди путь его мучительных исканий вслед за ним и вместе с ним. Сам – удивись, задумайся, порадуйся находке и вновь погрузись в туман неизведанного, неясного.
Короче говоря, в поисках итога читатель должен сам войти в мир идеи Витгенштейна и, включившись в ход его мыслей, с огромным трудом преодолев их лабиринт, в конце концов, обрести истину. Только здесь, в конце пути, обнаруживаешь вдруг, зазнайство, усмиряется гордыня убежденности, но зато отчасти утихают и мучительные сомнения во всем на свете. Становишься не столь самоуверенным, но и не столь скептичным, как иногда бывало. Грани веры и знания становятся мягче, но и определеннее, яснее и понятнее. Таков эффект, так сказать, жизненного, человеческого приобщения к философской мудрости. В последних мыслях Витгенштейна заключено и серьезнейшее профессиональное содержание, богатая концепция философии познания. К более глубокому анализу этой стороны дела лучше обратится позже. Пусть читатель сперва ознакомится с самой работой.
Ее пониманию, по-видимому, будет мешать витгенштейновская манера письма. Свои мысли – афоризмы философ однажды шутливо уподобил изюминам, извлеченным из кекса, иронично заметив при этом, что из одного изюма, понятно, кекса не испечешь. Что слышится в этих словах? Нотки самокритики? Намек на то, что для полноценного результата автору недоставало необходимых ингредиентов? Пожалуй, нет. Что действительно несколько беспокоило философа – так это меткость выражения своих идей.
Витгенштейн в полной мере сознавал, что здесь он далек от совершенства, и тяжело переживал трагедию непонимания его мыслей другими. Он хотел быть понятным и как бы предупреждал внимательного, вдумчивого читателя, на которого с надеждой рассчитывал: всего ведь не пропишешь, так или иначе уяснить смысловые связи, выстроить целостное понимание (испечь кекс!) ты должен сам. От читателя философ ждал сотрудничества, сотворчества: «Я не стремился … избавить других от усилий мысли. Но побудить, если это возможно, к самостоятельному мышлению».
