. Совершенство техники. СПб., 2002 (стр. 4 )

19

Рассматривая начальную стадию технического века, невольно получаешь впечатление, что внезапное прерывание старинной ремесленной традиции и переход к механической работе таит в себе нечто загадочное. Легко можно заметить, что научные предпосылки появления новой техники возникли благодаря разработке динамического раздела механики. Античность раз­работала в механике только статику, динамикой же почти не занималась, не позаботившись даже о том, чтобы выделить ее как особый раздел. Основы динамики развили Галилей, Гюйгенс, Ньютон. Теологические мотивы, побудившие их к этой работе, следует искать в первую очередь в теории воли, которая связана с динамикой. Однако нужно отметить, что в ту эпоху, когда теология была дружна с механикой, а классические основоположники динамики одновременно занимались теологическими вопросами, с развитием динамики никто не связывал, да и не мог связывать, каких-либо утопических надежд. Ведь эти ученые совершенно не представляли себе возможностей ее универсального практического использования, ее технического применения. Ни Ньютон, ни Гюйгенс, ни Стевин не были пророками. Да и французские энциклопедисты, так рьяно стремившиеся объяснить всю природу с точки зрения физики и математики, были еще далеки от того, чтобы составить ясное представление об автоматизированной механике и тех последствиях, которые ее развитие будет иметь для человека. Для того чтобы с механикой начали связывать какие-то ожидания, выходящие за рамки чисто научных, технических, механических представлений, она должна была достичь известной степени развития. Когда это произошло, утопическая мысль ухватилась за машину и выплеснулась мощным, широким и вульгарным потоком. Все утопические ожидания отныне связывались с техникой и становились тем необуздан­нее и безбрежнее в своем оптимизме, чем эффективнее осуществлялась эксплуатация природных ресурсов, порождая мечты о гарантированном ею всеобщем комфорте.

Рабочий не остался в стороне от всеобщего увлечения. Он проникся верой в эти утопические мечты; он уверовал в них настолько, что взял на вооружение. О зловещих возможностях, таившихся в глубинах начавшегося процесса, в чьи тиски рабочий попался одним из первых, он не знал да и не в силах был узнать. Неприятие рабочим настоящего проистекало из его уверенности в будущем. Как дитя технического прогресса, рабочий относился к нему с сы­новним почтением. Направление его мысли определялось идеей прогресса, к которой он относился положительно. Рабочий отвергал не саму эксплуатацию, которую порождала техника, а эксплуататора, который держал в своих руках средства производства, распоряжался ими, а его, рабочего, использовал в качестве осла на мельнице, которая мелет зерно. Он верил, что все обязательно переменится, когда аппаратура перейдет в его распоряжение. Рабочего вдохновляла мысль о времени, когда он сам станет хозяином машин, ведь машины созданы для него, он знает их вдоль и поперек, связан с ними экзистенциально — можно сказать, машины просятся перейти в его умелые руки. Оставалось только дождаться, когда машины получат еще более широкое распространение, когда возрастет их количество, чтобы приблизиться к этой цели. Ведь чем больше будет машин, тем больше будет рабочих. Машина не потерпит рядом с собой никого, кроме рабочего человека. Да и человек формируется в рабочего только подле машины.

Рабочий не понимал одного: методы не изменятся. Эти методы по своей сути не являются неотъемлемой частью определенного слоя капиталистов, изобретателей, инженеров, а без труда могут быть обособлены от своих нынешних носителей — они свойственны техническому мышлению вообще. От этих методов зависит технический прогресс: без них техническому прогрессу грозит остановка. Методы остаются неиз­менными. Тот, кто ратует за эти методы или молча с ними соглашается, исповедует принцип хищнического использования природных ресурсов, эксплуатации и угнетения. Тот, кто борется с этими принципами, не ведая, какое мышление их породило, воюет с ветря­ными мельницами. Рабочему, ставшему господином машинного арсенала техники, поставят в упрек то же, что он ставил в вину капиталисту. Это самое больное и уязвимое место его позиции. Даже став хозяином машины, рабочий останется при своем раздвоенном мышлении. Он намертво прикован к могучим железным протезам рабочих инструментов. Если мы начнем искать причину раздвоенности сознания рабочего, то увидим, что в конечном счете оно, так же как его экзистенциальная бедность, отсутствие собственности, незащищенность и ненадежность материального положения, обусловлено привязанностью рабочего к машине. Человек, соединенный с машиной в один механизм, именно из нее черпает свой опыт. Он пре­вращается в продукт того мышления, которое создает технические конструкции, и начинает жить по законам механического времени. Сама машина — это часовой механизм. Хотя время не имеет каузального характера, так как последовательность его частей так же не связана с причинно-следственными отношениями, как не связан с ними натуральный ряд чисел или ноты музыкальной пьесы, но при помощи понятия времени можно с механической точностью измерить каузальные процессы. Механическое понимание вре­мени контролирует рабочего, а не наоборот. Время же как таковое существует независимо от всех механизмов. Время и пространство понимаются теперь как принадлежность механики. В каждом учебнике механики им посвящен раздел, из которого можно узнать, каким образом они переосмыслены для решения задач механики. Время и пространство переосмыслены применительно к потребностям точных наук. Это переосмысление впервые осуществил еще Ньютон.

Человек постоянно испытывает давление времени и сужающегося пространства. Подчиняясь диктату механического времени, человек неизбежно стремится выиграть время, то есть какую-то меру механически отсчитанного времени, запас которого у него не безграничен и которое он поэтому вынужден экономить. Это и заставляет его конструировать новые механизмы, которые будут работать быстрее, чем уже существующие. Такой способ экономии времени, как следствие, неизбежно влечет за собой сокращение пространства, преодоление которого происходит со все большей скоростью. Механическое понятие времени изменяет представление о пространстве. Имеющий глаза пусть оглядится вокруг в городах, чтобы увидеть nexus[28]* каузальных отношений, который представляет собой не что иное, как хождение человека от аппарата к аппарату. Тогда он обнаружит закон, управляющий в наше время движением. Этому закону подчиняется не только рабочий, обслуживающий машину, но и все другие люди, включая тех, кто зашел в кафе выпить лимонаду, отдыхающих в парках и скверах, отпускников и отпущенных на каникулы студентов, потому что все мыслимые виды свободного времяпрепровождения попали в среду влияния технической аппаратуры. Мучительная тоска по свободному времени — чувство, характерное для каждого человека впряженного в колесницу этой аппаратуры; однако для него так же характерна неспособность распорядиться этим свободным временем каким-либо иным способом, не связанным с его механическим отсчетом.

В связи с этим внимательный наблюдатель не может не отметить еще одно явление. Возможно, он удивится сначала, когда мы скажем, что ощущение неуверенности в завтрашнем дне и все возрастающее чувство незащищенности, которые так мучают современного человека, тесно связаны с развитием точных наук и возникших под их влиянием методов производства; на первый взгляд такой вывод может показаться странным. Между тем точность в области математики, механики, в области причинно-следственных связей может только умножить мои познания в области тех или иных соотношений, однако ничего не даст в смысле надежности. Да и само понятие точности зависит от относительных механических понятий. Оно не дает человеку ни чувства безопасности (securitas), ни чувства уверенности (certitude), которые распространялись бы за пределы той области, где действуют механические закономерности. Накопление точных данных о механических соотношениях приносит большую пользу в деле дальнейшего развития техники и организации человеческого труда, однако эти взаимосвязанные процессы отнюдь не прибавляют человеку уверенности в надежности его существования. Ведь именно эти два фактора являются источником испытываемых человеком негативных воздействий. Да и как может рабочий, попавший в зависимость от аппаратуры, обрести чувство уверенности при такой работе? В действительности работа на аппаратуре вызывает прямо противоположный эффект. Именно выверенная точность рабочего процесса и делает рабочего беззащитным.

Каким образом человек, ставший звеном этого процесса, может из него вырваться? Сложность задачи заключается в том, что залогом удачного исхода может быть только кардинальный пересмотр всей иерархии сложившихся представлений. Сначала нужно преодолеть господствующие ныне механические понятия времени и пространства. Нужно осознать, что техника — это гигантское беличье колесо, которое вынужден вращать человек, растрачивая свои силы на бесплодный труд по поддержанию рабочего процесса, делающегося тем бессмысленнее, чем более рациональной, всеобъемлющей и всеобщей становится его форма. Низведение технических средств с господствующего положения до подчиненного требует для своего осуществления нового мышления, свободного от иллюзий, на которые опирается технический прогресс, такого мышления, которое положит конец жестокой эксплуатации.

20

«Во всяком исследовании разум по праву, — говорит Кант в своем небольшом трактате «О применении телеологических принципов в философии», — взывает сначала к теории и лишь позднее к определению цели. Но отсутствие теории не может возместить никакая телеология или практическая целесообразность».[29] Между тем Кант признает, что не все поддается теоретическому решению, и тогда на помощь приходит телеологический метод. Это показано в его «Критике способности суждения». Цель, в понимании Канта, есть то, что возникает не из причинно-следственных отношений и механизмов природы; появление цели вызывается такой причиной, «эффективность которой зависит от понятий». Соответственно Кант противопоставляет друг другу nexus effectivus[30]* и nexus fmalis.[31]* Исходя из сходства действующей в природе и технике целесообразности, Кант пользуется термином «техника» для обозначения каузальности природных явлений и проводит разграничение между предумышленной техникой (technica intentionalis) и техникой непредумышленной (technica naturalis[32]*). Первую он рассматривает лишь как особый вид каузальности, вторая же полностью тождественна естественному механизму природы. Исследовав эти понятия, Кант приходит к выводу, что они непригодны для догматических определений. Согласно Канту механическое и телеологическое объяснения взаимно исключают друг друга; точка их совпадения должна, очевидно, лежать не в эмпирической, а в сверхчувсвенной сфере. Механическое толкование не дает исчерпывающего объяснения возможностей живых существ, имеющихся в природе. Однако при помощи одного лишь телеологического объяснения, не учитывающего естественных механизмов природы, невозможно судить даже о том, является ли данный предмет продуктом природы. Поэтому Кант допускает гипотезы, сочетающие в себе механическое и телеологическое объяснение. Нужно следовать механическому принципу насколько это возможно, но на заключительном этапе механическим принципам отводится подчиненное по отношению к телеологической каузальности положение. В этом смысле Кант говорит о телеологическом принципе творения, который играет либо случайную, либо предопределяющую роль, о конечной цели природы, рассматриваемой как телеологическая система, и о конечной цели творения.

Если мы исходим из того, что всякая техника является подражанием природе, — такого взгляда придерживался еще Аристотель, — то отсюда легко сделать следующий шаг, допуская, что природа также использует своего рода технику, то есть определенный повторяющийся процесс, в результате которого возникают живые существа. Назвать этот процесс техникой природы можно не опасаясь недоразумений, при условии, что это понятие будет заранее ограничено, то есть что в вопросе возникновения органических существ мы будем принимать во внимание факт ограниченности нашего знание об этом процессе областью повторяющегося механического процесса. Необходимость проводить различие между техникой предумыш­ленной и непредумышленной (technica intentionalis и technica naturalis), зрячей и слепой, заставила Канта прибегнуть к чрезвычайно искусственной системе понятий. Ведь если эти два вида техники считать взаимоисключающими и несочетаемыми друг с другом, то несочетаемыми оказываются и обе выводимые из них системы. Шеллинг («Описание природного процесса») справедливо указывает на то, что technica intentionalis и technica naturalis выступают одновременно, что они отнюдь не исключают одна другую. Еще у Канта встречается замечание, что органическое существо, в отличие от механизма, может рассматриваться только как случайное. Потому что в нем присутствует глубинное скрытое несоответствие между естественной целесообразностью органического порождения живой природы и необходимостью его существования; тогда как в технических конструкциях, созданных человеком, оно оказывается снято и не дает о себе знать. Приведем выдвинутый по этому поводу аргумент Шеллинга, так как в нем затронуто самое существо этой проблемы. Шеллинг пишет: «О тех объектах, в которых мы наблюдаем проявление действующего в природе закона необходимости, мы с полным правом можем сказать, что постигаем их бытие, поскольку знаем их причины и законы, по которым они действуют; поэтому в предположении что мы сами сможем производить такие вещи, как, например, алмаз, нет ничего недопустимого. Если же в отношении органических существ необходимость их существования не оказывается для нас так же ясна, то причина этого заключается не в том, в чем ее усматривал Кант, поскольку рассудок, из которого выводится их существование, сам не может быть предметом опыта, а в том, что эти существа не являются необходимыми в том же смысле, как иные сущности, и поэтому хотя их и следует тоже относить к созданиям природы, однако природы свободной и творящей по свободной воле». И действительно, ни один ум в мире не может найти объяснение, какой целесообразности отвечает природа соловья или лилии. И ни один ум в мире не до­копается до истины в вопросе о том, насколько они действительно необходимы. А попытки телеологических объяснений, вроде тех, что мы находим у Канта, производят порой весьма странное впечатление. Хотя бы вот это: «Например, можно сказать: вредные насекомые, которые донимают человека, поселяясь в его платье, волосах и постели, созданы как полное мудрого смысла орудие, побуждающее к чистоплотности, которая как таковая есть важное средство для поддержания здоровья». Такая чистоплотность, пожалуй, не многого стоит. А кроме того, невольно хочется себя спросить, не слишком ли искусственным и хитроумным методом воспользовалась природа, создавая для своей цели блох, вшей, клопов и тому подобных тварей. Характер высказывания заставляет воспринимать эту мысль юмористически. Однако встречая такие спекулятивные рассуждения, узнаешь в них ту почву, на которой могли потом пышным цветом расцвести ламаркизм и теория отбора.

21

Механицисты не хотят признавать каузальный и телеологический подход равноправными. И когда они вынужденно пользуются понятием целесообразности, то делают это с той оговоркой, что всякая целесообразность принимается в качестве временного допущения и в дальнейшем подлежит причинно-следственному истолкованию. Как номиналисты, для которых универсалии существуют post rem,[33]* они не признают таких целей, которые нельзя пощупать руками; они отказывают им в какой бы то ни было возможности реального существования in re[34]* или ante rem,[35]* Они боятся, что с отказом от индуктивного метода утратят точность, свойственную (или приписываемую) классической механике, точность математических расчетов.

Виталисты тоже не правы, когда в споре со своими противниками, хотят вытеснить их последовательно со всех позиций, зато они не раз уже были наказаны за свою неосторожность. Физико-химические процессы обнаруживаются не только в структуре молекул и клеток, они имеются и в представлении «Волшебной флейты», и на придворном празднестве в садах Монтесумы. Иное дело, кому они в этом случае интересны! Точнее говоря: сущность спора заключается в том, сводятся ли представление оперы и придворный праздник к физико-химическим процессам, которые тут безусловно присутствуют, и оказывают ли происходящие при этом механические процессы решающее воздействие на целесообразный ход музыкального исполнения и праздничного действа. При такой поста­новке вопроса сразу видно, что речь здесь идет о продолжении старинного спора между реалистами и номиналистами. Так что мы не станем в него вступать, чтобы не застрять на вопросе, что было раньше — яйцо или курица.

Для техники этот спор не имеет большого значения. В разработке технических производственных процессов равноправно участвует каузальное и телеологическое мышление. Здесь нечего и пытаться разделить и противопоставить одно другому. На примере любой аппаратуры видно, что в ее функционировании принципы каузальности и целесообразности выступают в неразрывном единстве. Они представляют собой две стороны одного и того же процесса; это явление так характерно для техники, что не может не обратить на себя внимания наблюдателя. Поэтому будет полезно поподробнее остановиться на успешном сотруд­ничестве этих принципов.

Говоря о цели и употребляя слово «Zweck», мы, сами того не сознавая, пользуемся метафорой; в первоначальном смысле это слово означает колышек в центре мишени, то есть точку, в которую целится и старается попасть стрелок. Впечатление целесообразности возникает, когда выбранные средства соответствуют поставленной цели, то есть в основе такого впечатления лежит их соотносимость. Высказываясь о целесообразности чего-либо, мы выносим рассудочное суждение, и такое суждение предполагает знание как соответствующих средств, так и поставленной цели. Таким образом, к людям, животным, растениям, то есть ко всему тварному, что создано не нами, понятие целесообразности применимо лишь с известными ограничениями, поскольку нам неизвестно, ради какой конечной цели существуют люди, животные, растения, и мы не можем установить это средствами нашего разума. Все, что нам представляется в них целесообразным с точки зрения приспособленности их организации к определенным отправлениям, не позволяет еще сделать вывод относительно их изначальной и конечной цели. Когда мы, исходя из наблюдаемых следствий, делаем вывод относительно цели, это чревато возможными ошибками, в особенности если мы не знаем, какие отношения входят в понятие цели.

Понятие технической целесообразности имеет положительный смысл постольку, поскольку в механике поддается учету совокупность средств, используемых для достижения определенной цели. Их целесообразность можно изучить и проверить. Однако следует понимать, что эта целесообразность всегда и везде относится только к средствам, а не к достигаемой цели. Лишь в том случае, когда достигнутая цель в свою очередь становится средством для достижения новой цели, она в своем новом качестве средства становится целесообразной. Иными словами, это отношение можно выразить так: в сфере техники существует только техническая целесообразность.

Мы делаем важный шаг вперед, уяснив себе, что все возрастающая целесообразность технических средств связана прямой зависимостью с развитием каузального мышления. Механика не могла бы совершенствоваться без непрерывной работы этого мышления, потому что именно в области техники это мышление находит свое применение и практическую проверку. Соотношение между средствами и целями отвечает соотношению причин и следствий. Хотя эти отношения отнюдь не тождественны друг другу, они взаимодействуют между собой как цепь и колесо. Всякое расширения закона каузальности неизбежно влияет на соотношение средств и целей. Поэтому на понятие технической целесообразности каузальность оказывает непосредственное влияние. Именно этим обстоятельством обусловлена взаимозависимость механики и организации социальной сферы, и та и другая не существуют друг без друга. Они функционируют как лезвия ножниц или как щеки щипцов. Эти сравнения взяты не произвольно, они соответствуют описываемому процессу, указывая одновременно на страдание, которое он причиняет человеку.

Может показаться странным, что из отдельных попыток, когда что-то нащупывалось вслепую, из разрозненных, никак не связанных изобретений, из незначительных мелочей выросла та большая механика и организация, которая ныне готова распространиться на все и власть которой все ощущают на каждом шагу. Но конвергенция этих изобретений соответствует конвергенции мышления, которое всюду проявляется с одинаковым единообразием: И даже в самых незначительных актах этого мышления воспроизводятся законы мировой механики.

22

Само собой разумеется, Техник отвергает все, что противоречит его понятиям о конструктивности и целесообразности. Стремясь к технической целесообразности, Техник и не думает сомневаться в жела­тельности ее достижения. Нецелесообразная по своей конструкции машина вызовет у него искреннее недовольство и возмущение. Дело тут не только в механических правилах, а в том, что на карту поставлена его профессиональная честь и самоуважение. Ведь небрежная конструкция не просто нецелесообразна, она бросает тень на самого конструктора, разоблачая его непрофессионализм.

Однако понятие технической целесообразности требует уточнения. Нужно определить границы, за пределами которых оно теряет смысл. Поясним это на примере. Хорошо сконструированный автомобиль целесообразен, так как выполняет ту задачу, для которой он был задуман. Предположим, что это удачное конструкторское решение находит применение в производстве пяти миллионов машин данного типа, и все эти машины используются по назначению. Тип конструкции от этого нисколько не утрачивает своей целесообразности, и даже напротив, можно сказать, что такой хороший сбыт служит ей лишним подтверждением. Мы можем пойти дальше, представив себе, что эта машина, выпускаемая крупным заводом, завоевала такой успех, что на ней уже ездит каждый взрослый житель большой страны. Этот факт еще больше упрочивает славу о ее целесообразности. Но нельзя забывать о том, что целесообразность эта чисто техническая и конструктивная, а следовательно, носит частный характер. Потому что если мы зададимся вопросом, целесообразно ли то, что каждый взрослый человек этой страны является владельцем автомобиля и ездит на машине, то тем самым затронем уже совершенно иную сферу. Этот вопрос, несомненно, носит более общий характер, и если разобраться, то окажется, что он выходит за рамки техники. Поэтому Техник никогда и не задавался этим вопросом. Он получает непосредственную выгоду от того, чтобы как можно больше автомобилей использовалось по прямому назначению, так как технизация транспорта отвечает его задачам и требованиям. Поэтому Техник доводит автомобиль до технического совершенства, не беспокоясь о том, какие нетехнические последствия должно вызвать непрерывное количественное увеличение автомобильного парка. Он даже требует, чтобы у каждого человека была по крайней мере одна машина. Мы сами были свидетелями того ликования, каким было встречено это требование.

Но тот, кто соглашается с этим требованием, признает тем самым за каждым человеком право потреблять больше металла, больше нефти и бензина, больше угля, резины и т. п., то есть соглашается на такое потребление, которое при распространении в мировом масштабе должно до предела увеличить хищническую добычу природных ресурсов. К этому непосредственно­му потреблению запасов, вызванному механизацией труда, прибавляется другое, связанное с его организа­цией. Сюда относятся постройки и оборудование, которые необходимы для индустриальной добычи сырья: фабрики, шахты, плантации и т. д. Сюда же относится вся работа по организации транспорта, расширение транспортной сети тотчас же вызывает увеличение числа механизмов. Моторизацию можно рассматривать как частный случай технической организации труда; можно и наоборот рассматривать ее как следствие механизации. Оба эти явления связаны друг с другом как две половинки клещей, которые действуют с одинаковой силой. Все технические средства организации труда увеличивают число механизмов, любая механизация способствует распространению технической организации. До тех пор, пока продолжается развитие организации, неизбежно развивается аппаратура, и это соотношение остается справедливым, если поменять местами его члены. Если взять в целом всю техническую организацию вместе с соответствующей аппаратурой, то мы увидим работу этих клещей в полном объеме, увидим гигантскую силу их воздействия.

Однако мы совершили бы тяжкую ошибку, предположив, что столкнулись с процессом упорядочения, который помимо непосредственного регулирования своего распространения приносит еще какую-то ощутимую пользу. Иногда и впрямь может так показаться, однако видимость зачастую бывает обманчива. Защитники этого мнения должны его сперва доказать. Причем нельзя делать такой вывод на том основании, что аппаратура определенного вида способствует организации труда, или наоборот, организация способствует развитию аппаратуры, — это тавтологическое утверждение. Рациональность технических методов также не может служить достаточным доводом, так как эти рациональные методы результативны и в другом плане: они ускоряют расхищение ресурсов.

Различие между наукой и техникой заключается, по мнению Платона, в том, что техника не познает того, чем она пользуется, она не понимает природы этих вещей, не разумеет сути дела и потому не есть наука. Техника не способна описать сущность всего, чем она пользуется. Эта особенность техники, а именно тот факт, что она хромает по части познания, связана с целями, какие она себе ставит. А следовательно, у нее нет выдающихся мыслителей, которые способны охватить умственным взором все процессы, порождаемые механизацией и организацией человеческого труда. Для этого нужно обладать той духовной независимостью, какой нельзя ожидать от узкого специалиста, который, где бы он ни работал, всегда состоит на службе технической организации. Недаром специализация рабочего процесса есть один из основополагающих принципов, на которых в наше время покоится вся организация труда — тот пресловутый хваленый метод, которому, как нас уверяют, якобы свойственна чрезвычайная целесообразность и результативность. К тому же этот метод вполне соответствует мышлению, которое все внимание заостряет только на функциях, хотя для человека как такового подобное мышление часовщика может оказаться отнюдь не полезным. Поэтому у нас нет недостатка в таких головах, которые демонстрируют нам и расхваливают целесообразность имеющейся в наличии аппаратуры и организации. Их самих вполне удовлетворяет простая констатация этого факта, потому что они не задумываются о моменте относительности, который всегда присутствует в понятии цели. Но в таком случае это доказательство ни к чему не ведет. Какой бы — пускай даже наивысшей степени — целесообразности не достигали механизация и организация, использовав все возможности автоматизации, это все равно ни в коей мере не приблизит нас к решению вопроса и даже к его постановке. На самом деле надо еще выяснить, к чему ведет эта целесообразность и в какое положение она ставит человека. Но с этой задачей не может справиться функциональное мышление, которое всегда стремится привнести в явления волевое начало, уловить и проанализировать их последовательность в мертвом времени. Для того чтобы решить эту задачу, нужно описать присущие технике принципы порядка с точки зрения их воздействия на человека, подвергнув критическому рассмотрению универсальный рабочий план в целом.

23

Стоит человеку вступить на путь технического прогресса, как тотчас же на него начинает оказывать активное воздействие организация. Техника не только удовлетворяет, но и организует спрос, а вместе с тем ставит человека себе на службу. Каким же образом она это делает? Все протекает с неотвратимостью естественного процесса. Если выбрать для его обозначения подходящий технический термин, то можно описать происходящее так: «техника включает человека». Это делается с той легкостью, с какой мы нажимаем на кнопку или переключаем маленький рычажок, когда зажигаем электрическую лампочку. Этот процесс носит всеохватывающий характер; в него вовлекается не только рабочий, непосредственно связанный с машиной, но и каждый, кто живет в условиях технической организации. Если меня снабжает газом, водой, теплом, электричеством механическое предприятие, то я тем самым становлюсь частью существующей организации, которая, подобно паутине, распространяется, наращивая новые кольца, и управляется администрацией технического центра. Если я устанавливаю в своем доме телефон или радиоприемник, я не просто приобретаю ту или иную вещь, а одновременно подключаюсь к телефонной или к радиовещательной сети, я вступаю в ряды организации с централизованным управлением. Эта централизация свойственна всему, что имеет отношение к технике. В ней совершенно отсутствует иерархический принцип и выражается лишь закон каузальности и целесообразности, действие которых можно наблюдать на примере любого аппарата. Слова «Leitung» и «Führung» [36] не используются здесь в значении, связанном с пред­ставлением о главенстве и подчинении. В технике они выражают всего лишь технические понятия и использу­ются так же, как понятие субстанции в физике, которое в этой специальной области подразумевает только физические свойства субстанции.

Если мы представим себе дом, благодаря высокой степени технического совершенства представляющий собой жилую машину, в которой все механические обслуживающие устройства работают автоматически, мы не только встретим в нем многочисленные точки подключения к различным сетям и множество розеток и выключателей, но также увидим, что жизнь его обитателей полностью зависит от технической организации, подчинена техническим функциям, и что люди терпят неудобства из-за любых неполадок, связанных с функциональностью общего устройства дома. Но это еще не все. Возможно, обитатель такого дома уверен, что обеспечен всеми удобствами современного комфорта. Он убаюкивает себя иллюзиями относительно якобы комфортного характера техники, думая, что главная задача техники — обеспечивать его комфорт. Поворачивая ручку настройки радиоприемника, человек ожидает, что из эфира польется музыка, которая будет развлекать его в свободное время, прогоняя acedia,[37]* коей, по словам Кассиана,[38] особенно подвержен монах-пустынник в шестом часу дня. Скорее всего, человек получит такую музыку. Однако из того же аппарата могут зазвучать совсем другие, куда более грубые голоса — голоса, которые прикажут ему встать и приниматься за работу и вообще заняться гораздо менее приятными делами, которые будут ему вовсе не по душе. Предоставим же фантазии читателя вообразить себе возможные варианты!

Организующая сила техники возрастает по мере ее развития, так как механизация труда и организация человека неразрывно связаны друг с другом самым тесным образом. Бесперебойное функционирование автоматического производства, создающего технический продукт, возможно только тогда, когда рабочий тоже включен в организацию и подчиняется такому же автоматизму, который состоит в единообразном повторении одних и тех же движений. Рабочий, конечно, не робот, как та машина, которую он обслуживает; однако он соединен с машиной, как с жестким протезом, который регулирует его движения. От рабочего требуют, чтобы он работал с трезвой головой, соблюдал расписание, выполнял работу точно, с надежностью механизма, чтобы в своей работе он беспрекословно подчинялся диктату мертвого времени. Существуют умные устройства, которые понуждают его к работе и одновременно контролируют ее выполнение. К таким устройствам относится не только ленточный конвейер, впервые введенный на чикагских бойнях, не только всевозможные контролирующие приборы. Врач, который берет у рабочего кровь для анализа, чтобы определить содержание алкоголя, действует в качестве чиновника, наблюдающего за организацией рабочего процесса и за бесперебойностью технического автоматизма, подобно полицейскому регулировщику или судье, выносящему приговор по делам о транспортных авариях. Проверки на профпригодность и служебное соответствие, производимые в рамках организации производственного процесса, направлены на выявление не способности самостоятельно мыслить, а способности к механическому реагированию на механические раздражители. Подобные технические процедуры получили в наше время повсеместное распространение, но там, где они появляются, они влекут за собой последовательность механического ряда, ту причинно-следственную цепочку, которая приводит к зависимости. В наши задачи не входит давать перечень этих методов, достаточно указать на их отличительный модус. Если метод, применяемый в настоящем исследовании, хоть сколько-нибудь плодотворен, то благодаря ему читатель получает средства, при помощи которых он сам может обнаружить искомое.

Однако мы все же укажем здесь на одно явление, тесно связанное с техническим прогрессом. Это явление — возрастающее влияние статистического мышления и все более дотошный учет наличных фондов, при помощи которого статистика снабжает техническую организацию необходимыми сведениями. Точность статистических методов, главную роль в которых играют такие понятия, как объем, индекс, репрезентативность (от фр., субституция, инклюзия и генерализация, повышается по мере того, как под влиянием техники все большее распространение получает каузальная механика. Регулярно повторяемый, беспокойный пересчет имеющихся фондов, при котором учитываются мельчайшие единицы, и огромное значение, придаваемое статистическим исследованиям, сами по себе достаточно красноречивы. В том недоверии, с каким в прежнее время относился к статистике Бисмарк, выражается недоверие государственного деятеля к механическим определениям, на которых целиком и полностью основана статистика; это было недоверие к показателям, добываемым статистиками, которые оперируют числовыми величинами. Это недоверие не было таким уж неоправданным — статистической науке в какой-то мере всегда были свойственны рационалистические благоглупости. Поэтому имеет смысл относиться к ее данным с осторожностью, никогда не забывая про знаменитое: «Cui bono?»[39]* Важно, кем задан вопрос и в чьих интересах дается статистический ответ.

Повсеместно можно наблюдать, что организация труда происходит под давлением механизации. Техническое мышление, которому присущи беспредельные властные устремления, проявляет в этом отношении беспощадную требовательность. Исполненное несокрушимой веры в принцип организации, оно всюду торопит ее развитие, распространяется на все сферы и на каждом шагу поглощает неорганизованную жизнь. Все более разбухающий бюрократический ап­парат становится поэтому постоянным спутником технического прогресса, ведь расширение организованной сферы неизбежно сопровождается появлением все новых контор и численным ростом касты писцов.

24

Представитель точной науки пунктуально точен только в неукоснительном следовании правилам каузального мышления. Именно с этой точки зрения имеет смысл говорить о точности его науки. Во всем остальном он неспособен быть точным. Вся его деятельность носит в первую очередь описательный и измерительный характер, причем эти описания и измерения выполняются при помощи чисел. Отсюда и утверждение Канта, «что любая естественная наука есть наука лишь в той мере, в какой в ней применяется математика». С учетом той роли, которая тут приписывается числу, это должно означать не что иное, как подражательный характер всех научных стремлений. Таким образом, задачей науки оказывается точная имитация, и только путем имитации она может подсмотреть у Бога или у природы определенные приемы. Так, в эксперименте следует добиваться таких условий, при которых возможна полная имитация. Говоря о научной интуиции ученого, следует подразумевать интуицию подражательно-исследовательского толка, а говоря о технике, где ставится задача применения и использования законов в тех или иных конструкциях, — интуицию подражательно-изобретательскую. Машина и есть подражательное изобретение. Совершенно ясно, что те свойства природы, которые имеют механические проявления, наименее трудны для подражания и что прежде всего здесь перед каузальным мышлением открывается благодатное поле для успешной деятельности. Потребовалось такое мышление, которое трактует весь мир как большую машину, чтобы затем создать маленькие машины, в которых подражательно воспроизводятся процессы, протекающие под действием механических сил. И лишь накопив опыт в этой области и завоевав власть, можно перейти к тому, чтобы использовать приобретенные знания в применении к другим областям и, как это делает, например, биолог, перенести законы механики на живую природу.