Она клеймит солдатские души
Он был таким же, как все: веселым, хулиганистым, немного застенчивым пареньком – светло-русая шевелюра, голубые озорные глаза, дерзкая улыбка. Ухаживал за девчонкой из соседнего подъезда, сначала дергая за косу, потом тиская в темном углу, дрался, строил планы, мечтал о красивой жизни. Его не интересовали ни политика, ни, тем более, чеченская война – в омутнинской глуши боевые действия в Северо-Кавказском регионе (как потом громко стали называть эту кровопролитную бойню) казались чем-то далеким и не реальным.
В один день, в один миг все изменилось. Резко. Безвозвратно.
Мать нашла в почтовом ящике повестку из райвоенкомата: "Ну что ж, Вова не маменькин сынок, отслужит", – она еще не знала, что в этот самый момент кто-то наверху перечеркнул их жизни – ее и сына.
Отгуляли проводы – уезжал Вова с песнями, танцами, под громкие крики друзей.
Ушел. И сразу после учебки попал в ад, военный, кровавый, безжалостный ад Чечни. Он умел драться, но его не учили убивать, он никогда не думал, что головами только что живых людей можно играть в футбол, он не представлял, что будет безжалостно расстреливать женщин и детей… Он не знал и не хотел знать.
Но это все лирика, пафос. А в чистом остатке – Владимир оказался одним из тех, кто должен был защищать Родину на Кавказе.
Передать все, что он чувствовал, видел, я вам не смогу никогда, потому что меня там не было, и все богатство русского языка мне тут не поможет. Рассказать сможет только мой герой, потому что это чувство, потому что это в сердце, в крови, в каждой клеточке его тела.
– Вова, ты убивал?
– (Он смотрит бесцветными глазами в стену и не видит ничего. Он как бы внутри себя, сейчас его взор обращен к горам, снежным вершинам). Там очень красиво (он как будто не слышал моего вопроса). Горы – это все. Кавказ… Сейчас бы бросить все и вернуться.
– Значит правда, война тоже наркотик?
– А что я здесь? Кто я здесь? Я ведь ничего в жизни не умею, кроме как убивать, мучить, пить (его рука сжимается в кулак). Меня же бросили туда еще сопляком. Я же не человеком был тогда, ребенком. Я не умею жить нормально. Я же разговаривать после войны заново учился, я имею ввиду нормально разговаривать.
– Знаешь, я где-то читала, что в Афгане тоже самое было. Мужики, у которых семья была, дети, профессия мирная, после войны спокойно адаптировались к жизни. А молодые пареньки, которых сразу после школы забирали, не могли привыкнуть к миру, спивались. Про это же написано у Ремарка, но про вторую мировую.
– (Задумчиво кивает головой.) Понимаешь, там я свой, там мне комфортно. Поэтому и второй раз туда поехал. Это ведь только отговорки, что за деньгами, потому что очень трудно объяснить, что война теперь для меня то же самое, что для вас спокойная размеренная жизнь. Мне здесь все дико кажется. А сейчас жена и сын держат.
– Знаешь, так много хочется спросить, узнать. А мысли все путаются…
– А зачем тебе знать… Это страшно… Хм, не для девочек.
– Давай начнем по порядку.
– Давай попробуем.
– Я не буду спрашивать про быт, меня интересуют твои чувства.
– Дура ты. Не обижайся только. Думаешь, я сейчас перед тобой возьму и всю душу на блюдечке выложу? Щас. И никто не выложит. Не говорят об этом, потому что словами не скажешь, потому что вспоминать больно, потому что ты – тепличное создание, все вы. ВАМ НАС не понять. Тогда зачем?
– Вов, там очень страшно?
– Я же говорю, дура. Страшно… (задумывается)… В обыденном смысле этого слова, конечно, страшно. Но это ничего не значит. Там не страшно, там ад. И его не увидишь по телевизору. (Долго курит, смотрит сквозь меня.) Сложно это. Пережить сложно, а сказать – еще сложнее.
Понимаешь… война и мир – это черное и белое. На войне другие ориентиры, другие ценности и поведение, соответственно, совсем другое. Например, у меня друг поехал домой – все, дембель. Перед отъездом решили отметить, выпить. Он выменял у чечена водку на автомат с патронами. А когда пьяный по нужде пошел, этот чечен из его же автомата, его же патронами… А утром ему домой надо было…
– А пьете…
– Потому что страшно. Честно. Чтобы не думать ни о чем. Знаешь, как зомби. И наркотики поэтому. Понимаю, что это не выход. Все понимают. Но так легче.
Мы раз в горах обкурились. (Улыбается. Для него то, что он сейчас расскажет, анекдот, курьез.) И у нас один парень горсть патронов в костер кинул. Кровищи было, нескольких ранило.
– Но ведь это ненормально.
– Для тебя. А для нас это в порядке вещей. Ну мало ли что ему там, в костре, померещилось.
– Ты лежал в госпитале…
– Я был в Чечне первый раз совсем недолго. Была зачистка (я могу ошибиться в правильности формулировок, но привести в этом месте дословную речь Владимира я, к сожалению, не могу, как раз из-за богатства русского языка). Я входил в тройку смертников. То есть солдаты идут рядами. Первый ряд – смертники. Практически на 100%. Я выжил чудом. Во мне сейчас 33 осколка. Ну это с учетом всех ранений. После операции, я имею ввиду, боевой, попал в госпиталь. Меня собирали по кусочкам.
Но самое страшное знаешь что?
– Что?
– Когда мама приехала. Я плакал. Старая, седая, лицо в морщинках – а ведь ей всего сорок было. Господи, до сих пор не понимаю, за что ей-то такое. Ладно бы только я. Я тогда тоже поседел. После операции в смысле. На лысо бриться стал. Долго ежик боялся отрастить. Глупо… Сейчас вспоминаю, и смешно. А тогда так важно было.
– А потом гражданка.
– Гражданка, чтоб ее. Мне бой долго снился. Кричал во сне, как ненормальный, спать боялся. Да вообще жить боялся. Тут же все по-другому. Я ж не умею ничего.
– Поэтому и запил? Начал делать то, что хорошо получалось?
– Зачем ты так? Пить начал, потому что жить дальше было страшно. Неизвестность пугала.
– Я видела какие у ребят глаза, когда они выпьют. Я имею ввиду тех, кто там был.
– Дикие? Мне мать и Оксанка (жена) тоже говорили, что глаза страшные делаются. Вырывается наружу все, что трезвый прячешь. Вся грязь военная, вся агрессия. Я с Оксаной поссорился и напился, как свинья. Пошел мириться, а мимо мужик. Он меня случайно плечом задел – там тропинка узенькая, не разошлись. Я очнулся, когда у него пена уже изо рта пошла.
– ???
– Не спрашивай, ничего не помню. В общем, я его чуть не задушил. Ладно мужик "понятливый" оказался. Меня потом ребята (друзья) выгораживали, оправдывали перед ним, короче.
– После этого был второй раз?
– Второй раз. Приехал туда и почувствовал себя дома. Знаешь, так уютно, комфортно.
– Вернулся тоже после ранения?
– Да.
– Кто тебя "вытаскивал" из войны?
– Оксана и мать. Два моих родных человечка. Потихоньку, по шажочку. Вытащили. Хотя пить до сих пор нельзя.
– Насколько процентов ты приспособился к нормальной жизни?
– 90%. Война – это уже часть меня, это до конца со мной будет. И никто, и ничто уже меня не исправит. Хм… Как клеймо на душе выжгли…
Вы бы видели, как они пьют третью – за тех, кто не вернулся. Знаете, от такого надрыва выть хочется, не плакать, именно выть, в голос, громко, чтобы слышали те, кто наших мальчиков туда отправлял, кто затеял все это.
Война. Она не сломала его, не надломила. Она искорежила, загнула, завязала в тугой узел – не разрубить. На всю жизнь, до конца…
А если он убьет… Не его вина. Его так воспитали, у него такая школа мужества была, такая школа жизни. Но он и за это ответит.
Екатерина Пугина
Г. Омутнинск
