Акула

АКУЛА

Июльский зной снисходил к отдыхающим часам к семи и убирался восвояси вслед за солнцем, лениво подгоняемый прохладным ветром с Черного моря. На смену ему из за­шторенных палат санатория выбирались его обитатели и растекались по запыленным, обычно насквозь простреливаемым солнечными лучами аллеям парка приморского курорта Сергеевка.

В это время мы с женой обычно выходили за корпус санатория погонять волан. Вот здесь мы и увидели его.

Этому чрезвычайно серьезному человеку было года четыре. Крепко сбитый, с внима­тельными карими глазами, он сосредоточен­но сидел перед небольшой лужей на асфальте и терпеливо сжимал в крепеньких ручонках палку с ниткой, к которой была привязана гайка.

Мы с женой переглянулись, перемигнулись и начали неумело гонять по воздуху крыла­тый волан. Через полчаса, утомившись, при­сели отдохнуть и снова обратили на него внимание.

Малыш не менял позы. Взгляд его был устремлен на лужу, в которой среди окурков и опавших листьев плавала нитка от его удоч­ки. Наверно, с четверть часа мы наблюдали за ним, тихо переговариваясь. Малыш сидел не шелохнувшись, напряженно всматриваясь в воду. Тогда я встал, подошел к нему и тихо спросил:

— Ну как, клюет?

Он неторопливо поднял голову, спокойно посмотрел на меня и просто ответил:

— Да, клюет, поймал одного кита.

— Угу... Кита... И что же ты с ним сде­лал?— так же раздумчиво спросил я.

— Отпустил,— ответил малыш.— У него де­ти маленькие.

— Ага, понял. Очень хорошо ты поступил. А что ты сейчас ловишь?

— Акулу,— с достоинством ответил ма­лыш и перебросил свою снасть. Гайка звякну­ла о дно лужи, и малыш сосредоточенно уста­вился на воду, сочтя, видимо, свои объясне­ния исчерпывающими.

— Ты меня извини,— снова заговорил я.— Но зачем тебе акула?

Он снова поднял голову и терпеливо пояснил:

— Мама дала мне удочку, привела сюда и сказала: «Поймаешь мне акулу, а я схожу на процедуры».

Мальчик удивительно четко выговаривал каждое слово. Вначале я хотел сказать ему, что процедуры принимают до обеда, но что-то меня удержало. Мать поручила поймать ему акулу. Он ловит. Зачем вмешиваться? Види­мо, матери для чего-то понадобился час вре­мени. Мало ли дел может быть у человека! Но когда после ужина мы увидели малыша на том же посту, у лужи, в той же напряжен­ной позе, какое-то тревожное чувство впервые тронуло сердце.

— А где же мама? — без всяких околич­ностей спросила жена.

Мальчик оторвался от созерцания лужи и так же спокойно, как и мне, не меняя сосре­доточенного выражения лица, ответил:

— Мама на процедурах. Она мне сказала, чтобы я сидел здесь и ловил акулу.

— Ну и что,— торопливо вмешался я,— поймал уже?

Он только на секунду задумался и с види­мым огорчением ответил:

— Пока нет. У них, наверное, ужин. А вот после ужина они приплывут, и я поймаю.

— А ты сам-то поужинал? — допытыва­лась жена.

Он пожал плечами и, вздохнув, объяснил:

— Мама мне велела поймать акулу, пока она пойдет на процедуры.

И снова уставился в лужу, держа двумя руками свой прутик.

— А может, мы отведем тебя переку­сить? — осторожно начал я, толкнув локтем жену, чтобы она не вмешивалась.— А потом ты снова придешь ловить...

Первый раз на лице малыша мелькнула досада. Он вытащил удочку, тщательно осмотрел гайку и снова опустил прутик в лужу.

— Мне мама сказала поймать акулу...

— Ну-ну, давай,— отступил я.— Лови. Мы не будем мешать. Только смотри, чтобы она не убежала. Они такие шустрые, эти акулы...

Малыш только пожал плечами.

Мы отошли, стараясь гулять так, чтобы ры­бак был в поле нашего зрения. Не знаю, как кому, а мне что-то не доводилось встречать мальчишек четырех лет, которые могли бы высидеть на одном месте больше четверти ча­са. А этот уже второй час сидел над лужей в одной позе, на корточках, уцепившись дву­мя руками за ивовый прутик. Согласитесь, что поза не совсем удобная для малыша.

Он сидел одиноко, втянув голову в плечи, посреди бетонированного заднего двора сана­тория, и маленькая его фигурка на этом огромном пространстве выглядела нелепо и трогательно.

Мы уже говорили и думали только об этом мальчишке, неимоверно серьезно несу­щем свою вахту у лужи, ругали его мать, поставившую его на этот дурацкий пост, стро­или догадки, отчего она не приходит.

— Убежала на свидание,— безапелляци­онно утверждала жена, и, к сожалению, в ко­нечном счете она оказалась права. Но это вы­яснилось позднее. А сейчас... Сейчас время было «кефирное» (в 21 час. 30 минут в санатории давали кефир), а малыш все так же сидел посреди асфальтового безмолвия, толь­ко его движения стали судорожнее и резче.

— Комаров гоняет, — определила жена и решительно заявила: — Ты как хочешь, а я заберу его к нам в палату. Ему уже спать пора.

Мне нечего было возразить, хотя мужест­венная вахта у лужи вызывала у меня уваже­ние и подспудную неосознанную горечь.

Ничего не изменилось у лужи, если не счи­тать, что на щеках и на ногах малыша появи­лось несколько волдырей от укусов комаров. Он с надеждой оглянулся на наши шаги и тихо, разочарованно, совсем не по-детски за­плакал.

— Не ловится? — глупо спросил я, погла­живая его по голове.— Это, брат, бывает та­кое невезение. И у меня тоже. И у тети,— я указал на жену, которая с явным неодобрени­ем следила за нами и не преминула вме­шаться:

— Мальчик,— сказала она дрогнувшим голосом и сделала умильные глаза.— Пойдем к нам, потом мама придет и тебя заберет.

Малыш с надеждой посмотрел на нее и с огорчением сказал:

— Мама мне сказала: «поймай акулу», и ушла на процедуры.

— Ну а ты скажешь, что не ловится...

— Ловится,— упрямо сказал мальчонка и снова уставился на лужу. И весь вид этого напряженного человечка говорил, что нет на свете силы, способной сдвинуть его с места

Темнело. В парке зажигались огни. На танцплощадке истошно завопила громкоголо­сая сергеевская примадонна, явно подражая кому-то из своих более талантливых или бо­лее удачливых столичных коллег.

— Па поймай ты ему какую-нибудь ры­бешку с лимана... быстро... — прошептала мне на ухо жена.

Лиман был рядом. И хотя почти стемнело, я довольно быстро высмотрел в прозрачной воде обломок трубы, в которых любят ноче­вать черные лиманские бычки. Бычок оказал­ся крупным и свирепым. Его огромная пасть даже мне, повидавшему на своем веку разных рыб, внушила невольное уважение.

Обмануть мальчугана было легко. Пока жена отвлекала его разговором (он отвечал ей неторопливо и обстоятельно), я прицепил несчастного бычка к нитке и дурным голосом заорал:

— Тяни! Клюет! Акула!

Малыш потянул прутик на себя. Бычок за­травленно разинул пасть и трепыхнул хвостом по асфальту.

— Акула-а! Ура! — вопил я, искоса на­блюдая за мальчуганом.

Тот осторожно нагнулся, тронул пальцем бычка, отдернул руку и с сомнением спросил:

— Это акула?

— Ну да, акула! — я возмутился.— Еще какая акула! Уж акулистей и не придумаешь! Я знаю, я этих акул в детстве тысячами ло­вил...

— Но акула же большая! — требователь­но уставился он па меня — Большая, как такси.

Я не знал, что ответить. На помощь при­шла жена.

— Так это большие дяди больших акул ловят, а маленькие дети маленьких.

По-моему, это его убедило. Малыш еще раз взглянул на бычка, вздохнул и миролю­биво уточнил:

— Я — большой...

— Да, да,— заторопилась жена. — Пой­дем, съешь кефира с печеньем, станешь еще больше и будешь ловить во-о-от таких акул. Она изобразила руками что-то необъятное, но, странно, мальчик согласился, свернул удочку, подал мне руку и пробасил:

— И еще больше.

Мы предупредили дежурную по этажу, что мальчик будет у нас. Скоро он, измученный ожиданием и рыбалкой, уснул у меня на ру­ках, зажав в ладошке половинку печенья. Еще раньше в банке уснул бычок. В одиннадцатом часу к нам в палату ворвалась молодая жен­щина.

— Ах вот он где, негодный мальчишка! Спит себе спокойно, а мать по всей Сергеевке бегает!

Было видно: ей неудобно, и она отлично понимает, что мы о ней думаем. Поэтому она все больше взвинчивала себя.

— Да и вы тоже хороши! Забрали маль­чика и не побеспокоились предупредить мать.

Она упорно старалась не встречаться с на­ми глазами. Мальчик проснулся.

— Ах ты, негодник! — не унималась мать.— Я три часа бегаю, ищу тебя по всей Сергеевке. А ты вот где! Ну погоди, придем домой, я тебе задам как следует. Ты у меня моря не увидишь!

— Свидетельствую,— напряженно сказа­ла моя жена,— что мальчик с семи до десяти вечера ни на шаг не отходил от лужи, в кото­рой по вашему приказанию ловил акулу. Не отходил ни на шаг, ждал, пока его мама при­дет с процедур.

Жена так отчетливо надавила на слово «процедур», что даже ребенок что-то понял. Он подбежал к матери, которая сейчас, беззвучно открывая рот, напоминала бычка на асфальте, и закричал:

— Я поймал акулу! Вон она, в банке! — И повернулся к жене: —Ты плохая тетя, а мама хорошая. Она пришла с процедур.

Он чувствовал, этот человечек, что маме сейчас несладко, что она в чем-то виновата, и пришел ей на помощь, как и подобает муж­чине.

— Ты плохая тетя,— уже медленнее ска­зал он, страдая оттого, что сам так не ду­мал.— А я, мама, поймал акулу. Давай забе­рем и пойдем домой.

Женщине было тяжело. Ей было очень тя­жело и стыдно. Поэтому она закричала:

— Никакая это не акула! Это дохлый бы­чок! Надоел ты мне со своими фантазиями...

Она потянула его к двери, мальчик расте­рянно глянул на меня. Тогда я очень громко, даже почему-то так же визгливо, как эта

женщина, сказал:

— Никакой это не бычок! У бычка хвост совсем не такой! Это самая настоящая акула. Уж я-то знаю. Я их тысячами ловил...

Могу поклясться, что мальчишка, выходя, очень серьезно кивнул мне головой, хотя на глазах его навернулись слезы.

...Я сидел на балконе и курил сигарету за сигаретой. Рядом отдыхало от людского гама и криков чаек море. Очень странно чувство­вал я себя. И накричали на меня, и обидели ни за что, а на душе все равно было светло.

И я долго не мог понять, почему...