Инвалиды в большом городе: социологические подходы (стр. 1 )

 

 

Глава 1.

_________________________________________________________

Инвалиды в большом городе:

социологические подходы

В

первой главе концептуализируется понятие социального пространства во всем многообразии архитектурных, властных и социокультурных способов дифференциации и дистанцирования, отражающих социальные взаимодействия в обществе. Город рассматривается в логике теорий неомарксизма о производстве городского пространства и пространственной справедливости. Семиотическое прочтение архитектуры помогает распознать скрытые социальные и культурные коды общества, формирующие и закрепляющие социальную изоляцию и дифференциацию. Обосновывается вывод о том, что степень доступности городских артефактов для людей с ограниченными возможностями является проекцией социальных реалий неравенства в физический мир, это подчеркивает связи между пространственными и социальными структурами и показывает то, как обстоят дела с ситуацией социальной справедливости. Мы рассматриваем некоторые исторические этапы и идеологические ориентиры советского государства, определявшие производство социального пространства, «места» для инвалидов в обществе. Обозначены этапы и логика формирования социалистической системы социальной помощи инвалидам, идеологические рамки, в которых происходило формирование системы и облика интернатов для инвалидов.

1.1. Инвалидность в социальном пространстве города

Доступность города для людей с ограниченными возможностями рассматривается в параграфе в русле теоретических размышлений о пространственной справедливости, права на город и городского гражданства. Доступность городского пространства для людей с ограниченными возможностями – важное проявление социальной справедливости, одним из измерений которой является пространственная справедливость. Авторство термина «пространственная справедливость» приписывают Э. Соха[1], хотя истоки вопроса о справедливости городского пространства были заложены А. Лефевром[2] в его концепции права на город и продолжены Д. Харви, который ставил вопрос о социальной справедливости и городе. Хотя тема справедливости в связи с образом жизни капиталистического города исследовалась в работах неомарксистов, однако понятие пространственной справедливости действительно отсутствовало. Понимание справедливости в контексте пространства подразумевает переработку принятых координат теоретического мышления о справедливости, перевод этого понятии из области права в систему городского порядка. По мнению самого автора термина, пространственная справедливость – это не только один из аспектов социальной справедливости и понятие, достаточно близкое к праву на город, но, скорее, стратегический инструмент для тестирования городских изменений, с учетом их дифференцированного воздействия на пространство города. Э. Соха, видимо, сосредоточен не на концептуализации самого понятия, а на том, как оно может быть использовано в политических и социальных процессах для борьбы за справедливое распределение ресурсов, услуг и доступа к городскому пространству[3]. В таких теоретических рамках новый вектор обретает рассмотрение социальных проблем инвалидности и того, какими возможностями, смыслами, барьерами характеризуется городское пространство в логике права инвалидов на город.

Пространственная справедливость, по мнению Э. Соха, позволяет установить больший контроль над тем, как пространства, места, в которых мы живем, социально производятся (конструируются)[4]. Как он утверждает, пространственная справедливость стремится содействовать созданию более прогрессивных форм участия в реализации демократической политики, содействовать активности, мобилизации и сплоченности региональных и общественных организаций горожан. Концепция пространственной справедливости – это своего рода призыв для практиков и ученых включиться в работу по оценке той деятельности, которая производится в городах городскими политиками. Э. Соха надеется на то, что идея пространственной справедливости получит более широкое политическое значение. Логика пространственной справедливости, по замыслу ее сторонников, направлена на активность, призывает больше не читать, а действовать, а сама идея не направлена на полное отражение соотношения между понятием справедливости и пространства, а выражает решительный призыв в духе неомарксизма превратить город в мир, достаточно удобный и справедливо устроенный.

Хотя самим Э. Соха и была высказана мысль о том, что пространственная справедливость может восприниматься как один из аспектов социальной справедливости, приведенные в его работе примеры общественных движений, конфликтов и радикальных практик борьбы горожан за свои интересы позволяют нам утверждать то, что пространственная справедливость гораздо более емкое понятие, которое включает в себя весь спектр событий, происходящих в городе, направленных на реструктуризацию города и преобразование общественного порядка в нем для достижения равенства и более справедливого распределения. Следует осуществить небольшой обзор категории справедливости для того, что бы придать ясность употребляемому понятию.

Справедливость изначально являлась предметным полем философской морали, где каждая эпоха порождала свои представления о социальной, экономической и политической справедливости. Порой представления о справедливости носили противоречивый характер. Некоторые концепции справедливости во главу угла ставят личность и индивидуальные заслуги и оперируют степенью функциональной полезности людей и групп, другие выдвигают на первый план универсальный принцип равенства и не допускают мысли о принесении в жертву интересов отдельных людей не зависимо от их способностей. О справедливости в социологии говорят в контексте неравенства доступа к ценностям, социальной стратификации и в более общем смысле – в отношении социального устройства. К. Маркс обосновал диалектико-материалистические подходы к изучению устроения общества и вопросам социальной справедливости. Город в этом ключе – это место формирования классового сознания и социальной революции ради достижения нового порядка и социальной справедливости.

Н. Печерская анализирует два типа теорий социальной справедливости рационалистические и партикуляристские. В основе аргументации теорий первого типа лежит идея общественного договора и поиск универсальных процедур выработки справедливых решений: «современные сторонники рационализма делают основной упор на создании концепции процедурной справедливости»[5]. Необходимое свойство процедурной справедливости – наличие условий, обеспечивающих принцип беспристрастности суждения. На позициях данной теории стоят Ю. Хабермас и Дж. Роулз, который провозглашает, что справедливость не допускает, чтобы потеря свободы одними была оправдана большими благами других: «непозволительно, чтобы лишения, вынужденно испытываемые меньшинством, перевешивались большей суммой преимуществ, которыми наслаждается большинство[6]. Основные положения концепции Дж. Ролза отражают стремление к идеальной организации взаимодействия институтов гражданского общества с органами государственной власти. Теория Дж. Ролза критикуется за то, что не учитывает представлений о справедливости в рамках культурных контекстов. В отличие от западного понимания, идея справедливости в буддизме, брахманизме, исламе не сводится к равенству или принципу равного гражданства.

Партикуляристский подход, представленный работами М. Уолзера, исходит не из чистых идей равенства и справедливости, а отталкивается от мира объектов, мира индивидов, где источник справедливости определяется опытом нашего восприятия мира. Действия сами по себе не являются плохими или хорошими, а зависят от социокультурного, религиозного, исторического контекста или носят сконструированный характер, а справедливость можно понять или изменить только в рамках определенной культуры. Партикуляристский подход так же уязвим для критики в связи с тем, что лишь показывает ситуацию с социальным неравенством, оставляя все на своих местах. Вместе с тем два подхода имеют достаточно точек соприкосновения, так один из тезисов М. Уолзера гласит, что неравенства в одной сфере не должны определять неравенства в других сферах, что согласуется с принципом справедливого распределения Дж. Роулза. Н. Печерская делает заключение, что «многовековой дискурс справедливости продолжается»[7].

И. Кузнецова-Моренко, анализируя вопросы о том, какие принципы социальной справедливости положены в основание общественного устройства, различает скептический (Д. Белл, М. Фридман, Ф. Хайек) и плюралистический подходы (Д. Харви, И. Янг). Первый основывается на доказательстве иллюзорности данного понятия и восходит к утверждению, что справедливость – то, что пригодно для сильнейшего. В рамках второго видения справедливость – это основа для демократической коммуникации, институциальные условия дающие возможность всем реализовывать свои перспективы. Основными чертами плюралистической модели являются признание множественности критериев социальной справедливости, отказ от внеконтекстного определения содержания принципов справедливости.

Воспринятая в данной монографии концепция пространственной справедливости опирается на категории социальной справедливости в определении которой мы солидарны со сторонниками плюралистического подхода и полагаем, что формирование социальной справедливости – это не создание некой идеальной формы демократии, а повседневная практика взаимодействия людей и социально-политической деятельности властных структур. В логике определения, данного Э. Соха в логике, предложенной А. Лефевром и Д. Харви мы концептуализируем пространство города в рамках справедливости и права на город. Само понятие пространственной справедливости содержательно наполняется благодаря диалектике, прослеженной с помощью рассуждений Р. Парка, который аргументирует влияние свойств окружающей среды на образ жизни людей, а также концепций К. Маркса, согласно которым изменениям необходимо подвергнуть мир и для этого надо измениться самим. Достижение пространственной справедливости возможно через инклюзивный дизайн, который расширяет права любых страт горожан на город, речь о нем пойдет в следующих разделах. Оперируя понятием пространственной справедливости нельзя обойти смыслы, вкладываемые в определение социального пространства.

Размышления о пространстве в социальных теориях впервые появились в работах Э. Дюркгейма, Г. Зиммеля, И. Канта, Р. Парка, М. Хайдеггера, П. Сорокина. Наиболее четкая, на наш взгляд, формулировка, и постановка проблемы пространства, принадлежит П. Сорокину. В работе о социальной мобильности он высказывает идею о возможности и необходимости представлять все многообразие происходящих в обществе явлений помещенными в социальное пространство. Основные положения его определения сводятся к следующим моментам: социальное пространство не идентично геометрическому или физическому и принципиально от него отличается; оно представляет собой совокупность социальных отношений (связей) между индивидами и общественными группами; социальные координаты такого пространства задаются самими социальными группами; социальное положение раскрывается через совокупность социальных связей со всеми группами; социальное пространство отображает народонаселение, а не статусы[8].

, работая в рамках социологии пространства, сравнивал позиции Канта и Зиммеля, показывая различия и сходство в их концептуализации категории. Кант понимает пространство как всеохватывающее, единственное и единое, предшествующее пространственности конкретных вещей[9]. Один из вопросов, который поднимает Зиммель, – вопрос о возможности пространства как причины действий и, отвечая отрицательно, формулирует, что пространство является не причиной социальных процессов, а скорее, формой их осуществления[10]. Зиммеля дает основание рассматривать социальное пространство как форму совершения событий в мире, где событийность включает географические, политические, социальные, динамические и статические характеристики пространства[11]. Согласно Зиммелю, пространство социально потому, что оно освоено человеком, а М. Кастельс утверждает, что социальное пространство и есть общество[12]. Соглашаясь с трактовкой перечисленных авторов, мы понимаем городское пространство с многообразными архитектурными, властными и социальными способами дифференциации и дистанцирования как форму, отражающую социальные взаимодействия в обществе. Пространственные формы возникают из социальных форм, городская архитектура формируется социальными настроениями, физические барьеры города, «обездвиживающие» инвалидов, отражают социальные интеракции между инвалидами и не инвалидами.

Термин «социальное пространство» активно использовался П. Бурдье в работе «Физическое и социальное пространство» для обозначения абстрактного пространства, конституированного ансамблем подпространств или полей, которые обязаны своей структурой неравному распределению отдельных видов капитала. Автор сравнивает социальное пространство с географическим, внутри которого выделяются области: это пространство организовано таким образом, что «агенты», группы или институции, размещенные ближе друг к другу в этом пространстве, имеют больше общих свойств, и тем меньше, чем более они удалены друг от друга[13]. Соответственно, стремление отдалиться физически и географически от представителей тех или иных социальных групп свидетельствует о закреплении отсутствия общих свойств, а также нежелании их видеть или находить, равно и наоборот – подчеркивание различий между индивидами продуцирует конструирование архитектурных и географических барьеров пространства.

Э. Дюркгейм строит анализ социального пространства исходя из физических характеристик, рассматривая их как социальный факт. К. Маркс, а позже Э. Дюркгейм последовательно изложили объективистский подход к определению социального пространства, придерживаясь идеи о том, что объяснение социальной жизни должно исходить не из представлений участвующих в ней субъектов, а из глубинных причин, лежащих за пределами сознания. Вместе с тем Дюркгейм признавал, что познание социальной реальности невозможно без логического инструментария. Следует оговориться, что мы придерживаемся позиции П. Бурдье об объективизме и субъективизме, которые находятся в диалектической взаимосвязи, а субъективизм, вопреки его внешней близости к интеракционизму или этнометодологии, качественно отличается от них: представления рассматриваются как таковые и связываются с позициями соответствующих субъектов в структуре[14]. Основываясь в данной работе на определении социального пространства, предложенного Бурдье[15], мы исходим из его рассуждений о том, что социальное пространство состоит из социальных полей как основных его единиц, а социальный мир можно изобразить в форме многомерного дифференцированного пространства.

Семиотическое прочтение архитектуры позволяет распознать скрытые социальные и культурные коды общества, закрепляющие социальную эксклюзию в социальном пространстве. Осуществляя семиотическое прочтение архитектуры, У. Эко[16] оспаривает мнение о том, что архитектурные сооружения ничего не сообщают и задуманы только для того, чтобы исполнять свои функции, и утверждает, что отношения с архитектурой – это акт коммуникации. Архитектура располагает нас к определенному поведению, отсылает к определенной идее проживания и использования. Автор толкует функции архитектуры с точки зрения коммуникации и выделяет эстетическую функцию архитектурного сообщения, императивную (архитектура принуждает к определенному модусу проживания), эмотивную (ощущение покоя, исходящее от греческого храма, и тревоги – от церкви в стиле барокко), фатическую (функция установления и поддержания контакта, что особенно важно в городской среде, где доминирует формальное общение), металингвистическую функцию выполняют музей или площадь как способ экспонировать окружающие ее здания[17]. Декодируя элементы архитектуры, можно сделать вывод о косности и стагнации отечественного градостроения. Функцию подъема можно рассмотреть в логике разных архитектурных кодов – лестницы, наклонной плоскости, лифта. Важно, чтобы люди владели этими кодами, а если в городской архитектуре мы фиксируем барьеры и проблемы при передвижении, по меньшей мере, правомерно делать вывод об отсутствии или, во всяком случае, игнорировании кодов современных технологий доступности (лифтов, плоских входов в здание, пандусов и других ассистивных приемов при конструировании доступной среды). По большому счету в русле радикальных социальных теорий правомерен вывод об институциализированном и воспроизводимом с помощью архитектуры социальном неравенстве и несправедливости. Архитектурный объект может не только выполнять определенную функцию, но также коннотировать и другие значения. Если функция стула в том, что на нем можно сидеть, то трон помимо всего символизирует властные отношения. Равно и пандус говорит о том, что по нему можно войти, но коннотация в данном случае с дискурсом прав человека и пространственной справедливости. И если в примере с троном обычное сидение на нем – это одна из самых незначительных функций (важнее демонстрация королевского происхождения), то доступная для инвалидов архитектурная среда коннотирует уважение к различиям, инклюзивную культуру и демократическую ауру общества.

У. Эко развивает идею о том, что архитектурный дискурс является побудительным. Он может, как побуждать к определенному типу общественного консенсуса, так и принуждать или запрещать: «архитектурный дискурс является психологическим: мне внушают, что я должен следовать указаниям архитектора, который не только разрабатывает соответствующие функции, но и навязывает их»[18]. Итак, архитектура, по У. Эко, имеет первичные и вторичные функции (денотируемые и коннотируемые). Первичная функция пандуса рождает ряд вторичных, связанных с осведомленностью о правах инвалидов, культуре толерантности и инклюзии. Признавая, что архитектура – это все же нечто большее, чем ее функциональность и коммуникативный смысл, она обладает неким познавательно-творческим потенциалом, и всякое подлинное произведение архитектуры привносит что-то новое в общество, У. Эко не отрицает, что архитектура живет в мире товаров и подвержена всем влияниям рынка гораздо больше, чем любой другой вид художественной деятельности. Архитектурные формы и объекты создают условия потребления, которые являются также условиями воспроизводства и реструктуризации характеристик справедливости пространства: «если художник-график может рисовать для себя и своих друзей, … напротив, архитектор, не может не подчиняться технологическим и экономическим требованиям рынка даже в том случае, если он намерен им что-то противопоставить»[19].

Цепная реакция воздействия архитектуры на социум прослеживается в преобразовании внешнего стимула в денотацию, денотации – в коннотацию (а системы денотаций и коннотаций – в авторефлексивное сообщение чего-либо членам общества). В этой перспективе следует рассматривать доступность архитектурных объектов для маломобильных граждан, где архитектурные элементы или ассистивные технологии, делающие объект доступным, – это стимул, порождающий денотацию безбарьерности, которая влечет коннотации – права человека, инклюзивная культура, справедливость, и все это в целом авторефлексивно воспринимается каждым членом общества. Существует вариант, когда архитектор принимает во внимание существующий базовый код, изучает его неиспользованные возможности, «прикидывает», как технологические новшества, включая изобретенные им самим конструкции и формы, могут повлиять на сообщество, заставляя пересматривать укоренившиеся привычки. В этом смысле архитектура принадлежит сфере обслуживания, но она делает то, чего от нее не ждут, – ломает стереотипы, снимает барьеры коммуникации, конструирует новые типы социальных взаимодействий, формирует новые социокультурные коды.

В пространстве города архитектура и инфраструктура – социальное поле, где так же, как и в поле политики или экономики, присутствует борьба за трансформацию соотношения сил. Следуя логике Бурдье, городская инфраструктура – это место непрерывных изменений, так как в архитектурных формах и городском дизайне проявляется символическое насилие, несправедливость (определенная система ценностей, иерархия, часто порожденная мистифицированным или неполным знанием, «незнанием», по Бурдье). Прежде всего нас интересует сегрегация в городском пространстве и формы ее воспроизведения, конструирования, опривычивания и интернализации. В. Вагин, А. Чешкова, обобщая подходы к исследованию символических границ и «потребления» городского пространства, предлагают несколько исследовательских стратегий: анализ морфологии города; социоструктурный подход; исследование культурного восприятия пространства города; анализ локализации практик в городской среде[20]. Если под морфологией города понимать городские артефакты, объекты городского хозяйства и инфраструктуры, становится очевидным то, что мы рассматриваем объекты вне контекста взаимодействия акторов, горожан с этими артефактами. Такой подход представляет для нас интерес тогда, когда мы оцениваем степень доступности данных объектов для людей с ограниченными возможностями, что позволяет за материальным обликом городского артефакта разглядеть методологические и политические предпосылки градостроительства современности или прошлого, увидеть результаты борьбы политических и социально-экономических сил, превалирование интересов экономического над социальным, коммерческого над гуманитарным, одних символических капиталов над другими.

Мы предлагаем в рамках городской социологии считать степень доступности тех или иных артефактов (транспорта, жилых домов, социально значимых объектов и мест отдыха) новым индикатором пространственной справедливости и качества жизни горожан. Если ранее само наличие благ мегаполиса определяло степень привлекательности городских территорий, то сегодня важно не только наличие возможностей, но и качество, и степень доступности городских артефактов для всех категорий граждан в любом возрасте и статусе. Именно морфологический анализ городского пространства позволяет увидеть особенности материальной среды города, определить пространственную изоляцию и дистанцирование определенных страт, увидеть практики отгораживания и эксклюзии в городах. Фактически степень доступности городских артефактов для людей с ограниченными возможностями является проекцией социальных реалий неравенства в физический мир, что подчеркивает связи между пространственными и социальными структурами.

Социоструктурный подход, обоснованный , имеет ценность для анализа доступности города для инвалидов, однако уводит глубоко в теории социального неравенства, теории нетипичности и социальной эксклюзии. Применяя социоструктурную модель оценки городского пространства, правомерно сделать вывод о социально сконструированном характере городских территорий, воспроизводящих отношения доминирования и эксклюзии в социуме.

Рассматривая городское пространство в аспекте культурного восприятия, мы видим город как мозаику различных миров (например, мир людей с инвалидностью и мир не инвалидов), соприкасающихся и пересекающихся в ключевых точках. В городских нишах поддерживаются чувство идентичности и дистанция от «чужаков». В рамках такого подхода отметим работы Г. Саттлза[21], предложившего метод когнитивного картографирования для выявления территориальных границ опыта различных социальных групп, мест наиболее значимых и мест конфликта или сотрудничества горожан. Социальное картографирование уникального опыта людей с инвалидностью позволило нам доказать искажения в практиках конструирования городских объектов, стигматизирующий характер этих приемов формирования городской инфраструктуры, увидеть барьеры в использовании городского пространства инвалидами, особенности конструирования зон для инвалидов, увидеть городские территории, где усиливаются попытки демонстрировать социальную дистанцию инвалидности. В рамках анализа локализации городских практик ключевыми точками изучения становятся формы организации социального действия в городе, где понятие действия сведено к телесным аспектам взаимодействия. Изучаются активность и жизнедеятельность, городские стихийные движения и собрания в целях придания городу большей справедливости, наблюдаются каждодневные практики горожан.

Не только в социологии сформированы и развиваются научные размышления о городе и его образе, социальная психология, социальная антропология и другие дисциплины заняты исследованием и прогнозированием образа и миссии города. Анализируя различные подходы к пониманию образа города и изучению городской среды и артикулируют: 1) теорию социальных представлений (С. Московичи), теорию ментальности (Л. Леви-Брюль, Л. Февр), проблему группового образа города (К. Линч); 2) поведенческую психологию и географию (Дж. Голд)[22]. Кроме того, существует попытка обозначить интерпсихическое и интрапсихическое в исследованиях урбанизма; первый подход выводит нас к теориям социологии, социальной антропологии, второй же углубляет понимание психологических процессов в связи с урбанизацией. С. Московичи считает город местом, где возрастает власть толпы, происходят этнические войны, растет насилие, расовые предрассудки. Движущей силой перечисленного он считает психологию масс, а сам город ассоциирует с полем сражений, где новые бедные противостоят новым богатым, происходит глобализация масс и формируется однотипное потребление[23]. В этом взгляды ученого перекликаются с концепцией одномерного общества Г. Маркузе, а также с критикой технократической сущности капитализма Л. Мамфорда. Московичи пишет: «вырванные из родных мест, из своей почвы люди, собранные в нестабильные городские конгломераты, становились массой»[24].

Обобщая городские образы в предметном поле социологии, В. Вагин упоминает четыре основных образа города: город-джунгли, город-базар, город-организм, город-машина[25]. Метафору города как базара можно отнести к положительным образам, где город – это место, дающее рыночные возможности для выбора форм самореализации. Это богатство и разнообразие черт, позволяющее каждому найти в городе свое. Город как джунгли предстает местом постоянной борьбы за выживание. В этих понятийных рамках находится концепция Э. Гоффмана и его работа «Представление себя другим в повседневной жизни», где анализируется порядок непосредственных взаимодействий между людьми и структуры явлений общественной жизни. Традиция описания города как организма восходит к эволюционизму Г. Спенсера, город предстает здесь целостной системой. В числе авторов, развивавших эту перспективу, – Э. Дюркгейм и его представления о целостности общества через органическую солидарность. Город как машина рисует мегаполис гигантским механизмом, созданным ради собственного интереса правящих элит, где населяющие город люди превращены в функциональные винтики огромной машины. «В работе Дж. Логана и Х. Молоча "Городское богатство. Политэкономия места" анализируется возрастание зависимости города от интереса правящих элит, от выгоды и процветания данных групп городского населения»[26]. Д. Харви и М. Кастельс в своих трудах анализировали город сквозь призму экономических сил и политических интересов.

В этой книге мы предполагаем аналитический подход к исследованию города, где относим мегаполис к средней единице анализа социального пространства. Если мельчайшей единицей социального пространства, согласно Бурдье, является личностное поле индивида, то мидийной единицей социального пространства можно считать городскую среду. Городское пространство анализируется нами с позиции места, где идет постоянная борьба капиталов, эволюционируют формы социальной дифференциации и сегрегации, формируются новые причинно-следственные зависимости. Мысль о социальном неравенстве, выраженном в архитектурном облике городов и зданий, восходит еще к трактатам флорентийских зодчих, которые утверждали, что архитектура рождается из человеческих потребностей. Одной из потребностей человека всегда было дистанцирование и обозначение своего статуса в пространстве. Карл Манхейм, анализируя вопросы социальной дистанции и демократизации культуры, исследовал физические формы церковного пространства, где мерой демократизации церковной архитектуры выступает сокращение «дистанции» между верующими, священником и «важнейшими символами и объектами веры»[27].

В настоящее время в поле социологии города представлены весьма разнообразные урбанистические исследования, тем не менее, анализ сложившихся, а также возникающих практик социального исключения людей с ограниченными возможностями из городской повседневности представлен недостаточно. В отечественной науке проблематика социального исключения инвалидов, их сегрегации и дискриминации, скорее, встроена в контекст объяснительных моделей теории стигматизации, социальной стратификации, социальной эксклюзии. Рассмотрение проблемы барьеров городского пространства, формирующих и закрепляющих позицию социальной зависимости инвалидов, в мультипарадигмальном поле социологии города, социологии архитектуры, социологии политики, социокультурного анализа нетипичности, в русле концепции пространственной справедливости позволяет увидеть причинно-следственную модель социальной эксклюзии.

Итак, городская среда или городское социальное пространство – то место, где четко прослеживается социальное неравенство по признаку инвалидности. Доступность социального пространства, возможность использования городской инфраструктуры инвалидами, эстетичность реабилитационных приспособлений (колясок, костылей, протезов) являются условиями обеспечения самостоятельности и независимости инвалидов и одними из показателей пространственной справедливости. Город, описанный как естественное обиталище цивилизованного человека в работах Р. Парка, открывает новую перспективу анализа социальной справедливости, эксклюзии и отторжения инвалидов в рамках сформированного социального порядка. Город может стать фактором накапливания неблагоприятных социальных обстоятельств, механизмом «углубления депривации». Городская морфология выглядит как красочная иллюстрация социальной справедливости и стратификационной модели, присущей обществу, в ней просматривается институциализированное неравенство. В первой декаде XX века немецкие социальные исследователи (в первую очередь Вебер, Зиммель, Зомбарт и Шпенглер) интерпретировали историю современной цивилизации, во многом представляя ее как историю становления городского образа жизни. Р. Парк полагал, что социальные проблемы в своей основе – это проблемы города[28]. Город определяется Р. Парком как сотворенный человеком в соответствии с его желаниями мир, в котором ему теперь и приходится жить. Наибольшее количество интерпретаций социопространственных отношений в городе было дано западными марксистами в 1960–1970-х годах. Мы трактуем городское социальное пространство как место, где господствует дифференциация, а социальное пространство всегда стремится некоторым образом преобразоваться в физическое пространство с помощью удаления или депортации некоторых людей.

В контексте семиотического прочтения архитектуры, мы полагаем, что, как правило, имея дело с архитектурой, люди оказываются вовлеченными в акт коммуникации, архитектура располагает к определенному поведению, отсылает к определенной идее проживания и использования. В этой перспективе мы изучаем характеристики доступности архитектурных объектов для людей с ограниченными возможностями, где доступная для инвалидов архитектурная среда формирует: уважение к различиям, инклюзивную культуру и пространственную справедливость. Это ведет к необходимости смены традиционного подхода к конструированию городской среды, в том числе архитектуры, где будет доминировать стратегия, основанная на учете особенностей мобильности людей и информации. В поле городского управления постоянно учитываются требования различных социальных страт, выраженные общественными движениями, а весь характер городской жизни постоянно регенерируется в целях обеспечения всем горожанам возможности для свободного самовыражения и полноценной жизни.

В этой связи для описания того, как и под воздействием чего определяется право на город горожан с инвалидностью, интересно рассмотреть практики конструирования городского и социального пространства для инвалидов в эпоху советского быта.

1.2. Социальное пространство инвалидов в советскую эпоху

С целью анализа практик ре-локализации инвалидов в эпоху советского быта в контексте их гражданского статуса, на основе анализа документов тех лет в параграфе предпринята попытка осмысления социально-политических условий, формировавших представление о социальном гражданстве инвалидов, о «местах» для инвалидов в обществе. На фоне уникальной эпохи усилия отечественных ученых, архитекторов и гуманистов, направленные на решение проблем инвалидности, были либо восприняты и институциализированы, либо преданы критике и забвению.

Задача создания городского пространства для людей с разными социально-ролевыми особенностями не является абсолютно новой для нашего общества, однако многое зависит от официальной модели восприятия потребителей общественных благ и идеологических ориентиров общества. В истории отечественного градостроения отмечены периоды плодотворного сотрудничества социологов и архитекторов (последняя четверть XX века), тогда в архитектуру проникал социальный заказ от населения, социальных групп горожан.

Мировой опыт конструирования городского и жилого пространства свидетельствует о преобладании функционализма во взглядах на человека, его потребности и предпочтения. К. Александер писал о том, что доминирующие системы проектирования и строительства устроены так, что по всем важнейшим для человека вопросам организации жилища, решение, как правило, принимают «не те», то есть специалисты, которые никогда не встречаются с будущими обитателями[29]. История формирования жилого пространства содержит массу подтверждающих этот тезис иллюстраций. В рамках функциональной парадигмы жилища, улицы и города строились в соответствии с представлениями экспертов, выкладки которых часто, помимо рационального зерна, содержали массу схематизмов. В советской истории жилищного строительства было множество устойчивых представлений, объясняемых непонятной логикой: для детей одного пола достаточно одного помещения, а личные жилые комнаты – это, скорее всего, спальни. Площадь и состав «функций» спальни диктовали эксперты-гигиенисты, они же рекомендовали принципы объединения для сна разных членов семьи с учетом их пола, возраста и родственных отношений[30]. Например, непосредственное соседство кухни с туалетом в типовых советских и не только советских квартирах обязано распространенной в середине 60-х годов практике производить всевозможные физиологические замеры, заниматься шагометрией, изучать графики движения хозяйки по дому. Было подсчитано (А. П. Калинченко, Г. Д. Платонов), что удаление санузла от кухни к спальням вызывает дополнительные передвижения в 690 шагов.

Тема проектирования жилой среды в зависимости от физических возможностей или характера инвалидности также не была оставлено без внимания, но наибольшее развитие получила в 1983–1992 годы, которые были объявлены ООН десятилетием инвалидов. В это время разрабатывались пакеты нормативов и технические эскизы проектирования жилой среды для инвалидов. С участием инвалидов-консультантов, с опорой на лучшие отечественные и зарубежные образцы, были созданы проекты, предложения и технические схемы для создания и оборудования жилой среды с учетом нужд инвалидов разных категорий. Основанные на эргономических расчетах проекты содержатся в трудах Х. Ю. Калмет[31], , [32]. Так в работах об эргономике в дизайне среды анализ мобильности детей с нарушением опорно-двигательного аппарата позволил выявить «постоянные» препятствия перемещения по зданию: выступающие элементы конструкций, дверные пороги, открывающиеся в коридор двери, лестницы. Было подсчитано, что подъем ребенка-инвалида на первый этаж жилого дома занимает 1,7–1,9 минуты[33]. Аналогичные расчеты предпринимались в отношении пожилых людей и инвалидов с разными видами нарушений. Однако парадокс ситуации в том, что и по сей день эти выводы с большой задержкой и малым энтузиазмом учитываются в облике учреждений, школ и реабилитационных центров для инвалидов.