Наталья Космарская
“ПЯТЫЙ ПУНКТ” И “КАРЬЕРА”. ОСОБЕННОСТИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ИНТЕГРАЦИИ РУССКОЯЗЫЧНЫХ В КИРГИЗСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ (1)
Общеизвестно, с какими серьезными трудностями приспособления к новым социально-политическим реалиям столкнулись после распада СССР миллионы русских и русскоязычных жителей бывших союзных республик. Для авторов многих научных публикаций, для СМИ, да и для широких слоев российского населения главная причина этих трудностей видится в том, что так называемые соотечественники – русские, а вся власть находится в руках титульных этносов – узбеков, киргизов, эстонцев и пр. Природа разного рода противоречий, трений или прямых конфликтов рассматривается как этническая и сводится к противостоянию этнических групп. Недаром в описаниях ситуации вокруг русскоязычных в той или иной стране прилагательное “этнический” – одно из самых ходовых в авторском лексиконе (этнический дискомфорт, этническая дискриминация, этнические миграции и т. д.).
Однако зададимся вопросом, не имеет ли право на существование и другая интерпретация: то, что на поверхности явлений и в массовом сознании выглядит как противостояние этносов, во многом является противостоянием социальных групп, возникшим в ходе радикальной перестройки социально-политической иерархии и перераспределения властных и экономических рычагов.
Русские и другие попадающие в категорию русскоязычных этнические группы(2) весь долгий период существования империи являлись в национальных республиках не только опорой промышленности, системы образования, науки и многого другого, но и носителями идеологии Центра и проводниками его политики, а потому занимали главенствующие места в структурах власти всех уровней. После образования на обломках СССР суверенных государств ситуация коренным образом переменилась, и русские оказались чуть ли ни в самом низу властной пирамиды, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Наиболее органично предложенная “неэтническая” интерпретация “ложится” на ситуацию в Центральной Азии, где “имперское” соотношение сил дополнялось представлениями о “старшем” и “младшем” брате, до сих пор не ушедшими из массового сознания.
Отмечу также существенное “формальное” обстоятельство, не позволяющее трактовать фактор этничности как безусловную доминанту во взаимоотношениях новых государств с проживающими на их территории русскоязычными. Последние, строго говоря, этнической группой не являются, представляя собой, в частности в Центральной Азии, конгломерат сообществ со сложной и динамично развивающейся идентичностью. В их сознании все еще сильны элементы “советского”, а значит, вненационального, соседствующие с “обрусением” разной степени интенсивности из-за длительного пребывания в русскоязычной культурной среде и пользования русским языком как родным. С другой стороны, национальное возрождение постсоветского периода способствует, в первую очередь для нерусских, обостренному эмоциональному переживанию собственной этничности и/или рационализированному ее конструированию в определенных целях (немцы, евреи). Правильнее, учитывая общность исторической судьбы и нынешнего социально-экономического положения, рассматривать русскоязычных как этносоциальную группу, отчужденную от власти правящим слоем, принадлежащим в большинстве своем к титульному этносу.
На все это могут возразить: разве обычному человеку не все равно, в какой роли и по каким причинам он рискует подвергнуться дискриминации? В такой постановке вопроса скорее всего все равно, и к реакциям простых людей мы еще вернемся. На уровне же научной экспертизы и политических решений предлагаемая интерпретация представляется более конструктивной, нежели упор на столкновение исключительно этнических интересов. Во-первых, она дает возможность снизить политизированность в восприятии российской общественностью проблемы “соотечественников”, когда основная тональность дискуссий задается партиями и движениями явно националистического толка. Во-вторых, как и в любой ситуации, когда противостояние различных интересов подлежит рациональному осмыслению, открывается путь к конструктивному торгу с целью установления неких взаимоприемлемых правил игры, причем как на уровне межгосударственных и межгрупповых, так и межличностных отношений. В-третьих, предлагаемый подход позволит поместить проблемы русскоязычных ближнего зарубежья, которые вряд ли можно считать уникальными, в более широкий контекст трансформации постсоветских обществ и приспособления их граждан к новым социально-экономическим, политическим и культурным реалиям; при этом “этническое”, присутствуя в том или ином обличии и на российской территории, становится лишь одной из составляющих болезненного процесса адаптации.
Опираясь на высказанные соображения, рассмотрим на примере Киргизии, как происходит (и происходит ли вообще) интеграция русскоязычных в трансформирующиеся под влиянием суверенизации и последующих рыночных реформ социально-экономические структуры новых независимых государств. В статье использованы результаты полевых исследований 1996, 1998 и 1999 гг. (опросы русскоязычных жителей Бишкека по случайной выборке, экспертные интервью и проблемно-ориентированные интервью с “успешными” адаптантами).
О реальной жизни русскоязычных в бывших союзных республиках до сих пор известно очень мало, что особенно заметно в сравнении с тем значительным объемом работы, который был проделан социологами по изучению условий жизни и стратегий адаптации жителей постсоветской России. Хотя интенсивность миграционного оттока из новых независимых государств в Россию в последние годы существенно снизилась, главным объектом исследовательского интереса продолжают оставаться миграции и потенциальные мигранты, различные факторы (в первую очередь этнические), провоцирующие выталкивание, и в целом дезинтеграционные процессы в русскоязычных сообществах. Господствующим является так называемый миграционистский подход, сторонники которого исходят из той посылки, что у русскоязычных в ближнем зарубежье нет будущего. Причины подобного концептуального и тематического “крена” многообразны и заслуживают специального изучения. Стоит назвать острую нехватку ресурсов для проведения полевых исследований; слабость традиций качественной социологии и, соответственно, ориентацию на формализованные анкетные опросы, при которых зачастую отсутствует контакт ученого с респондентами; распространенность примордиалистских представлений о природе этничности, а также, наконец, высокую политическую “чувствительность” рассматриваемых проблем (подробнее см.: Космарская, 1999а:180-188, Космарская, 1999в:31– 34).
В русле миграционистского подхода имплицитно предполагается, что “русские” не живут, а лишь доживают в республиках, что возможностей для продуктивной интеграции и социального продвижения у них практически нет и быть не может. В статье, посвященной Киргизии, будет уместным привести такой красноречивый пример. Григорий Пядухов, в бытность свою доцентом Киргизско-Российского университета и выступая в 1997 г. на семинаре Московского центра Карнеги, следующим образом ответил на вопрос о причинах резкого уменьшения вынужденных миграций из Киргизии в Россию: “Все, кто мог выехать – имел связи, родственников, материальные средства, – уже выехали. Остались в основном пожилые, старики либо семьи неимущие, которые не имеют ресурсов для переезда. Успешно интегрируются в новую среду лишь те, кто процветает в бизнесе. Но это мизерный процент. А ориентация, установка на выезд по-прежнему сохраняется” (Социально-политическая, 1997:14). Заметим в скобках, что никаких эмпирических оснований для подобных выводов приведено не было, и они не подтверждаются результатами моих многолетних исследований в Киргизии.
Нарисована, по сути, картина беспросветной маргинализации русскоязычного населения, с весьма некорректным в данном случае использованием “процветания в бизнесе” в качестве некоего эталона успеха. “Процветание в бизнесе”, деятельности рискованной по определению – удел немногих даже в высоко цивилизованных странах, не говоря уж о постсоветских обществах. “Успешность” и вынесенное в заглавие статьи слово “карьера” понимаются мной поэтому достаточно широко. Слишком уж подорванными оказались стартовые позиции жителей бывшего СССР в результате обвала прежнего экономического уклада, слишком нестабильны общества, в которых они живут, и под “успехом” имеется в виду, естественно, не “взлет” немногих “новых русских”, а ликвидация унизительной зависимости от дырявого бюджетного кармана и материализация в “приемлемом” уровне жизни тех новых возможностей и свобод, которые предоставляет рынок. Критериями подобной успешной интеграции я считаю удовлетворенность человека своим материальным положением и/или имеющейся у него(нее) работой, оптимистическая оценка экономического будущего семьи, характеристика своей жизни как “устроенной”, “обустроенной” и т. д. Соответственно, восходящая социальная мобильность в подобных обстоятельствах – это не только и не столько продвижение по служебной лестнице по образцу советских времен (слишком малы зарплаты и директора школы, и главного врача поликлиники), но в первую очередь переход в организованный частный сектор, пусть зачастую требующий резкой смены профессии и рода занятий.
Теперь – непосредственно к результатам исследований. Пример Киргизии демонстрирует, что русскоязычные представляют собой сообщество, достаточно быстро дифференцирующееся по широкому спектру характеристик “бытия”, “сознания” и поведения. Существуют, в частности, устойчивые различия между оценками и объективным положением тех, кого я условно называю “желающими остаться” (это люди, сознательно ориентирующиеся на жизнь в республике, и они далеко не в меньшинстве), и тех, кто хотел бы уехать, но не имеет для этого возможности.(3) Первые, в частности, не только более позитивно оценивают динамику своего материального положения в ретроспективе и перспективе, но и экономическую ситуацию в стране в целом, воспринимая ее через призму своих собственных проблем и достижений (см. Приложение, табл. 1). Аналогично по-разному люди оценивают и те трудности, которые возникают в их жизни из-за этнической принадлежности. В 1996 г. (опрос 305 человек) среди “остающихся” лишь 20,2% респондентов ощущали “ущемление по национальному признаку”, а среди “желающих уехать” более 29%; по опросу же 1998 г. (325 человек) межгрупповой разрыв кардинально увеличился – 16,6% против 47,1% соответственно.
Показательны и ответы на вопрос о наиболее действенных в современной Киргизии факторах социального продвижения – сходный по смыслу, но не апеллирующий прямо к личному опыту респондентов (см. Приложение, табл. 2). Подавляющее их большинство считает важнейшими условиями “успеха” наличие денег (57,5%) и нужных связей (56,0%) – результат, совпадающий, по имеющимся в моем распоряжении данным, с массовыми представлениями об “успешности” и “защищенности” жителей провинциальной России.(4) Лишь третьим по частоте и с заметным отрывом (32,6%) идет фактор этнический – “быть по национальности киргизом”. Причем ответы “желающих остаться” еще сильнее смещены в сторону “неэтнического” восприятия: самую большую роль, после “денег” и “связей”, они отводят хорошему образованию (32,1% против 20% для “желающих уехать”); лишь 23,0% из них признают значимость принадлежности к титульному этносу (против 50,5 % из группы “желающих уехать”). Достаточно большое значение “остающиеся” придают такому этнически окрашенному фактору, как знание киргизского языка (20,9% против 9,5% для “уезжающих”), что логически вытекает из их интеграционных намерений. Интересно, что никто из 32 человек, выбравших опцию “другое” (почти все они были намерены остаться в Киргизии), не указал на обстоятельства, связанные с этничностью; напротив, речь шла преимущественно о наиболее востребованных в рыночной экономике умениях и способностях (“главное – желание работать”, “иметь голову на плечах”, “быть профессионалом в своем деле” и т. д.).
Собственно, речь идет о вполне тривиальном: условия и обстоятельства жизни по-разному воспринимаются людьми в зависимости от социально-демографического статуса и материального положения; от социально-психологического портрета самой личности, накопленного ею ресурсного потенциала и пр. К этим “обстоятельствам” относится этническая композиция общества и вообще та роль, которую в нем играют этнические различия. Если отвлечься от экстраординарных ситуаций типа острой фазы межнационального конфликта, когда этничность становится объектом повседневной болезненной рефлексии и главным регулятором людских мыслей и поступков, при относительно нормальном состоянии общества, пусть даже оно построено по этнократическому принципу, фактор этнической принадлежности постепенно утрачивает свою самодовлеющую, доминантную роль. Отсюда и заметная субъективность его восприятия различными людьми, в данном случае русскоязычными. Отсюда и избирательность его воздействия на их поведение, в том числе и на стратегии адаптации, что и открывает для русскоязычных определенные перспективы “успеха” путем закрепления в уже действующих экономических нишах или создания новых. Это также убедительно демонстрирует пример Киргизии.
В первые годы после провозглашения независимости произошло резкое перераспределение экономических и властных рычагов между двумя главными этносоциальными группами. “Русские” активно вытеснялись с руководящих и управленческих должностей и из тех сфер, где они ранее преобладали — образование, здравоохранение, культура, услуги. Сейчас доступ к большинству “теплых” мест в государственном секторе (госаппарат, банки, налоговая, таможенная службы, правоохранительные, судебные органы и т. п.) для некиргизов сильно затруднен. Именно в этом, пожалуй, наиболее сильно проявилась дискриминация тех, кто не принадлежит к правящей этносоциальной группе. Из чуть более четверти респондентов, которые испытывали ущемление по национальному признаку(5) и отвечали далее на открытый вопрос о проявлениях и причинах ущемления, многие связывали его с трудоустройством (особенно на высокооплачиваемые, престижные должности); с неадекватной оценкой профессиональных качеств; с трудностями социального продвижения.
И все же не следует, на мой взгляд, абсолютизировать этническую “окрашенность” произошедших перемен, равно как и их масштабы. Часто забывают о том, что резкое падение жизненного уровня жителей большинства постсоветских государств было спровоцировано в первую очередь шоковой рыночной трансформацией экономики, а для русскоязычных дополнительным фактором стало практически полное свертывание мощного ВПК (где они доминировали). В этом свете экономические тяготы рядовых граждан Киргизии, Казахстана или Украины – будь-то русские, украинцы, киргизы, казахи и пр. – мало чем отличаются от трудностей выживания большинства российских семей. Кроме того, на определенном этапе правящим режимом Киргизии был достигнут некий лимит “насыщения властью” (свой в каждой сфере экономической и социальной жизни), после чего наступил черед осознания разумных пределов вытеснения русскоязычных, особенно с низших и средних должностных позиций. Как свидетельствуют, в частности, полевые материалы, людей некиргизской национальности можно встретить на руководящих постах ничуть не реже, чем представителей титульного этноса(6), причем это относится и к государственному сектору.
Мои исследования позволяют предположить, что в отношении русскоязычных постепенно формируется некая весьма рационализированная система норм и допусков, негласных предписаний и уже традиций, чем-то напоминающая ту гораздо более жесткую и, естественно, не киргизами придуманную систему распределения ролей, которая существовала в СССР (главный начальник – “местный”, первый заместитель – русский). В наиболее “закрытом” государственном секторе и открытом для свободной конкуренции рыночном секторе эта система действует, естественно, по-разному. В силу ограниченного объема статьи приведу лишь два примера, хотя их немало.
Один из информантов, полукиргиз-полурусский, занимавший высокий пост в МВД республики и находившийся на момент интервью на профессиональной пенсии, рассказал о том, как он пытался устроить своего бывшего подчиненного, очень способного, по его мнению, на должность заместителя начальника управления МВД. Руководитель, к которому он обратился, ответил, что его “не поймут”, поскольку один из двух замов у него уже русский, а важнейшим отделом руководит тоже русский.
Другой пример касается конкуренции между русскими и киргизами за престижные места в частном секторе. Информантка-киргизка, включенная в состав экспертов, жаловалась на то, что ее племянник, окончивший турецкий университет, хорошо владеющий английским, турецким и, естественно, русским языками, никак не может устроиться в желанную “фирму”, так как почти не говорит по-киргизски. На мой вопрос: “А что же тогда русским делать?” она ответила: “А к русским предъявляются другие требования”.
Вот еще одна, уже обобщающая характеристика ситуации на рынке труда, на этот раз данная выходящей в Бишкеке газетой “Res Publica”: “Многие “новые кыргызы” в начале своего пути, набрав на ключевые посты своих фирм и компаний ближайших родственников, подрастеряли много средств. Как говорится в народе, с них взятки гладки: не подашь в суд, не пошлешь рэкетиров выбивать долги. Барьер, который должен быть между начальником и подчиненным, полностью отсутствует, если они кумовья или родственники. Поэтому сейчас работодатели стараются брать на работу профессионалов”(7).
Существование только что описанной тенденции, хорошо заметной на верхних этажах экономики и “сверху” же инспирированной, сочетается с активностью самих русскоязычных “снизу”. И главным пространством, на котором эта активность может развернуться, является, естественно, частный сектор, не столь политизированный, как государственный. Имеется в виду не только широко распространенные челночная и иные виды торговли, что для многих становится вынужденной мерой, но, в первую очередь, “организованный” бизнес, предъявляющий высокие требования к образованию и квалификации. И часть русскоязычных сумела продуктивно использовать свой шанс. Как свидетельствуют, к примеру, результаты опроса 1996 г., среди “желающих остаться” мужчин было не только почти в два раза меньше недовольных своей работой (26,4% против 40,4%), но и в два раза больше занятых в организованном частном секторе с достаточно высокой и стабильной оплатой труда. Конечно, “хозяевами” крупного дела становятся немногие, таковы законы бизнеса, тем более в условиях дикого постсоветского рынка. И все же, по оценке, например, уже упоминавшегося информанта из МВД, из сотни “крепких” бизнесменов, работающих в Бишкеке, русских – около одной трети. Вот еще одна оценка, касающаяся мелкого и среднего бизнеса. Из 50 случайно отобранных по газетной рекламе бишкекских фирм, предоставляющих населению различные услуги, которые требуют производственных помещений и оборудования (ремонт, строительство, изготовление мебели и пр.), 29 оказались “русскими” и по национальности владельца, и по преобладающей этнической принадлежности персонала.
Сложные и противоречивые коллизии социально-экономического продвижения русскоязычных нуждаются, безусловно, в дальнейшем тщательном изучении. Однако представленные материалы, на мой взгляд, достаточно красноречиво свидетельствуют о том, что тотально пессимистический подход и “привязка” анализа только или преимущественно к фактору этничности тут вряд ли оправданы.
ПРИЛОЖЕНИЕ
Таблица 1. Русскоязычные в Бишкеке: динамика материального положения в постсоветский период (оценки “желающих остаться” и “желающих уехать”),
в %, 1998 г.
Как изменилось Ваше материальное положение по сравнению с “советским” временем? |
Хотели бы остаться в Киргизии (N =187) | хотели бы уехать в Россию (N=105) | |
улучшилось | 18,2 | 7,6 |
стало немного хуже | 27,8 | 31,4 |
стало значительно хуже | 36,4 | 46,7 |
осталось прежним | 11,8 | 7,6 |
затрудняюсь ответить | 5,9 | 6,7 |
100,0 | 100,0 |
Как изменилось Ваше материальное положение за последние 2-3 года? |
Хотели бы остаться в Киргизии (N =187) | хотели бы уехать в Россию (N=105) | |
улучшилось | 22,5 | 11,4 |
стало немного хуже | 24,1 | 21,0 |
стало значительно хуже | 20,3 | 29,5 |
осталось прежним | 29,4 | 31,4 |
затрудняюсь ответить | 3,7 | 6,7 |
100,0 | 100,0 |
Каков Ваш прогноз на будущее? В ближайшее время материальное положение моей семьи |
хотели бы остаться в Киргизии (N =187) | хотели бы уехать в Россию (N=104) | |
улучшится | 17,1 | 8,7 |
ухудшится | 7,0 | 26,0 |
станет совсем плохим | 2,1 | 1,0 |
останется прежним | 32,6 | 22,1 |
затрудняюсь ответить | 41,2 | 42,3 |
100,0 | 100,0 |
Каково, на Ваш взгляд, теперешнее социально-экономическое положение Киргизии? |
хотели бы остаться в Киргизии (N =187) | хотели бы уехать в Россию (N=104) | |
хорошее | 2,7 | 1,0 |
среднее | 47,1 | 29,5 |
плохое | 32,6 | 38,1 |
очень плохое | 7,5 | 20,0 |
затрудняюсь ответить | 10,1 | 11,4 |
100,0 | 100,0 |
Таблица 2. Распределение ответов на вопрос: “Что, на Ваш взгляд, нужно сейчас иметь и уметь в Киргизии, чтобы пробиться вверх по имущественной и социальной лестнице?”, Бишкек, 1998 г., в %
Варианты ответов (возможен выбор от 1 до 3 позиций) | В целом по мас- сиву опрошенных | хотели бы остаться | хотели бы уехать |
1.иметь знакомых, родственников среди начальства | (II) 56,0 | (II) 55,1 | (I) 58,1 |
2. быть по национальности киргизом | (III) 32,6 | (IV) 23,0 | (III) 50,5 |
3. иметь хорошее образование | (IV) 27,7 | (III) 32,1 | (V) 20,0 |
4. уметь давать взятки | 4,9 | 4,8 | 5,7 |
5. иметь много денег | (I) 57,5 | (I) 59,9 | (II) 57,1 |
6. принадлежать к определенному киргизскому роду | 17,2 | 13,9 | (I) 23,8 |
7. иметь собственность (землю, дом) | 11,4 | 11,2 | 10,5 |
8. хорошо знать киргизский язык | (V) 18,2 | (V) 20,9 | 9,5 |
9. иметь связи в криминальных кругах | 5,8 | 4,3 | 8,6 |
10. иметь “денежную” профессию | 16,2 | 16,6 | (V) 16,2 |
11. другое | 8,6 | 11,2 | 2,9 |
Примечания:
1. Статья подготовлена в рамках научно-исследовательского проекта “Русскоязычные в Киргизии: от миграционного бума к зарождению диаспоры”, осуществленного автором в гг. при поддержке Фонда Дж. и К. МакАртуров.
2. Под русскоязычными имеются в виду, кроме самих русских, осваивавших окраины империи, любые “пришлые” по отношению к тому или иному региону этнические группы. В Центральной Азии и, в частности, в Киргизии среди русскоязычных не только белорусы, украинцы, немцы, евреи, но и корейцы, татары, а также выходцы с Кавказа.
3. По результатам анонимного анкетного опроса 304 русскоязычных жителей Бишкека по случайной выборке (1996 г.) ответы на вопрос о намерении переехать из Киргизии в Россию распределились следующим образом: “я никуда не хочу уезжать” – 42,4%; “хотел(а) бы уехать, но...” – 47,4%; “решил(а) уехать и предпринимаю для этого необходимые шаги” – 5,3%. Аналогичный опрос 325 человек в сентябре 1998 г. показал, что “остаются” 57,6%, а “желали уехать” – 32,4%.
4. См., напр., анализ результатов опроса 900 жителей Рыбинска (1997 г.) в: Мезенцева, Космарская, 1998:141-158.
5. Таких в 1996 г. было 27% против 73% не ощущающих этой проблемы, то же соотношение сохранилось в 1998 г. – 27,2% против 72,8%.
6. Судя по полученным мной ответам на вопрос анкеты об этнической принадлежности начальника респондентов, в 1996 г. соотношение было примерно 1:1, а в 1998 г. из 116 респондентов-мужчин, давших ответ на этот вопрос, 40,5% работали под руководством киргизов, а 59,5% – людей других национальностей, преимущественно русских. Что касается опрошенных в 1998 г. работающих женщин, то в 51,2% случаев их начальником были русскоязычные, а в 48,8% — киргизы.
7. “Res Publica”, 1999, № 6.
Литература
Мезенцева, Е. Б., Космарская, Н. П. (1998) Бег по замкнутому кругу. Уровень жизни, ментальные установки и социальная мобильность жителей России // Мир России. № 3. С. 141– 158
Космарская, Н. (1999а) Хотят ли русские в Россию (сдвиги в миграционной ситуации и положении русскоязычного населения Киргизии). В: В движении добровольном и вынужденном. Постсоветские миграции в Евразии /, , (ред.). М.: Наталис. С. 180– 188
Космарская, Н. (1999б) “Русские в Центральной Азии” – больной вопрос? Насколько и для кого? // Центральная Азия и Кавказ. № 5(6). С. 31– 34
Социально-политическая (1997) ситуация и положение новых диаспор в Казахстане и Киргизии: взгляд оттуда. Библиотека Московского центра Карнеги. SM-Mig/97-2. С. 14
