Два жёлтых, жёлтых света

ДВА ЖЁЛТЫХ, ЖЁЛТЫХ СВЕТА

Предисловие.

В октябре 2010 года я взял отпуск. Я решил разбить его на две части.

В первую неделю мой путь лежал в центр мира, в его главный город – Константинополь. Это самое великое место, которое мне удалось посетить. До сих пор я считаю, что нет его величавее. И не думаю, что таковое в будущем найдётся. Нет предпосылок.

Я шёл к нему очень долго – через тома книг, всю историю моего отечества, через весь уклад нашей жизни. Я живу в православной стране, которую сплотила наша вера. Она подарила нам двуглавого орла и миллиарды маковок церквей – разноцветных, но по большей части ослепительно золотых. И всё это пришло к нам из Константинополя. Нет духовнее для России города, нет его волшебнее и удивительнее! Ну, да не буду вдаваться в подробности, к которым нужно прийти самому или самой. Отмечу лишь, что я не до конца верю в Бога, однако там, где речь заходит о Родине, граница между безбожием и Богом перестаёт существовать.

Одухотворенный поездкой, я вернулся домой, взял маленький ноутбук белого цвета, листы бумаги, ручку, карандаш и отправился в недельное отшельничество на дачу, чтобы писать. Писать, слушать наро-фоминский лес, его птиц, ходить по почти безлюдному посёлку, курить сигареты и мечтать, выдумывать, наносить на белое полотно то, что давно задумывал написать.

В нашем маленьком семейном домике были свет, печь, диван, стол – в общем, всё необходимое для простой жизни. Сразу вспоминается, как я отворил давно никем не открывавшуюся дверь, переступил порог, и в глаза бросился прямоугольный кусок чёрного полиматериала. На него был намазан невысыхающий клей для мышей, разбавленный крошками ржаного хлеба. Эдакая безотказная ловушка для грызунов. В неё уже, по-видимому давно, попались три серых мыши, и дабы не жить рядом с их печальной судьбой, я вынес проклеенное полотно на улицу и положил под обеденный стол, с присохшими осенними листьями грациозно возвышающийся над землёй прямо под раскинувшейся во все стороны яблоней.

Через два дня выпал первый снег. Я встал справить нужду, вышел на холод, сделал своё дело и уже почти взобрался на крыльцо, как услышал нервное трепыхание. Сначала совсем не понял, что это, а потом заглянул под стол с новой, снежной, скатертью и увидел двух синиц, вляпавшихся в тот самый клей. Их перья слиплись, лапки “вросли” в тело, головы пристали к полотну. Это были два основательно проклеенных комка.

Переведя дух от такого зрелища, я отковырял беспомощных птиц столовой алюминиевой ложкой, положил в пластмассовое ведро и принялся вычищать и обрезать сильно слипшиеся перья. Лесные жители чрезвычайно боялись меня, но постепенно привыкли, и, как мне показалось, поняли, что я пытаюсь их спасти. Едва я кое-как освободил лапки, птички стали прыгать. Однако они делали несколько прыжков, валились набок и прилипали к полу, кровати, уличному столу – везде, где бы не удавалось их выпускать. Я собрался и с отчаянным упорством заново вычистил их как только мог вычистить – так, что теперь пернатые уже могли делать намного большие прыжки, чем прежде. И тогда я почему-то подумал, что они смогут сами постепенно выщипать у себя повреждённые части перьев и вынес крохотных гостей на улицу. Конечно, это было глупое решение.

Птицы упрыгали под крыльцо. До вечера я маялся, прикидывал, что же с ними сейчас. Выходил из дома, заглядывал под ступеньки. И лишь раз одна из синиц выглянула из-за досок, а потом снова исчезла во тьме, перемешанной со старым хламом.

Больше спасённых я не видел, хотя вытаскивал шершавые доски, пробирался вглубь, в темноту. И всё более понимал, что, отпустив, погубил их, что жить им оставалось день, а может и меньше… Спустя полгода я опять вспомнил о них, увидев фотографию в Интернете. На ней улицу от комнаты многоэтажки отделяло оконное стекло. С одной стороны, на подоконнике, сидел жёлтый попугайчик, с другой – жёлтая синица. Они смотрели друг на друга, смотрели… И я решил посвятить тем двум синицам этот рассказ. Пожалуй, это всё, что я оказался способен сделать для них…

ДВА ЖЁЛТЫХ, ЖЁЛТЫХ СВЕТА.

Я сидел на ветке в заснеженном лесу, когда увидел её – самую прекрасную синицу в мире. Она быстро приближалась ко мне, превращаясь из мутной точки в настоящий желтеющий бутон цветка с чёрными лепестками. Поравнявшись с моим деревом, красотка замедлила свой полёт, взглянула на меня своими потрясающими бусинками-глазами и опять ускорилась.

Да, она была определённо постарше меня, но такая красивая! Такая приятная взору! Не помню, как это произошло и что двигало мной, но я соколом сорвался с места и вспорхнул в направлении её манящего потрясывающегося хвоста.

Более-менее нагнать мою красотулю я смог у самого края леса. Однако не тут-то было. Над кромками деревьев её ожидала жёлто-чёрно-белая стая, в секунду растворившая мой ориентир в себе. Что? Что мне оставалось делать? Я следом нырнул в синицевое облако. Облако встрепенулось и полетело.

-  Куда? Куда мы летим? – поинтересовался я у соседа по правому крылу.

-  Куда-куда!? На юг!

Как странно! Мы же не летаем в тёплые края… Зимуем в своём лесу. Куда они все? Сумасшедшие? А что подумают дома? Но не поворачивать же назад! Если мой трусливый манёвр увидит она, возможно наблюдающая за мной слева, справа, сзади из облака, то посчитает меня слабаком. Нет, надо лететь! Потом найду её, всё объясню и махну обратно. Но лучше - обратно с ней. Полетим вдвоём над просторами, лесами и реками! Я расскажу ей о нашем лесе. Я определённо расскажу ей о нём! О нашем наро-фоминском лесе. Она сразу полюбит его! Его нельзя не полюбить! Да, она полюбит его, полюбит меня, и мы заживём в нашем дереве, которое, конечно же, выберет она. А я в ответ скажу, что это лучшее дерево, которое только можно было найти! На юг! Поэтому надо лететь на юг!

Когда же, изрядно утомившись, казалось, бесконечным расстоянием, мы повернули налево, я спросил соседа: “Зачем мы свернули на восток?”

-  А ты что не знаешь, зачем? - взъерошился мой жёлтый собеседник, который, впрочем, был тоже старше меня, причём прилично.

-  Не-а, не знаю…

-  Первый раз что ли на юг летишь?

-  Ага, - смущённо чирикнул я.

-  Ну, тогда понятно, - рассмеялся синицевый собрат. – На самом деле мы летим не на юг, а на север. Скоро опять повернём налево. Это просто обманный манёвр для людей, чтобы они думали, что мы летим на юг.

-  Ух ты! А зачем нам на север? Там же холодно…

-  Ничего подобного! Там ещё теплее, чем на юге. Сам увидишь!

-  А почему?

-  Я же сказал, сам увидишь!

-  А зачем нам вообще туда?

-  Да нам просто надоели постоянные зимовки посреди мороза. Есть практически нечего. Холодно. Вот мы и летаем который уже год на север.

-  Ну вы даёте!

-  Всё! Давай без чириканья дальше лететь! Надо беречь силы и не охлаждать по пустякам воздух, попадающий в наши воздушные мешки. “Береги мешки смолоду, а клюв особо не береги!” – народная птичья мудрость. Осознал?

-  Осознал… – пробормотал я.

Я всю дорогу до второго левого поворота думал, зачем скрывать от людей правду, и о том, что за тепло ждёт нас там, на севере, но так и не пришёл к какому-либо выводу.

Вообще, после Уральских гор воздух стал заметно холоднее, ветер усилился. Глядя на стаю, я понимал, что всем очень тяжело, однако никто из синиц не сдавался. И я решил тоже не сдаваться.

Теперь мы летели, летели прямо на север, по-прежнему терпя ради какой-то неведомой награды. Потом пролетели ещё столько же, и только через много-много последующих холмов и заснеженных склонов принялись снижаться. И, о, древняя синица-птеродактиль, прародительница всех синиц! О, двуглавый орёл, главный урод среди птиц-хищников - лютых наших врагов! Я потерял дар речи! Там, внизу на снежной равнине стояли огромные деревья. Лес большущих, километровых берёз! И на одной из них сидела огромная-преогромная синица! Она была высотой метров сто, а может – двести или даже триста! Это была синица-гигант, синица-исполин, синица-гулливер! Ой-ей-ёй!

-  Ой-ей-ёй! – вскрикнул я ещё раз в тот момент, когда понял, что стая сменила траекторию, и столкновение с невероятной птицей стало неизбежным.

Я замахал крыльями и хотел повернуть обратно, но соседи по образовавшемуся клину, напоминающему солидных размеров треугольный подсолнух, плотно прижались ко мне, не позволив вырваться наружу.

Секунда, другая, и по моей морде захлестали преогромные жёлто-чёрные ветки. Мы словно штопор пробивались через них, пока не показались первые более-менее широкие “просветы”. Ствол, из которого росли ветки, равномерно расширялся и расширялся, а затем он закончился, превратившись своим окончанием будто в корень дерева.

-  Ах-ха-ха-ха! - рассмеялся сосед, глядя на мои выпученные глаза. – Это просто перо! Перо большой синицы.

-  Вот это да! – подумал я, оценив размеры несусветного “опахала”. – Значит, под моими лапами вовсе не земля, а кожа большой синицы?! О, дикий ястреб, подавившийся прошлогодним гнездом! Я в перьях огромной синицы!

-  Где это мы сейчас? – не нашёлся я спросить ничего другого, чтобы узнать точнее наше местоположение.

-  Мы в самом тёплом месте! Под перьевым покровом, прямо над огромным пышущим сердцем! Большая синица – это и есть юг для всех синиц. Вон, посмотри по сторонам. Видишь, вокруг все ветки облеплены сидящими на них синицами? Они все тут зимуют.

Глядя на мирно нежащихся птиц, я успокоился. Переночевал и утром ударился в поиски. Стройные ряды братьев и сестёр проносились передо мной словно замершие разбухшие пчёлы. Но её, хоть убей, на этом синицевом конвейере не было. Я снова ночевал, ел ягоды с растущих в старосоломенных гнёздах кустов и снова устремлялся вглубь огромных жёлтых и чёрных перьев, пока на четвёртые сутки всё резко не переменилось. Ещё один мой новый знакомый, с которым мы щебетали чуть ли каждый час, и который подсказывал мне неизвестные пути поисков, попросил передать пару ягод его тайной возлюбленной – снегириной самке. Она обитала между перьев большого снегиря, сидящего на соседнем могучем дереве. Всего-то перелететь, отдать, да и домой.

Я вспорхнул, сжал клювом ягоды покрепче и расправил крылья в полёте над белым-белым полотном тайги. Одному, конечно, намного труднее просачиваться сквозь перья великой птицы, но у меня получилось. Жаль только, что красной подруги на описанном в подробностях пере, растущем из горбинки правого крыла, не оказалось. Я принялся ждать. Странно было то ощущение. Всё кругом красное – один я жёлтый... На меня даже косо поглядывали местные пернатые цвета макового поля. Я старался не поддаваться на провокации. Лишь под вечер прилетела снегурка, взяла ягоды, со страстью проглотила их, да и еле слышным чириканьем начала отчитывать, молвила, что опасно так делать, что её могут увидеть с подарками и жестоко наказать, что один тупоголовый снегирь, ревнивый её поклонник, не дремлет, что растерзает он любого, и нет от него спасения. Однако она строго-настрого запретила мне лететь домой в ночь, потому что промышляют во тьме ястребы да стервятники, молниями срывающиеся со своих гигантских хищных птиц. “Оставайся до утра, - говорит. – Здесь безопаснее”.

Так я и остался. Скукожился, заснул на ветке между любимой товарища и каким-то пухленьким снегирём.

А глубокой ночью… Глубокой ночью что-то пошатнулось, большое перо принялось уходить из-под лапок, и начался хаос, наполненный бьющимися друг о друга крыльями, клакающими клювами и истошным чириканьем.

Огромный снегирь с грохотом свалился с берёзы, не просыпаясь. Он упал прямо на затвердевший таёжный наст.

В тот момент я плохо помнил себя. Дёрнулся лишь в её сторону, схватил подругу клювом за левое крыло и метнулся куда-то вправо, прочь от пронзительного шума.

Мороз ударил в воздушные мешки, на небе показались звёзды, потрясающие северные звёзды на фоне чистого чёрного как бесконечный ворон неба. Отдышавшись на холодном снегу, я увидел её живой и испуганной. Все вокруг чирикали, охали, яростно щебетали. Вдруг все затихли. Это большой снегирь открыл глаза. Поднялся, встряхнулся и полетел обратно на ветку невероятной берёзы. От взмахов его крыльев нас отбросило вместе со снегом далеко в разные стороны. Поднявшись и избавившись от осевшей на перья белой субстанции, мы вернулись на место падения – туда, где остались лишь очертания упавшего гиганта да бездыханно лежащие маленькие снегири. Там был и тот, который сидел возле меня этой ночью…

А дальше… Дальше были похороны. Какие-то неправильные и бессмысленные, да сразу переросшие в поминки на главном пере, где мне рассказали об истинных причинах смерти того парня. Оказалось, что их две. Во-первых, мелкий снегирь был по жизни лентяем и часто чрезвычайно крепко засыпал, не слыша ничего и никого. Разбудить его удавалось с большим трудом, да и то не всегда. Во-вторых, падение большого снегиря - обыденная вещь. Так случается со всеми огромными птицами. С нашим снегирём это происходит даже чаще, чем с остальными пернатыми.

Много поминок ознаменовали тот день. На них всё было одинаково. Выступал снегирь-старейшина, щебетал хвалебные отзывы о павшем. Предлагал съесть с горя забродивших ягод, и снова – отзывы, снова – ягоды, и вдруг слово дали мне. Старейшина: “Ты видел его последним, ты ярче, свежее скажешь нам о нём. После твоих слов мы совершим обряд. Пролетим сто кругов над его могилкой, символизируя их числом век и, соответственно, вечную память о нашем брате, а затем – домой, по своим веткам. Давай, синица, чуть подготовься, да постарайся в рифму говорить. А вам, мои друзья, напомню, что синица эта, откуда-то взявшаяся здесь, у нас, спасла нашу сестру-снегиря. Эта синица – герой! Поэтому он достоин уважения и отзывчивости. Проси, что хочешь! Мы в долгу!

-  Хорошо, - вежливо ответил я. – Но только после моего стиха.

-  Хорошо, твоя воля. Начинай, да покрасноречивее в память о нашем красном друге, теперь лежащем в холодном южном снегу севера.

-  Братья-снегири! Вам о друге вашем ода:

Ода снегирю.

Пусть ты – снегирь,

Пусть краснокожий,

Пускай не жёлт,

Но ты похожий

На нас, на всех,

На куропаток и сапсанов.

Ушёл, ушёл наверх,

Оставив раны!

Когда затянутся они,

Напомнят о тебе нам шрамы.

Напомнят соловей с тоски,

Крест с человеческого храма,

Где ты любил сидеть, наш милый друг,

Тебе мы посвящаем сотый круг!

Помню, что все открыли клювы и ничего не могли чирикнуть. Старейшина махнул крылом, и мы взметнулись вверх. Пролетели ровно сто кругов, бросили печальные взгляды на белый холмик и спикировали врассыпную.

Только невозмутимый старик оставался недолго возле расчувствовавшегося меня.

-  Проси, что хочешь, жёлтый поэт. Ты сказал так проникновенно, как никто другой. Ты спас её. Проси! Проси!

-  Я хочу забрать спасённую с собой, в перья большой синицы. Сестра-снегирь не против. Так нужно. Это всё ради неё.

Старейшина нахмурился.

-  Ладно, я верю тебе. Ты спас её. Бери… Но сюда больше не возвращайся – тебя могут из-за неё растерзать. Однако ещё некоторое время оставайся здесь. Впереди поминки девяти дней и сорока.

Более пяти недель мы ели переспевшие ягоды, горевали, я перечитывал оду, все восхищались. На сороковой день прошли последние поминки. Но в этот раз по своим веткам никто не спешил разбредаться – подряхлевший вожак томно поднялся в воздух и окликнул всех за собой.

Мы прилетели вновь туда, где погиб наш снегирь. Старейшина и ещё двое краснопёрых просеменили к снежному холмику, уже едва различимому из-за прошедших снегопадов, и о, ужас! Они принялись раскапывать могилу. Да-да, именно раскапывать! Горстки снега одна за другой раскидывались в стороны. Снегири работали, не покладая лапок. Сменялись, и с новыми силами брались за дело. Их труд увенчался какой-то странной пробиркой с тёмно-мутной жидкостью, извлечённой откуда-то снизу. Потом я всё узнал. Это была нефть.

Взяв чёрное золото с собой, стая опять полетела к большому снегирю, но не к его уютной середине, коей являлась грудь, усыпанная пушистыми перьями – мы приближались к клюву. Старик ударил по нему своим клювом три раза, и уста огромной птицы распахнулись. Помощники неспешно влили внутрь содержимое пробирки. Клюв тут же захлопнулся.

-  Что это было? – спросил я старейшину, как только делегация вернулась обратно и уселась на ветке.

-  Мы напоили большого снегиря или, точнее сказать, заправили.

-  Зачем?

-  Как зачем? Чувствуешь, как тут тепло, в перьях? Это снегирь даёт тепло. Ты спросишь меня, откуда же он берёт его? Суть такова. Наш гигантский снегирь периодически засыпает и падает, оставляя под собой мёртвых снегирей. Их тушки перегнивают, и получается нефть. Ей мы заправляем наш “дом”. Вода у нас всегда есть – это снег. Есть еда – это кусты ягод, растущие в гнёздах, которые мы соорудили давным-давно, беря с собой каждый год по веточке, по горстке землицы. Брали семена – посадили ягоды. Это и есть наш замечательный юг. Так живут все птицы. Скажу даже больше и громче. У кого-то судьба – стать нефтью. У кого-то - вернуться в летние леса, чтобы стать нефтью как-нибудь потом, но обязательно стать. Это и есть конечный смысл нашей жизни. Причём все мы становимся тяжёлой нефтью марки Urals. А бывает, что к нам прилетают птицы из других стран – они превращаются в лёгкую нефть марки Brent или прочие там WTI-и. От них меньше мазута, а значит - больше тепла. Так что заморские пернатые у нас в почёте.

-  Конечно, - продолжил он, - люди, если бы узнали, позавидовали бы такой быстроте образования нефти, позавидовали бы не имеющему аналогов полураспаду снегирей и прочих крылатых…

-  Что же делать, если люди найдут наш юг?

-  Это вряд ли. Мы же находимся в Хартленде, в сердцевине Евразии. Это самое труднодоступное и защищённое место! Слева - Уральские горы, справа – якутские горы, сзади – сибирские, впереди – Северный ледовитый. А от центра этого четырёхугольника до самого верхнего края – непроходимые снежные холмы и леса. Сюда человеку ещё долго не добраться. С неба же наших огромных птиц и могучих деревьев, растущих в низине, не отличить. Кроны их находятся на той же высоте, что и равнинные, обыкновенные, берёзы. Хартленд – самое надёжное место для зимовки. Он – наша естественная крепость. Ну, засиделся ты совсем… Бери спасённую и лети! Лети, я прикрою тебя! Постараюсь всё объяснить снегирям правильно и по правде…

***

Едва увидев возлюбленную, мой друг затрепетал, бросился к ней словно новороссийский бора. В лихом кружении оба голубка слились где-то в вышине. Ох, как любо-дорого было на них смотреть! Пляшущий танец красного и жёлтого! Запрещающий и предупреждающий огни светофора, который я видел, раз долетев до Наро-Фоминска. А после них всегда зелёный – цвет леса, а значит вечного счастья.

Я недолго в гордом одиночестве наблюдал за влюблёнными. На резвящуюся пару собралось посмотреть невероятное количество синиц. А пташки, ни на что не обращая внимания, всё щебетали, сливаясь в единое целое в воздушном окрыляющем танце... Всё-таки окрылённые дважды птицы очень дорогого стоят!

К вечеру же, с подачи моего товарища, я неожиданно опять стал героем. Счастливый жёлтодруг, как я уже привык его называть, не уставал рассказывать обо мне, о моём подвиге. И тут все восхищались мной. Все синицы узнали обо мне. От радости вкушали они ягоды, чирикали. И под конец всего этого праздника, отчего-то всем своим нутром и внешней помпезностью невыносимо похожего на похороны снегиря, ко мне подлетела она – моя синица. Мой ориентир, моя любовь с первого взмаха крыла.

-  Ничего себе! Да, ты – герой. Прямо принц настоящий. Возьмёшь меня к себе принцессой?

-  Конечно! Конечно!! – радостно всщебетнул я. – Ура! Ура! Ура!

И мы взметнулись вверх, совсем будто влюблённые снегирь с синицей. Словно два всполоха жёлтых огней светофоров. Что ждёт нас впереди? Два красных света или два зелёных? Ой, даже не знаю… Не люблю загадывать. Если подумать, то, скорее всего, два красных – таков светофор… Но я надеюсь на другие светофоры, более старые, которые покажут два зелёных! А вообще, мне всё равно… Главное – мы вместе. Мы будем всю жизнь жить счастливо и умрём в один день.