Владимир Захаров
БОЛЬШОЕ ЯБЛОКО
«Я в восторге от Нью-Йорка города,
Но кепчонку не сдерну с виска.
У советских – собственная гордость:
На буржуев смотрим свысока».
В Маяковский
Я подъезжал к Нью-Йорку с юга. Поезд шёл вдоль побережья Атлантики, слегка постукивая колёсами на стыках рельсов. От Вашингтона до Нью-Йорка всего три часа. И если бы не чересчур мягкие кресла, да не излишняя чистота в вагоне, да не подозрительно услужливое поведение проводников и буфетчиков (как и сам факт их наличия) – всё напоминало бы родную подмосковную электричку: и пресловутые «бескрайние просторы», и голубое с белыми облачками небо, и буйное жёлто-красное бабье лето. Вот и пригород Нью-Джерси. Пригород – он и есть пригород: блочные пятиэтажки, коптящие заводы да фрески, исполненные по бетонным заборам струёй краски из аэрозольного баллончика.
Силуэт Нью-Йорка видно издалека. Но только с большого расстояния – это всё равно, что вид на Строгино со Щукинского моста: оптически-перспективный обман. Вначале по форме, а затем и по содержанию.
Потом длинный безрадостный туннель – и я на Пенсильвания-стэйшн в самом центре острова Манхэттен. «Налево посмотришь – мамочка мать! Направо – мать моя мамочка!» (В. Маяковский).
Остров Манхэтен имеет форму вытянутого утюга. Здесь-то и находятся все небоскрёбы. Если ты выбрался за его пределы, считай, что ты на окраине. И вообще: на обочине. Жизни.
Однако, с разинутым ртом и тяжёлым чемоданом здесь делать нечего. Достаю адрес «явочной квартиры», где обещали приютить на пару дней и спускаюсь в сабвэй (метро). Спрашиваю, как попасть в Бруклин и слышу в ответ название шедевра Дюка Эллингтона:
- Тэйк Эй-Трейн!
В нью-йоркском сабвэе чувствуешь себя, как на трамвайной остановке: у каждого поезда свой маршрут – один идёт туда, другой сюда. Без схемы заблудиться очень просто.
- Возьмите схему, сэр!
Поезд «А» идёт из Гарлема через весь Манхэттен в Бруклин С метромоста через Ист-Ривер виден прибрежный Манхэттен с небоскрёбами. Чуть южнее Бруклинский мост, а ещё дальше – силуэт статуи Свободы. В Бруклине пересаживаюсь на другой поезд. И вдруг:
- Дп не ковыряй же в носу, Рома! Это же неприлично!...
- Вы знаете, Софья Марковна, вчера в этом нашем Брюквине меня обсчитали на целых два доллара. Такие хамы!
Здешнее метро москвича разочарует: почти все станции грязные и исписаны аэрозольными фресками. Фрески иногда закрашивают, но они возникают вновь и вновь. Всё же здешнее метро очень удобно – можно добраться куда угодно.
Поезд вышел на открытую эстакаду в районе Кони-Айленда. Белыми барашками бежали волны океана, вдали виднелись огромные трансатлантические лайнеры. Вдоль берега, тесно подступая друг к другу, громаздились малоэтажные кирпичные дома с вывесками на английском, а чаще на русском: «Пивная ‘Одесса-мама’», «Ресторан ‘У Бори’», «Здесь вы можете вкусно пожрать». Это был Брайтон-Бич.
Хотя и считается, что история Нью-Йорка восходит к 1624 году, когда голландцы за несколько блестящих безделушек купили у индейцев остров Манхэттен и основали там Новый Амстердам (захваченный сорок лет спустя англичанами и переименованный в Нью-Йорк), старины в городе очень мало и ценится она очень высоко. Иностранцы же больше знакомы с мостами и небоскрёбами. Мало кто знает о городской ратуше начала XIX века и уж почти никто – о таверне Френсиса – небольшом кирпичном здании, которое совсем затерялось у подножия небоскрёбов Уолл-стрита и которое в середине XVIII века было самым большим зданием в городе. Сам Джордж Вашингтон не постеснялся устроить здесь благодарственную «отходную» своим единомышленникам и братьям по оружию. И сейчас здесь таверна. И музей тоже. Можно с экскурсией посетить длинный зал, где «гулял» Вашингтон, а потом спуститься на первый этаж и выпить кружку пива. И недорого.
По Пятой авеню я дошёл до Рокфеллеровского центра. Здесь играла весёлая музыка, а по искусственному льду открытого катка скользили мальчишки с девчонками да и люди постарше. У подножия соседнего небоскрёба – позолоченная фигурка человека в свободном полёте: символ раскрепощённости человеческой личности и приоритета человеческого начала надо всем остальным.
Гулять по Нью-Йорку – неописуемое наслаждение. Есть на свете такие города, попав в которые сразу чувствуешь себя хорошо и уютно. То ли они расположены в особых точках земной поверхности, образующих некую сотовую структуру, то ли там климат какой-то особенный – не знаю. Но только Нью-Йорк – несомненно один из таких городов. На открытках он совсем другой и не сразу поймёшь, почему он не такой, каким воспринимается, если бродишь по нему пешком. Оказывается, его просто невозможно сфотографировать так, чтобы создалось правильное впечатление. На открытках – панорамы. То, что можно увидеть сверху. Человек же – не птица, он чаще находится внизу и смотрит на город оттуда. Он ходит по улицам, которые в Манхэттене не шире Тверской, а уж таких, как Ленинградский проспект,, там нет вообще. Поэтому как ни крути аппаратом, как ни настраивай объектив – всё равно не затолкаешь в кадр того, что хочется. Ну влезет кусок какой-нибудь стены, обрывок улицы, крыша дома – но никогда не войдёт целый ансамбль. Он – в другом масштабе, и ты непременно упрёшься в стену.
Быть в Нью-Йорке и не сходить на Бруклинский мост? Как бы не так! Нашёл на схеме сабвэя вроде бы подходящую станцию, но когда вышел наружу, никакого моста не обнаружил – кругом маленькие лавочки с надписями иероглифами. Это Чайна-Таун. Везде сновали китайцы и слышалась незнакомая речь. В лавках анчоусы, крабы, трепанги и прочая морская гадость, на которую и взглянуть-то тошно. Бойко шла оживлённая торговля. С третьей попытки мне удалось объясниться. Хоть и ответили по-китайски, но рукой указали правильное направление.
Мост кажется невесомым и подвешенным на тонких паутинках. Выглядит очень современно, хотя и построен в 1883 году. Есть всё-таки в таких мостах что-то воздушное, бионическое и романтическое: идёшь по нему, а он под тобой колышется, как гигантское живое существо! Опять вспоминается Маяковский: «Отсюда безработные в Гудзон кидались вниз головой…» Вот уж этого-то ну никак нельзя сделать. Хотя бы потому, что Гудзон по другую сторону Манхэттена!. Здесь же, под Бруклинским, протекает Ист-Ривер. Но даже в неё броситься смог бы лишь прыгун Бубка. Да и то – сильно разбежавшись и удачно проскочив в просвет между прутьями. Иначе упадёшь под поток автомобилей, идущих внизу первым ярусом моста.
Возвращаюсь по мосту в Манхэттен и выхожу на Бродвей. Там, в самом его начале стоит огромный и набычившийся… бык! Или памятник быку (не знаю, как уж правильнее его назвать!) Он прямо на середине улицы, его не столкнуть, не сдвинуть. Смотрит на юг: обычно в Америку оттуда прибывали эмигранты. Смотрите, дескать, на меня. Я – это Америка!!! Богатая, сильная и золотая! Прочно стоящая на ногах. Неужели непонятно и нужны какие-нибудь надписи, почему мне здесь поставили памятник? То-то же. Сбоку – Уолл-стрит, прямо – Бродвей, а вон за теми небоскрёбами – Пятая авеню. Гуляйте себе на здоровье, сколько хотите, но меня не трогайте! А то… В общем, понятно? Ты пы-ыл?
Понял. Выходу на стрелку Манхэттена, на самый нос этого огромного острова-утюга. Из прибрежного парка на катере добираюсь до острова Свободы. Оплёванная и осмеянная советской пропагандой времён моего детства пятидесятых, она всё же юна и прекрасна, хотя и изрядно позеленела за сто с небольшим лет. Всё тот же французский дух Марианны с картины Делакруа, которая отвовевав на своих баррикадах и прикрыв обнажённую роскошную грудь греческой тогой, сразу взяла и явилась сюда. Позеленела – потому что вся из меди. Проект осуществили французы Бартольди и знаменитый Эйфель, не подозревая, что и через сто лет до свободы истинной будет ещё ой как далеко. Даже здесь, в Новом Свете. Да и что такое «свобода»? Осознанная ли необходимость, как учил марксизм, или возможность бежать и ехать, куда хочешь, и делать, что хочешь? За многие годы первое определение поднадоело из-за своей непонятности и неосознанности, второе было привлекательно и недоступно, как запретный плод. Топча мостовые Манхэттена и Бруклина, вдруг ощущаешь, что более глубокое определение, за которым будущее, вместит оба уже известных. Важно ведь не только поехать, куда хочется, но и выбрать вполне осознанно из всего имеющегося именно то, что тебе необходимо: музей Метрополитен и Эрмитаж или сборник комиксов с Микки-маусом, консерваторию и Карнеги-Холл или плеер с наушниками и Наутилус-Бомбилус, сладкий дым горького отечества или позеленевшую Свободу с поднятой рукой и факелом, указывающую в сторону Бруклина и Брайтон-Бича: выбирай! Вполне осознанно. Теперь никто не запрещает. И слава Богу!
Кто-то не слишком давно назвал Нью-Йорк большим яблоком. Почему – никто толком не знает. Одни говорят, что раньше на Манхэттене цвели яблочные сады, другие рассказывают о влюблённых, то ли съевших здесь яблоко, то ли забывших его съесть, думая о другом. Не всё ли равно? Ведь Нью-Йорк прекрасен: небоскрёбами и музеями, Бродвеем и висячими мостами, зелёной Свободой и Центральным парком, где за пару долларов можно покататься на лошадке с извозчиком. Как говорили раньше, в «свободном мире свободен тот, у кого есть деньги». Теперь же поняли, что задарма и на пони в московском зоопарке не покатают.
Буйствовала золотая осень, падали жёлтые кленовые листья. С визгом и скрежетом грохотал сабвэй. Как большое зеркало отражала солнечные лучи туша быка на Бродвее, ревниво охранявшего подступы к Уолл-стриту.
И совсем он не страшный этот бык, если к нему внимательно присмотреться. Он скорее поход на толстого и комичного, но очень радушного хозяина, за спиной которого очень гостеприимный город – Большое Яблоко.
Нью-Йорк, 1993 г.
