Николай ГАЙДУК, член Союза писателей России.
http://www. /archive/2001/11/02/19/view_article
Таинство творчества таковым и останется, как бы мы ни тужились добраться до первоистоков, до первопричины таланта, какие бы попытки ни предпринимали подыскать к нему, к таланту, волшебные ключи, отмычки ли. Да, может быть, это и хорошо - неразгаданность, несказанность Божьего дара? Не в этом суть.
Главное то, что сибирская живопись ушедшего XX века обогатилась работами крупного и самобытного мастера, более того - сибирское наше искусство уже немыслимо без колоритных картин народного художника России Тойво Васильевича Ряннеля, ленинградского финна, волей судьбы закинутого в Сибирь на выживание, но силой воли своего характера проделавшего такую титаническую и победоносную работу человеческого духа, какая многим даже не снилась.
Жизнеутверждающий напор и стойкость , естественно, не могли не сказаться на жизнеутверждающем звучании его картин. На языке зудится модное сегодня словечко "энергетика". Да, если уж на то пошло, картины Ряннеля обладают сильной и прекрасной энергетикой.
"Горные кедры", "Тропа великанов", "Рождение Енисея", "Сердце Саяна" - здесь можно долго перечислять полотна художника, составляющие сегодня сибирскую классику. И в них во всех разлито жизнелюбие. В них солнце плещется через край багета; в них серебрятся горы нетоптаного снега; в них басовыми струнами - то ласково, то грозно - гудят ветра; ликуют ливни; радостные радуги мостятся под небесами...
Как вчера, так и сегодня в картинах Ряннеля в избытке всего того, что в конечном счете рождало и рождает поэзию живописи. Возле этих картин можно вволю надышаться хмельным ароматом июньского разнотравья; можно смотреть и смотреть, не мигая, на сказку прохладной и все-таки нежной "Северной ночи". Грустная "Осень на Таймыре" соседствует с веселой "Весной в Гурзуфе"...
Все это помогает видеть мир и шире, и сочней, это дает возможность всей душой и всем сердцем почувствовать то глубинное, то сокровенное, к чему прикасаешься только при помощи большого искусства.
В картинах Ряннеля сквозит наша неизбывная печаль о великой и в то же время очень краткой жизни, наша радость о вечно прекрасном, что мы повстречали и встретим еще на земле.
Готовясь к выпуску альбома "Мой белый свет", ненароком обмолвился в письме из Финляндии, обращаясь к автору этих строк: "... если ты загружен работой, я не обижусь, все равно в альбомах предисловий никто не читает..."
Сегодня, оттолкнувшись от такого грустного откровения, хочу сказать, что не намерен измышлять предисловие к альбому художника. Скорее всего, это будет представление человека. Человека неординарного.
... Когда я размышляю о художниках, подобных , невольно задаюсь вопросом: "А не Творец ли - Отец Небесный - поколдовал здесь, словно бы из тюбика смешивая краски человеческих кровей и человеческих впечатлений?"
Господь Бог ему отмерил полной мерой - отмерил там, на родине, в деревне Тозерово Ленинградской области, в крестьянском доме, поставленном руками отца.
"Где родился, там и пригодился", говорит пословица. Безусловно, там, в далеком далеке, у себя на родине художник очень даже пригодился бы - есть на что опереться глазами, есть о чем пропеть на полотне.
Однако судьба распорядилась иначе.
Хорошо ли, плохо ли, но талант, как история, не имеет сослагательного наклонения. Мы не знаем, как бы развивалось творчество Т. Ряннеля, окажись он вне Сибири. Мы знаем и любим все то, что вышло из-под кисти художника, жестокою волей судьбы оказавшегося на безграничных просторах Сибири. А еще мы знаем, как рождается жемчуг: песчинка, попадая в раковину моллюска, причиняет ему боль, и со временем из этой "боли" рождается жемчужина. Не такова ли судьба художника? Мало кто сознательно пожелал бы себе или другому такой "драгоценной жемчужины", только бывают времена, когда тебя не спрашивают о твоем желании.
Так было и тогда, в 1931 году, когда семья , оторванная от родных корней, покатила со слезами в сторону Сибири в вонючих товарных вагонах с двухъярусными нарами, откуда можно грохнуться и проломить свою небесталанную головушку; посередине вагона золотыми дырками подмигивала ржавая железная печурка, похожая на огромный мятый тюбик с огненно-желтой краской. Восемнадцать суток до Красноярска. Дальше - баржами по Енисею до Стрелки, затем по Ангаре до Мотыгина.
Там, "где золото роют в горах", Тойво начал свой нелегкий путь как в жизни, так и в искусстве: на прииске юный художник дерзнул "открыть" свою первую "выставку", окрылившую его успехом и осознанием полезности своих усилий на бумаге.
В 1936 году ему улыбнулась Москва, Третьяковка, ошеломившая своими сокровищами.
"Многие картины,- вспоминает Ряннель, - я знал по книгам, репродукциям, открыткам, которыми нас всех щедро снабжали прекрасные учителя рисования. Но то, что я увидел в залах, было выше человеческих возможностей: и "Девятый вал", и "Утро в сосновом лесу", и "Над вечным покоем", и "Иван Грозный", и "Три богатыря", и "Тройка" Перова, и непостижимое "Явление Христа народу" А. Иванова. Я был подавлен и раздавлен. Я брел под вечер по длинным улицам Москвы в хвосте нашей группы, молчаливый и задумчивый. Иван Алексеевич, директор школы, понял мое состояние и утешил: купим краски тебе и всем рисующим ребятам - не сразу Москва строилась, кончишь школу - в академию пошлем..."
"Жизнь, брат, тоже школа, только лучше!" - говорил . И в этом смысле Тойво Ряннель был и остается удивительно способным учеником: и школу жизни, и академию жизни осваивает он легко, азартно и упоительно, увлекая за собой других. Его житейской и творческой биографии, кажется, хватило бы на десяток крепких мужиков.
...Пять лет назад, осенью 1996 года, когда в Красноярске отмечалось 75-летие со дня рождения , на выставке художника побывал , который заметил:
- Есть такое хорошее слово - "кореш". Единственное из блатных, которое я приемлю, которое бы внедрил. Вот Ряннель - это "корешок", он жил здесь, мы не часто встречались. Я человек занятой, он работает много, но ощущение в душе очень хорошее от одного только сознания того, что Тойво где-то рядом, что он работает. А то, что он работает, в этом я убеждался не раз. При упоминании его имени появляется какая-то положительная эмоция. У него много друзей. Он со многими общался, но самое главное - он много работал. Он - от Бога счастливый, от Бога одаренный человек. Ему дано не только писать хорошо, но и дружить хорошо, быть всеми уважаемым.
Как ни странно, а порой мне кажется, что жизнь прожил с пудовой гирей на ногах - судьба очень долго не давала возможности разбежаться во весь дух, поиграть богатырской силой таланта.
И вот наконец-то случился прорыв!
В начале девяностых годов жизнь преобразилась благодаря известному, но теперь, увы, покойному сибирскому меценату Владимиру Николаевичу Гулидову.
В жизни художника появилась творческая свобода.
Начались поездки за границу, возобновились выставки, к 70-летию вышел великолепный альбом. Дальше - книга "Мой черный ангел", где художник дал волю горячему горькому чувству, как говорится, хозяин-барин: так он видит, так чувствует свое пребывание среди белоснежной Сибири. Потом "Незваный гость"... Потом пришла пора стихов.
"Живопись и поэзия живут во мне рядом,- признавался когда-то Ряннель.- У них много общего, но есть и непримиримая специфика материала. Живопись не требует перевода. Я мог, мысля по-фински, написать те же сибирские свои картины. Средства поэзии - это язык национальный. От финского языка я оказался оторванным, русскому языку учился по книгам, и получилось, что мой поэтический язык оказался вторичным, не постиг той глубины, которая естественна для поэтов русских".
Многие годы зная Ряннеля как художника, влюбленного в поэзию, я удивился тому "превращению", свидетелем которого становился все чаще и чаще: Тойво Васильевич представал перед публикой в качестве поэта, влюбленного в живопись, - это можно легко проследить по стихам, где строчки переливаются, играя светотенью, подталкивая тебя к изумительному ощущению, будто некоторые стихи пишутся не пером, а кистью.
За первой книгой стихов вышла вторая, третья... В общем, оказался не прав, уверяя, что "лета к суровой прозе клонят, лета шальную рифму гонят". И стихи, и прозу в последние годы Ряннель осваивает очень активно. И это не случайно, нет.
Чем больше душа у человека, тем больше у нее потребности для самовыражения. Неугомонный дух художника позволяет ему жить интересно, масштабно; все время как бы раздвигает свои личные горизонты и тем самым дает человеку, живущему рядом, убедиться в том, что силы наши неисчерпаемы: человек очень многое может, если захочет, если духовные силы его будут уходить на главную задачу жизни, оставляя в стороне суету и склоку.
Современные работы художника воспринимаются с чувством тонкой грусти и легкой зависти. Грусть от того, что многое - острова, города, океаны и страны - запоздало открылось художнику, а зависть от того, что за ним не угонишься: троих молодых замотает.
Полотна Ряннеля наполнены теплыми красками - кисть художника (душа художника) словно бы оттаяла вдалеке от Сибири. Реалистичная живопись наших сибирских пейзажей дополнилась глубинной лирикой новых полотен.
В силу некоторых чисто полиграфических причин готовящийся сейчас к изданию авторский альбом дает далеко не полное представление о работах за последние годы. Но все-таки перед нами широко и захватывающе распахивается "Мой белый свет", представленный красками Адриатики, перед глазами, как завороженное, стоит и не дышит прозрачное озеро в Альпах; сверлит в камнях веселым серебром, скачет по ущелью Сыр-Дарья, приютившая по берегам древние и сонные кишлаки; согревает наше сердце жаркий "Вечер на Ниле"... Атлантический океан со своим синегривым прибоем встает на дыбы и трясет белую пену с могучей морды... Заманчивая Мадейра - остров вечной весны - окутана тончайшей пеленою знойного воздуха, так прекрасно прописанного по-над морем... Острова, окруженные экзотическими цветами, причудливые скалы, похожие на замки... Скандинавия с лесами, озерами, водопадами...
Смотришь, смотришь и ловишь себя на фантастическом каком-то состоянии: душа улетает, как будто в окно, в эти распахнутые райские картины. И наша российская жизнь за грубым житейским окном вдруг становится нежнее, ярче, словно бы и эти заоконные пейзажи набело переписал художник.
Работы последней поры иногда напоминают своеобразный дневник художника. Но ведь любое творчество - это и есть дневник. Дневник души.
Сегодня, проживая на исторической родине в Финляндии и имея возможность более свободного передвижения по белу свету, Тойво Ряннель присылает многочисленным друзьям короткие, но жаркие приветы и сам не замечает, как всем своим настроем сердца и души он подтверждает то, что писал Левитан из Ниццы, на берегу Средиземного моря: "Только в России может быть настоящий живописец!" Само по себе это утверждение, конечно, довольно спорное, но все-таки, все-таки...
В России, а точнее, в Сибири мужала и крепла душа художника. "Сибирь вошла в мое творчество как чувство Родины!" - совсем недавно признался он. Вот почему, наверное, "Мой черный ангел" с годами превратился для художника в "Мой белый свет", осветивший для всех нас такие высоты, от которых шалеет сердце и поет душа!
