Эволюционизм и натурализм: почему они подобны маслу и воде

Библиотека сайта «Свет Разума»

Плантинга и натурализм: почему они подобны маслу и воде

Теорию эволюции часто считают краеугольным камнем атеистического мировоззрения. Однако (р. 1932), известный американский философ и апологет, думает иначе. Он убедительно доказывает, что эволюционизм неизбежно подрывает веру в возможности человеческого разума. Атеистическая трактовка эволюции не дает оснований для доверия нашим познавательным способностям, тем самым опровергая саму себя: ведь эволюция — тоже часть нашего знания. Идея Божественного Промысла, наличия разумного замысла в развитии мира, позволяет избежать этого фатального противоречия.

Как всем известно, в последнее время в литературе, нападающей на христианство и вообще религию, происходит настоящий взрыв. Часть ее — всего-навсего занудная писанина, пространная в оскорблениях и лаконичная в доказательствах, щедрая на насмешливые прозвища и скупая на факты, многословная в своем негодовании, но ограниченная в здравом смысле. Она — порождение не столько логики, сколько ненависти. Разумеется, есть и другие, более респектабельные в интеллектуальном отношении примеры, например статья Вальтера Синнотт-Армстронга «Бог? Спор между христианином и атеистом» или работа Михаэля Тулея «Знание о Боге»1. Почти все эти книги написаны с позиций философского натурализма. Я убежден: крайне важно осознать, что сам по себе натурализм — безотносительно к самодовольному и заносчивому стилю так называемых Новых Атеистов — представляет собой серьезную философскую проблему, так как в него невозможно верить разумно.

Натурализм — представление о том, что Бога или кого-то подобного ему не существует; его можно рассматривать как атеизм высокой очистки, или, скажем, как атеизм-плюс. Атеистом можно быть и без стремления к сияющим вершинам (ну или погружения в мрачные глубины) натурализма. Аристотеля, античных стоиков или Гегеля (по крайней мере, в некоторые периоды) вполне можно считать атеистами. При этом, строго говоря, их нельзя назвать натуралистами: все они принимали нечто такое, чего не мог бы принять уважающий себя натуралист (Перводвигатель Аристотеля, Нус Стоиков и Абсолют Гегеля).

В наше время натурализм чрезвычайно популярен в академической среде. Некоторые даже говорят, что он стал современной академической ортодоксией, хотя, учитывая популярность разнообразных форм постмодернистского антиреализма и релятивизма, это, пожалуй, все же некоторое преувеличение. Тем не менее, натурализм действительно широко распространен, и именно это мировоззрение представлено в таких популярных книгах, как «Слепой часовщик» Ричарда Докинза, «Опасная идея Дарвина» Дэниеля Деннетта и многих других. Натуралисты любят облачаться в мантии ученых, будто наука каким-то образом поддерживает, подтверждает, подкрепляет, подразумевает и уж, во всяком случае, хорошо относится к натурализму. Так, они часто обращаются к современной теории эволюции, видя в ней причину для того, чтобы броситься в объятья натурализма. К примеру, подзаголовок докинзовского «Часовщика» звучит следующим образом: «Как доказательство эволюции раскрывает отсутствие замысла во Вселенной». Многие, похоже, считают, что эволюция2 — один из столпов в храме натурализма (и «храм» здесь — верное слово: современный натурализм явно представляет собой религиозную касту со своим секулярным священством, столь же рьяным в подавлении инакомыслия, как какой-нибудь мулла). Я намерен доказать, что натурализм и эволюционизм в действительности противоречат друг другу.

Выше я сказал, что натурализм представляет собой философскую проблему; причин тому несколько, но здесь я хочу остановиться лишь на одной. Это представление об эволюции как доказательстве или свидетельстве в пользу натурализма. Мне кажется, что это вопиющая ошибка. Эволюционизм и натурализм не просто плохие союзники — они, скорее, противоборствующие стороны в войне. Нельзя разумно принимать эволюционизм и натурализм одновременно; с рациональных позиций невозможно быть эволюционным натуралистом. Ранее некоторые мыслители (например, ) уже отмечали, что натурализм, или эволюционный натурализм, ведет к глубокому и всеобъемлющему скептицизму. Из него следует, что наши убеждения и ментальные способности, такие как память, восприятие, логика и другие — ненадежны и не могут помочь нам отличить правильные суждения от неправильных. Дарвин и сам был обеспокоен этой проблемой. «Меня терзают мучительные сомнения по поводу того, что способности человеческого разума, развившегося из разума животных предков, хоть сколь-нибудь заслуживают доверия. Стал бы кто-нибудь доверять убеждениям обезьяны, если в ее разуме есть какие-то убеждения?»3.

Очевидно, что подобные сомнения могут появиться только у натуралистов или атеистов, но не у тех, кто верит в Бога. Ведь если Бог создал нас по своему образу, то он, вероятно, желает, чтобы мы были подобны ему в способности к познанию, хотя мы и «спроектированы» с учетом определенных эволюционных задач4. Тогда большая часть наших убеждений может быть истинной даже в том случае, если наш разум развился из психики низших животных2. Напротив, для эволюционного натуралиста здесь кроется большая проблема. Ричард Докинз как-то заявил, что эволюция2 сделала возможным интеллектуально завершенный атеизм, но в действительности нельзя рационально принимать эволюционизм и натурализм одновременно.

Почему это так? Мои аргументы таковы5. Первое, что нужно отметить: натуралисты — всегда или почти всегда также и материалисты. Они считают, что человек — это материальный объект, у которого нет духовной составляющей или нематериального «я». Мы — просто наши тела, или, возможно, некоторая часть нашего тела, например нервная система или мозг, а может, и часть мозга (к примеру, правое или левое полушарие), не исключено, что совсем малая его часть. Итак, мы будем считать, что натурализм включает в себя материализм6. Теперь давайте рассмотрим наши убеждения с материалистической перспективы. Согласно материализму, они, как и вся остальная психическая жизнь, определяется нейрофизиологией — тем, что происходит в мозге и нервной системе. Нейрофизиология определяет наше поведение. Обычно это описывается следующим образом: по афферентным нервам мозг получает электрические сигналы от чувствительных органов, затем эти сигналы как-то обрабатываются, и через эфферентные нервы мозг передает импульсы к другим органам, в том числе мышцам. Реагируя на них, некоторые мышцы сокращаются, тем самым обеспечивая движение и создавая поведение.

Теперь посмотрим, что говорит о нашем поведении эволюционизм (предполагая, что он истинен). Согласно теории эволюции, наше поведение адаптивно — возможно, более адаптивно, чем поведение предков. Адаптивное поведение позволило нашим предшественникам выжить и продолжить свой род в тех условиях, в которых они обитали, поэтому наш вид не исчез. Следовательно, обеспечивавшая это поведение нейрофизиология также была адаптивна; разумно предположить, что она остается таковой и поныне7. Следовательно, согласно эволюционному учению, особенности нашей нейрофизиологии обеспечивают адаптивное поведение, результат которого — выживание и размножение.

В соответствии с материалистическими представлениями, та же самая нейрофизиология создает основу и для наших убеждений. Но если адаптивность поведения обеспечивает естественный отбор, который отсеивает неадаптивные варианты, то истинность убеждений ему совершенно безразлична. Как пишет Фрэнсис Крик, один из первооткрывателей генетического кода, в своей книге «Удивительная гипотеза»: «Наш высокоразвитый мозг, в конце концов, эволюционировал не для того, чтобы отыскивать научную истину, а только для того, чтобы сделать нас достаточно сообразительными для выживания и продолжения рода». Разбирая эту тему, философ-натуралист Патириция Черчланд утверждает, что наиболее важное знание о человеческом мозге — то, что он возник в результате эволюции. Следовательно, говорит она, его первостепенная функция — дать возможность организму действовать подходящим образом:

«Если формулировать кратко, нервная система позволяет организму преуспеть в четырех вещах: питании, выживании, схватках с другими особями и размножении. Основная работа нервной системы сводится к тому, чтобы обеспечить телу и его частям нужное положение, требуемое для выживания. <…> Усовершенствования сенсомоторного контроля могут дать организму эволюционное преимущество, но улучшенное восприятие мира полезно только при условии, что оно соответствует образу жизни организма и повышает его шансы на выживание [курсив автора — А. П.]. Истина, какой бы она ни была, играет здесь последнюю роль»9.

Автор имеет в виду то, что естественный отбор не заботится об истинности или ложности наших убеждений; его интересует только адаптивное поведение. Ваши убеждения могут быть полностью ложными, смехотворно ложными — но если ваше поведение адаптивно, вы останетесь в живых и продолжите свой род. Представьте себе лягушку, сидящую на листе кувшинки. Мимо пролетает муха: лягушка выбрасывает свой язык, чтобы поймать ее. Вероятно, нейрофизиологические особенности, обеспечивающие подобные действия, также определяют и наши убеждения, но поскольку значение имеют только выживание и размножение, совершенно неважно, какими они буду. Если нейрофизиологические адаптации приводят к верным убеждениям (например, «эти маленькие черные штуки пригодны в пищу») — очень хорошо. Но если они приводят к ложным убеждениям (вроде «если я поймаю одну из них, я превращусь в принца») — это ничуть не хуже. Таким образом, адаптивная нейрофизиология может приводить к убеждениям, не имеющим ничего общего с реальными условиями обитания существа (как это случается в случае с нашими мечтами). Она обеспечивает подходящее поведение в том, что относится к выживанию и размножению, а приводит ли она при этом к верным убеждениям — не имеет значения.

В дальнейшем, чтобы избежать межвидового шовинизма, мы будем рассуждать не о самих себе, а о гипотетической популяции существ, напоминающих нас, скажем, живущих на далекой планете. Как и мы, эти существа обладают восприятием, памятью и разумом; у них есть убеждения, касающиеся многих вопросов, они мыслят, изменяют свои взгляды и так далее. Затем, предположим, что на них действует натуралистическая эволюция. Допустим, что они живут в натуралистической вселенной и возникли в результате процессов, предлагаемых современной эволюционной теорией. Мы знаем, что эти существа приспособлены к своей жизни, а значит, их нейрофизиологическая организация обеспечивает адаптивное поведение. Но что можно сказать об истинности их убеждений? Насколько их мыслительные способности заслуживают доверия?

Как отметили Крик и Черчланд (и по большому счету это очевидно), тот факт, что наши гипотетические существа сумели выжить, ничего не говорит нам об истинности их убеждений или надежности их познавательных способностей. Он свидетельствует лишь о том, что их нейрофизиология обеспечивает адаптивное поведение. Попросту неважно, верны ли их убеждения: если они верны — замечательно, если нет — тоже неплохо, лишь бы поведение было адаптивным.

Итак, рассмотрим какое-нибудь убеждение, разделяемое нашими гипотетическими существами: с какой вероятностью оно окажется верным? Нам известно лишь то, что данное убеждение создано адаптивной нейрофизиологией, обеспечивающей адаптивное поведение. Но, как мы уже поняли, это не дает нам оснований считать его истинным (или ложным). Значит, мы должны считать, что оно может оказаться как верным, так и неверным, с вероятностью примерно ½ 8. А значит, крайне маловероятно, что познавательные способности этих существ обеспечат долю верных убеждений, достаточную для того, чтобы на них можно было полагаться. Если, например, у них есть 1000 независимых друг от друга мнений, и вероятность истинности каждого равна ½, то они будут правы в ¾ случаев с вероятностью менее 10-58 (притом, что ¾ верных убеждений — очень мягкий критерий надежности). И даже если я ограничусь скромным набором из сотни мнений, шансы на то, что ¾ из них окажутся истинными, очень малы — примерно 0.000001 10. Поэтому крайне маловероятно, что истинные убеждения этих существ значительно превосходят по числу ложные (даже в какой-то отдельной области). Отсюда следует вывод: скорее всего, их познавательные способности не заслуживают доверия.

Но, разумеется, этот аргумент также относится и к нам самим. Если эволюционный натурализм верен, то вероятность обоснованности наших собственных убеждений тоже очень мала. И это означает, что у человека, принимающего эволюционный натурализм, имеется опровержение представления о надежности собственных познавательных способностей, и поэтому он должен оставить это представление, отвергнуть и более не следовать ему. И если само это опровержение неопровержимо, то у него нет рациональных оснований для доверия своему разуму. Конечно, совсем не доверять ему невозможно, и он будет продолжать это делать — однако это доверие будет иррациональным. Ведь при наличии довода, опровергающего достоверность собственных познавательных возможностей, можно опровергнуть вообще любое порожденное ими убеждение — а это, конечно, означает, что придется отвергнуть вообще все убеждения. В итоге, эволюционный натуралист погрузится в бездонные пучины скептицизма. Однако и сам эволюционный натурализм — тоже одно из убеждений, а значит, он сам тоже окажется отвергнутым…

Таким образом, эволюционный натурализм — концепция, сочетающая натурализм и эволюцию — внутренне противоречива, саморазрушительна и пресекает саму себя на корню. Следовательно, ей невозможно следовать рационально. Эволюционный натурализм может оказаться истинным, несмотря на эти проблемы — но следовать ему значит поступать иррационально. Итак, мой аргумент не доказывает ложности эволюционного натурализма — он приводит к заключению, что эту позицию невозможно принять на рациональных основаниях. А значит, эволюционизм вовсе не поддерживает натурализма, напротив, он несовместим с ним — в том смысле, что нельзя рационально принимать то и другое одновременно.

Какой отклик получил этот довод? Как и ожидалось, натуралисты воспринимают его без особого энтузиазма и выдвигают немало возражений. По моему мнению (которое, конечно, кто-то сочтет необъективным), все эти возражения неудачны11. Пожалуй, наиболее естественное и интуитивно понятное из них звучит следующим образом. Вернемся к обсуждавшейся выше гипотетической популяции. Положим, их поведение может быть адаптивным и при ложных убеждениях. Но разве не более правдоподобно, что оно окажется таковым в случае их истинности? Не означает ли это, что из наблюдаемой нами адаптивности поведения с большой вероятностью следуют истинность убеждений и надежность когнитивных способностей?

Это вполне закономерное возражение, особенно если принять во внимание то, как мы оцениваем собственную мыслительную деятельность. Бесспорно, у тебя больше шансов достичь своих целей, выжить и оставить потомство, если твои представления о мире в целом верны12. Если ты — доисторический предчеловек, живущий на равнинах Серенгети, то ты, конечно, проживешь недолго, если считаешь львов милыми кошечками-переростками, которые очень любят, когда их ласкают. Поэтому, если мы примем, что наши гипотетические существа находятся в такой же познавательной ситуации, в которой, как нам кажется, находимся мы сами, то из этого неизбежно последует вывод, что вероятность их выживания будет выше в том случае, если их способности к познанию мира действительно надежны.

Но, конечно, мы не можем просто постулировать, что они находятся в той же самой ситуации, что и мы. В отношении самих себя мы изначально предполагаем, что наши когнитивные способности заслуживают доверия, но мы не можем заранее принимать этого в отношении рассматриваемой гипотетической популяции. В конце концов, основная цель рассуждения как раз и состояла в том, чтобы продемонстрировать: если эволюционный натурализм истинен, наши познавательные способности не заслуживают доверия. Итак, давайте снова рассмотрим, что нам известно об этих существах. Они живут в мире эволюционного натурализма, значит, если они сумели выжить и размножиться, их поведение было адаптивным. Значит, их нейрофизиология, обеспечившая или определившая это поведение, тоже была адаптивной. А что можно сказать об их убеждениях? Только то, что они были созданы или обусловлены адаптивной нейрофизиологией. Но это не дает нам никаких оснований считать их истинными. Если поведение адаптивно, то истинность или ложность убеждений не имеет значения. Допустим, адаптивная нейрофизиология создает верные убеждения — что ж, прекрасно; а еще она обеспечивает адаптивное поведение, которое и нужно для выживания и продолжения рода. С другой стороны, если представить, что эта нейрофизиология приводит к ложным убеждениям, то это ничуть не хуже — главное, что она обеспечивает адаптивное поведение. Итак, нет никакой разницы, какие убеждения порождает нейрофизиология. Значение имеет только то, что она обуславливает адаптивное поведение, а это она может делать независимо от того, к каким убеждениям приводит. Таким образом, из адаптивности поведения никак не следует, что когнитивные способности создают реалистичную картину мира.

Мне представляется, что отсюда следует очевидный вывод: эволюционный натурализм нельзя принимать разумно. Первосвященники этого мировоззрения громогласно провозглашают, что христианство и даже теизм в целом несостоятельны и глупы. На самом деле, однако, все обстоит прямо противоположным образом. Это эволюционный натурализм, а вовсе не христианская вера2, не может быть принят рационально.

ПРИМЕЧАНИЯ

1.  В соавторстве с Алвином Плантингой в серии «Великие споры в философии» (Blackwell, 2008).

2.  См. «Комментарий к статье А. Плантинги «Эволюционизм и натурализм» (A Comment on Alvin Plantinga, «Evolution vs. Naturalism») в том же номере журнала AntiMatters (вкратце, автор отзыва философ Ульрих Мохрофф отмечает, что А. Платинга не касается вопроса о рациональных основаниях самой христианской веры, которую он предлагает в качестве альтернативы натурализму, а также излагает пантеистическую версию обоснования надежности познавательных способностей человека — прим. перев.).

3.  Письмо к Уильяму Грэхему (Даун, 3 июля 1881 г.), по: «Жизнь и письма Чарльза Дарвина», под ред. Фрэнсиса Дарвина (Лондон: John Murray, 1887), ч. 1., стр. 315-316.

4.  В ранний период А. Плантинга придерживался неокреационистской концепции «Разумного Замысла» (Intelligent Design, ID), согласно которой все значительные шаги в развитии Вселенной и жизни необъяснимы с естественнонаучной точки зрения и возможны лишь в результате непосредственного вмешательства Бога. Позднее он перешел на позиции теистического эволюционизма, согласно которому Бог мог использовать естественную эволюцию в качестве «инструмента» Творения:

«Как и все христиане (и вообще все теисты), я верю, что мир был создан Богом и, следовательно, «разумно спроектирован». Однако ключевой пункт в концепции ID — это утверждение о том, что наличие разумного замысла можно подтвердить научно; в этом я сильно сомневаюсь. <…> Мне видится, что Бог вполне мог использовать дарвиновские процессы в творении живого мира и направлять их в соответствии со своей волей. Следовательно, эволюция как таковая не подразумевает, что история жизни никем не управляется. Такое представление не содержится в самой эволюционной теории: оно принадлежит идее «неуправляемой эволюции», исключающей возможность управления или организации процессов развития мира Богом или иным субъектом. Однако научная теория эволюции, по понятным причинам, ничего не говорит о наличии или отсутствии божественного управления: она ни подтверждает, ни опровергает его существования. Как и подавляющее большинство теистов, я не принимаю идеи неуправляемой эволюции; но современная научная теория эволюции сама по себе — безотносительно к философским или теологическим добавкам — вовсе не утверждает, что эволюция неуправляема. Также как и наука в целом, она не делает никаких утверждений о существовании или действиях Бога» («Evolution, Shibboleths, and Philosophers»). (Прим. пер.).

5.  Здесь я просто передаю краткую суть аргумента; более подробно он изложен в моей книге «Оправданная христианская вера» (Oxford Univ. Press, 2000), гл. 7; или в моем ответе на книгу «Знание о Боге» (Blackwell, 2008); или в статье «Естественный отбор и проблема зла» («Великие споры»), под ред. Пола Дрейпера.

6.  Если вы не считаете, что натурализм действительно подразумевает материализм, тогда считайте, что мой аргумент направлен против тройной связки «натурализм — эволюционизм — материализм».

7.  В отношении человека это далеко не очевидно. Наше поведение в гораздо большей степени определяется культурой, и многие поведенческие особенности, которые могли быть полезными в древности, в рамках культуры становятся проблемой. В какой степени эволюционные предпосылки определяют культурные нормы, остается предметом дискуссий (прим. пер.).

8.  Строго говоря, эта вероятность нам неизвестна. В таких условиях представление о равной вероятности возможных вариантов — не более чем разумная нуль-гипотеза (прим. пер.).

9.  «Эпистемология в эпоху нейронаук», Journal of Philosophy, №84 (Октябрь 1987 г.), стр. 548-49.

10. Выражаю благодарность Полу Звиеру, который провел эти вычисления.

11. См. напр. сборник «Натурализм побежден?», под ред. Джеймса Бэйлби (Cornell Univ. Press, 2002). Он включает несколько десятков статей, критикующих данный аргумент, а также мои ответы на эту критику.

12. На первый взгляд это противоречит предыдущему утверждению автора о том, что убеждение рассматриваемых гипотетических существ может с равным успехом оказаться как верным, так и неверным. Однако в действительности речь идет о разных вероятностях: в первом случае — о вероятности истинности убеждения, произведенного адаптивной нейрофизиологией; во втором — о вероятности адаптивности истинного убеждения. Истинное убеждение почти наверняка будет адаптивным, но обратное не верно. Подробнее см. статью «Эволюция как доказательство существования Бога?» (прим. перев.).

Перевод:

Ссылка на источник в Web

Ссылка на оригинал (англ.)