Алексей Сергеевич Нилогов,
автор проекта «Современная русская философия»
Философия: последний рубеж
От этой болезненной уединённости, из пустыни таких годов испытания ещё далёк путь до той огромной, бьющей через край уверенности, до того здоровья, которое не может обойтись даже без болезни как средства и уловляющего крючка для познания, – до той зрелой свободы духа, которая в одинаковой мере есть и самообладание, и дисциплина сердца и открывает пути ко многим и разнородным мировоззрениям, – до той внутренней просторности и избалованности чрезмерным богатством, которая исключает опасность, что душа может потерять самоё себя на своих собственных путях или влюбиться в них и в опьянении останется сидеть в каком-нибудь уголку, – до того избытка пластических, исцеляющих, восстанавливающих и воспроизводящих сил, который именно и есть показатель великого здоровья, – до того избытка, который даёт свободному уму опасную привилегию жить риском и иметь возможность отдаваться авантюрам – привилегию истинного мастерства, признак свободного ума! Посередине, быть может, лежат долгие годы выздоровления, годы, полные многоцветных, болезненно-волшебных изменений, руководимые упорной волей к здоровью, которая уже часто отваживается рядиться и играть роль настоящего здоровья. Среди этого развития встречается промежуточное состояние, о котором человек, испытавший такую судьбу, позднее не может вспомнить без трогательного чувства: счастье окружает его, подобно бледному, тонкому солнечному свету, он обладает свободой птицы, горизонтом и дерзновением птицы, чем-то третьим, в чём любопытство смешано с нежным презрением. «Свободный ум» – это холодное слово даёт радость в таком состоянии, оно почти греет. Живёшь уже вне оков любви и ненависти, вне «да» и «нет», добровольно близким и добровольно далёким, охотнее всего ускользая, убегая, отлетая, улетая снова прочь, снова вверх; чувствуешь себя избалованным, подобно всякому, кто видел под собой огромное множество вещей, – и становишься антиподом тех, кто заботится о вещах, которые его не касаются. И действительно, свободного ума касаются теперь вещи, – и как много вещей! – которые его уже не заботят…
(«Человеческое, слишком человеческое»)
Выздоровление (от) философии
Несмотря на то, что основным ответом философии, по Ницше, является воля к здоровью, метафора болезни обладает соблазнительной силой, инициирующей удивление на месте практики утешения: неужели ещё существует досуг для недуга? Философия, которая не несёт в себе симптомов болезни, обречена на диагноз здоровья, или комплекс полноценности. Достижение философского оптимума вопреки неподлинному философствованию является панацеей от немотствования, не обременённого планом выражения. Здоровье философии состоит в том, чтобы провоцировать болезнь к максимуму её протекания, имея в запасе минимум лекарства. Философия здоровья означает то, что не существует такого здоровья, для которого бы ни нашлось подходящего противоядия. Панацея от здоровья – это профилактика от калокагатии.
Как известно, спортивный девиз «В здоровом теле – здоровый дух!» – это искажённый перевод афоризма, автором которого является древнеримский поэт Децим Юний Ювенал, профессиональный ритор-декламатор и яркий приверженец стоической морали. При этом смысл, который Ювенал вкладывал в это выражение, на самом деле разительно отличается от того толкования, которое афоризм получил по прошествии веков. В X книге своих «Сатир» среди общих рассуждений о нравственности говорит: «Надо молить, чтобы ум был здравым в теле здоровом»[1]. Стих Ювенала был направлен против одностороннего увлечения телесными упражнениями. Дальше поэт писал: «Бодрого духа проси, что не знает страха пред смертью, что почитает за дар природы предел своей жизни…» Переводчики несколько «переиначили» эту фразу, подразумевая другое известное выражение: «Сила есть – остальное приложится». Ведь вдумываясь в смысл общеизвестной трактовки, можно сделать вывод, что физически здоровый человек по определению обладает прекрасной душой, тогда как Ювенал имел в виду прямо противоположное: хорошо бы, чтобы физические упражнения шли параллельно с нравственным развитием.
Если философия вопрошает о здоровье больше, чем о недуге, значит она ищет ответ там, где заканчивается её компетенция и начинается откровенная графомания в духе страховых обязательств, имея в виду корень слова «страх».
Зло обретает субстанцию в обход добра, обременяя себя балластом безответственности перед аморализмом в духе критики толерантного разума. Субстанциальное зло является границей дарящей добродетели, рискованной по направлению к этическому логицизму, в котором нравственный категорический императив формализован с безнравственным категорическим императивом, выражающим суть дарящей злодетели. Безвозмездное зло – это псевдоним этической бессмысленности.
Настоящий философ не делает различия между философствованием и образом жизни, которые бы он мог спаять в метафизическом апломбе, до такой степени, что не озабочен их тождеством, воспринимая своё дело как стоическую банальность.
Капитализация философии и философизация капитала
Философия – это единственная область человеческого духа, которая не попала в кабалу к капитализму, сохранив себя в преимущественном девственном состоянии. Если символический капитал продолжает приватизировать гуманитарные науки, то в отношении философии он сохраняет «священный нейтралитет», позволяя ей постоянно освобождаться от напластований нефилософского. Вопреки кризисному настроению, синхронному самой истории, философия остаётся той утопией, благодаря которой капитализм осознаёт собственные пределы. Означает ли это, что границами философии является капитализм в любой из своих разновидностей? Безусловно нет, поскольку философия призвана сомневать капитализм до тех пор, пока он не откажется от своей тотальной амбиции быть превентивным средством отчуждения всего против всего.
Вероятность того, что философия окажется последним оплотом некапиталистического, существует в качестве антиутопичной, способной поколебать вопрошание о философизации самого капитала. Метафора о смерти философии так же, как метафора о смерти Бога, обнажила себя в том момент, когда капитал признал своё бессилие перед философией. Следует помнить, что многочисленные попытки философского осмысления капиталистической сущности пали раньше, чем капитал успел отождествить себя с экономикой в духе панмеркантилизма. Если философия по-прежнему остаётся приютом для маргиналий символического капитала, то философия капитализма, как бы парадоксально это ни звучало, готова растворить саму философию в капиталистическом трансцендировании. Преодоление философии, которое бы могло стать проектом для сверхчеловека, инсинуирует к тому, чтобы признать капиталистическое начало единственной человеческой субстанцией, безответственной перед благодатью Бога.
Каковы онтологические условия капиталистического недеяния философии? Какой вопрос философия может задать капитализму, не будучи уличённой в подспудной символической капитализации? Какова роль философии в деле капиталистического отчуждения? Какую роль играет философская манипуляция в символической капитализации самого капитализма? Есть ли будущее у некапиталистической философии, под которой подразумевается философия без интенционального отчуждения, не оставляющей следов для медиума капитала?
Для того чтобы получить риторические ответы на эти риторические вопросы, необходимо установить, в какой мере помехи, затрудняющие мышление, связаны с топосом языка, то есть с капиталистической семиотикой?..
Философия хозяйства и хозяйство философии
Философия хозяйства является асимметричным вопрошанием о капитализме, а именно о капиталистическом бессознательном самой философии хозяйства. Философия как хозяйство, ангажированная философией хозяйства, претендует на то, чтобы ответить за перформативный парадокс философии хозяйства. Если доминантна философия, то хозяйство созерцается в досуге, не облагаемом никаким даром. Если доминантно хозяйство, то философия оказывается служанкой хозяйства, которое хозяйствует не по-философски, а неотчуждаемым способом, не делая различий между производством и потреблением. Философствование как хозяйствование и хозяйствование как философствование отвлекают внимание от того, что подвержено забвению как в философии, так и в хозяйстве.
Философия хозяйства – это хозяйство философии, дискурсирующей общим понятием хозяйства, которое неконвертабельно в обратную сторону, поскольку философия сама себе хозяйство, а хозяйство, дай бог, нет. Философия не начинается там, где заканчивается хозяйство, а хозяйство – там, где заканчивается философия. Философия может философствовать не по-хозяйски, но хозяйство не в состоянии хозяйствовать нефилософски, иначе бы пришлось отказать ему в философии, хозяйствующей вопреки философствованию. Философия – это не хозяйство философии, а философия хозяйства философии. (Капитализация философии хозяйства может оказаться масштабнее философизации капитализма.)
Этюд об антиязыковом мышлении
Антиязыковое мышление – это мышление в ситуации коммуникативного немотствования, при котором внутренняя речь оказывается враждебной языку бытия, не знающему ни беспризорничества, ни доместикации; человек, лишённый анатомического органа языка, несмотря на тавтологию непонимания, растворяет собственное немотствование в паллиативе индивидуального языка, на котором мышление возможно как солипсическая провокация – чем эффективнее непонимание, тем дефективнее интерсолипсизм. Антиязык не называет вещи аутентичными именами, а делает невозможной неаутентичную номинацию вещей в соответствии с принципом «изначального опоздания»; если вещь поименована несобственным способом, то на пути её воязыковления встанет аутентичная преграда контекстуального бытования, провоцирующая к деэвфемизации в расчёте на деэтимологизацию (языковая чувствительность в анатомическом значении сопровождает внутреннюю речь, ощущая слова слизистой рта, однако при ослаблении, связанном с ампутированием языка, утрачивается связь между внешним и внутренним планами выражения: антиязыковой статус внутренней речи означает не двойное немотствование, нередко переходящее в молчаливые толки, а возможность появления антиязыковой чувствительности, для которой потребуется отнюдь не анатомический язык); другими словами, если внутренняя речь на антиязыке отвечает за мутацию новой чувствительности, отстоящей от языка бытия на параллаксном созерцании, то антиязыковая артикуляция свидетельствует в пользу аутентичного отсутствия у вещей акустической редукции, затрудняющей неаутентичную номинацию (слова, обозначающие слова, которые появляются в результате механического словообразования (например, при описке), оставаясь неопределёнными в качестве неологизмов, – казусологизмы). Антиязыковая нужда в антиречевых органах означает то, что техническое восполнение традиционных речевых органов будет свидетельствовать о процессе «“завершённости техники” посредством технизации внутреннего мира человека» в том смысле, в каком понимал её Эрнст Юнгер[2]; антиязыковая ангажированность мышления необходима для того, чтобы противостоять называнию вещей на манер «жаргона подлинности», выдавая соблазн в этимологической ностальгии за аутентичную номинацию (антиязыковая номинация именует вещи таким образом, при котором снимается противоречие между подлинной и неподлинной номинациями, то есть нейтрализуя номинативные амбиции в том, что может быть непосредственно положено в основу номинации (в отличие от неподлинной номинации, при которой признак номинации неутопичен, признак нейтральной номинации обладает субстратным свойством числа, разрабатываемым в риторической теории числа в качестве античисла, то есть того, что конечно в своей бесконечности; нейтральная номинация кладёт в основу этимологизации такой признак, который не зависит как от контекста неупотребления того или иного слова, так и от контекста самой нейтральной номинации, адекватной в том степени, в какой вещь защищена от рецидива подлинной неподлинности; антиязыковое балансирование на грани языка бытия провоцирует к обнулению всех онтологических различий не столько в онтологические тождества, несмотря на антиязыковую игру, сколько в онтологические тавтологии, которые вопреки тождествам не дискурсируют дифференциальным способом); постулирование антиязыка бытия означает патологическое доказательство бытия Бога, которое формулируется следующим образом: «Бог существует в качестве допущения естественного атеизма для собственного несуществования»; схоластическая софистика, или софистическая схоластика, в отношении аутентичного бытовая вещей ставит перед номинацией проблему неаутентичного бытования вещей в редукции к антиязыку: «Какова градация неаутентичности при номинации вещей?»; если вещь наличествует неподлинно, то её номинация может оказаться не менее неподлинной, а в некоторых случаях даже более неподлинной, чем неаутентичная номинация аутентичной вещи (неподлинное бытование вещи определяется не её именем, а той контекстуальной сподручностью, в которой используется не по предопределению); для того чтобы поименовать вещь в аутентичном соответствии, необходимо освободить вещь от её неаутентичного веществования, выявляемого путём отзывчивости вещи на голос бытия: тайна объектизма, или вещизма, подсудна тайне субъектизма, заключающегося в том, что непредопределение субъекта должно быть скалькировано на непредопределение объекта, ставя под вопрос аутентичное веществование бытия в горизонте его аутентичной (де)номинации, а именно – в предетерминации онтологической статусности как преиндетерминированной).
[1] «Orandum est ut sit mens sana in corpore sano» (перевод и ).
[2] Хайдеггер: германский мастер и его время / Пер. с нем. при участии -Цехового; Вступ. Статья . – 2-е изд. – М.: Молодая гвардия, 2005. – 614[10] с.: ил. – (Жизнь замечательных людей: Серия биографий; Выпуск 965). – С. 520
