Семен Киров
Санитарная норма
Этюд на четыре выстрела и два патрона
Действующие лица
Мирон, вохровец, 40 лет.
Олег, вохровец, 20 лет,
а так же зулусы, пальмы и попугаи.
Первый выстрел
Квартира Мирона. Как в казарме пусто, холодно и чисто. Шкаф как шкаф. Стол как стол. Ни коврика, ни сувенира, ни брошенной газетки на диване. Да и стены какие-то хлипкие, ненадежные, а в щели сквозит. Олег и Мирон сидят за столом друг против друга, расстелили чистые тряпицы и разбирают каждый свой револьвер. Мирон раскладывает детали медленно и методично. Олег, глядя на Мирона, стареется делать так же. На столе стоит непочатая бутылка водки, стаканы, закуска. Тут же коробка с патронами.
Мирон (замечая любопытство Олега, насмешливо). Ты же вроде служил?
Олег. Угу. Только там таких игрушек не было. Калаш и вся радость. Собирали, разбирали, а стреляли всего раза два. Я чаще на плацу бордюры красил. И эту еще - трибуну.
Мирон. Художник что ли?
Олег (хихикает). Вроде того.
Мирон. Повезло вам. (С иронией.) Когда я служил, было веселее. (Берет у Олега разобранный револьвер, проверяет.) Ну и загадил ты свое орудие труда. Смотри, как надо. (Ловко прочищает ствол, Олег, высунув кончик языка, наблюдает.) На, попробуй сам.
Олег (чистит). Мужики говорят, ты раньше снайпером был?
Мирон. Был. И что?
Олег (робко). А в людей стрелял?
Мирон. И ты туда же. (Усмехается.) Стрелял, стрелял. И даже попадал.
Олег. И сколько… ну… это… подстрелил?
Мирон. Сколько хлопнул? Двадцать. Может больше. Но двадцать точно.
Олег. И как оно?
Мирон. Чего?
Олег. Когда в человека стреляешь?
Мирон. Нормально. Как на полигоне. А вообще не помню.
Олег. А когда в тебя стреляют? Короче, как оно, на войне?
Мирон разложил перед собой детальки, как солдатиков на игрушечном плацу. «Красота», - думает Мирон, берет бутылку, взбалтывает, наблюдает, как в водке бегут пузырьки.
Мирон. На войне страшно. И скучно. Вот… И от страха, да от скуки все время жрать хочется. И еще карамелек, вроде дюшеса. Долгоиграющих. А, да ты не знаешь. Короче, сладкого хотелось. А какие там к лешему кармельки. (Открывает бутылку, берет стакан, задумчиво разглядывает его на свет.) Дай-ка полотенце, рядом с тобой лежит.
Мирон тщательно протирает сначала один стакан, потом другой. Олег заканчивает чистить оружие, ждет Мирона.
Олег (теряя терпение). Чистые уже.
Мирон. Чего?
Олег. Стаканы, говорю, чистые уже. Аж светятся.
Мирон. А… Не люблю замызганное стекло. Вот возьмем стакан к примеру. Предмет совершенный, с какой стороны не посмотри. Говорят, его специально придумали. Чтоб красиво. И удобно. А к нему всякая слякоть, пятна разные так и липнут. Или вот окно. Утром встанешь, в окно посмотришь и мутарно так становиться. Смотреть там за окном конечно не на что, всегда одно и тоже, люди скучные ходят, собаки, кусты пыльные. А если еще и грязь на стекле, совсем дерьмовая картина выходит. (Разливает водку.) И что интересно. Стоит один раз дать себе слабину, посуду не протереть, или окно к Пасхе не помыть и чувствуешь себя виноватым. Чего казалось бы маяться? Один ведь живу. Никто не проверит. А только на душе как-то не хорошо. У тебя такого не бывает?
Олег. Не-а. Я посуду не мою. Мать моет. (Поднимает стакан всей пятерней, перехватывает за донышко и за верхний край, разглядывает). Глянь, Мирон, какие пальчики. Мечта криминалиста. Клево, да?
Мирон. Чего? Клево… Слова-то какие. А мы говорили – зыко. (Чокается своим стаканом о стакан Олега.) Ну, с почином. (Закусывает). Ты в вохру зачем пошел?
Олег (выпивает, морщится). В институт не поступил, вот и пошел. Надо же где-то работать. А тут зарплата ничего так, обмундирование, выезды. Короче, весело. И главное мать пилить перестала. Я как из армии пришел, она в меня зубами вцепилась. Дай денег, да дай денег. Кую я их что ли? Про институт вообще слышать не хотела. Ладно, батя поддержал. А я, блин, срезался.
Мирон. Чего так?
Олег. Не повезло.
Мирон. Куда хоть поступал?
Олег. Какая теперь разница.
Мирон (с иронией). Ничего, сделаешь карьеру по охранной части. Женишься, дачку построишь, машину купишь. И все будет в шоколаде. Мать будет довольна.
Олег (кисло). Странная она, мать. У нас в семье никто в институтах не учился. Вообще. Ни дядья, ни тетки. У бати восемь классов. У мамани вроде тоже. Радоваться должна - ее сын хочет получить высшее образование. Диплом и все такое. Так ведь? А она зудит: на кой тебе это надо? Плешь себе заработаешь, да почечуй. Мирон, а что такое почечуй?
Мирон (смеется). А ты у мамы и спроси. Мудрая женщина, ей Богу.
Олег. Чего ты ржешь? Да ну вас.
Олег мрачно жует конфеты. Мирон ласково собирает револьвер.
Мирон. Слыхал? Хотят оружие у нас забрать. А взамен дадут дубинки с электрошокером.
Олег. Правда? И когда?
Мирон. На днях. Я эту дуру у начальника видел. Палка - ни палка. Никакого вида, один треск. Короче, несолидная вещь, некрасивая. Толи дело револьвер. (Прокручивает пустой барабан, щелкает бойком, целует) А? Красавец.
Олег (с аппетитом переключается на бутерброды). Да. Жалко, если волыну заберут. С кобурой круче.
Мирон (снисходительно). У тебя браться, сестры есть?
Олег. Не-а. А чего?
Мирон. Так. А ты силен. И как в тебя конфеты с колбасой лезут?
Олег (с набитым ртом). А я всегда так – сначала сладкого хочется, потом соленого, а потом опять сладкого.
Мирон берет из коробки патрон, заряжает в барабан, прокручивает, наводит на Олега. Олег робко улыбается, отводит дуло револьвера в сторону.
Ты это… убери.
Вдруг где-то начинают бить тамтамы, тихо-тихо, далеко-далеко, истошно кричит попугай. Олег вздрагивает, прислушивается, не может понять – слышится ему или на самом деле кто-то стучит по тугой коже африканских антилоп. А Мирон слышит или нет – непонятно. Он подносит револьвер к виску. Раздается сухой щелчок. Мирон кладет револьвер на стол. И снова тихо.
Второй выстрел
Мирон (поднимая глаза на Олега). Чего пялишься? Смотри не подавись.
Олег (дожевывая). Я думал, ты шутишь или подкалываешь. (Берет револьвер Мирона, проверяет патрон в барабане.) Он же боевой…
Мирон. Что ж мне так не везет? Странно. (Плеснул себе немного в стакан, выпил.) Который раз этот чертов барабан кручу и все вхолостую. Видать не хотят меня - ни там, ни там. (Показывает пальцем сначала вверх, потом вниз.) Ну что, что? Знаю я, что у тебя на уме. Думаешь, чего он дурак мается, зарядил бы полный барабан и дело с концом. Гарантия сто процентов. Это конечно можно, полный барабан. Только скучно как-то. Да и грех. Не то что бы я сильно верующий, а вдруг Он есть. Не хочется старика обижать. А так… (Берет револьвер и снова прокручивает барабан.) Вроде как лотерея, игра. Повезет-неповезет. Божий промысел. Не снесло башку, значит нужно жить. Хочешь, не хочешь, а нужно. А уж если мозги наружу, то все. Значит, в небесной канцелярии тебе обходной лист выдали.
Олег. Ты это все зачем? Случилось что?
Пауза. Опять стучат тамтамы, все сильнее и все явственней. В сумерках появляются всполохи костров, тянет дымом. Может на улице кто-то жжет мусор…
Мирон (хитро смотрит на Олега). Ты марки в детстве собирал?
Олег. Нет. На кой?
Мирон. Салага, ты даже не понимаешь, что это такое – собирать марки. Когда я был пацаном, это было… Подожди, я тебе покажу. (Встает, роется в шкафу). В наше время все что-нибудь собирали – марки, значки, этикетки от спичек. Девчонки – календарики, еще какую-то муру. И все менялись, на перемене, на уроках. Учителя аж сатанели. Да это ладно. Я как-то в парте конверт с марками оставил, а кто-то его на перемене спер. Знаешь, как обидно было? До слез. До сих пор думаю, кто же был этот гад, который марки увел? Узнал бы, убил. (Достает альбом с марками). Во! Нашел. (Бережно открывает и отдает в руки Олега). Ты посмотри.
Олег озадаченно присматривается к лампочке под потолком – она мигает и комната погружается в таинственный полумрак. Из шкафа, из-под кровати, из-за хлипких стен появляются зулусы, пальмы и попугаи. Гордо поднятые головы охотников украшают перья, тела - шкуры леопардов. Они притаились, замерли в ожидании и внимательно прислушиваются к разговору. Попугаи в нетерпении пытаются подать голос, но зулусы грозно посматривают на них и боевой раскрас на лицах африканских охотников пугает суетливых птиц.
Олег (вежливо). Ничего так.
Мирон. Ничего – это ничего. А это… - красиво. Смотри, как манит. Кажись какая-то бумажка, маленькая совсем, а красотища какая. А нарисовано как? А? Каждый зверь как живой. А краски, краски какие! В жизни таких и в помине нет. А страны… Ты страны посмотри – республика Бурунди, республика Тонголези, Гренада, Зимбабве, или вот - Сент-Томе и Принсипе. Звучит-то как, а? Прин-си-пе. Вкусно то как? Черт его знает, где эти страны, а как манит. А?
Олег. Так это ясное дело где-то в Африке, в джунглях.
Один из зулусов подходит к столу и подает карту Африки. Олег и Мирон расстилают ее на столе, и водят пальцами по старой потрепанной карте, ищут далекие страны. Пальмы и попугаи тоже подтягиваются и, толкая друг друга, заглядывают через плечи Олега и Мирона в карту. Им хочется подсказать, но они не решаются.
Мирон. Я когда пацаном был, все карманные деньги на марки тратил. Сначала в киоске Союзпечати покупал. А потом нашел на рынке мужиков – филателистов. Вот у них марки были… закачаешься. Листал их альбомы, выбирал, а внутри все тряслось от восторга. И от отчаянья. Купить то мог одну, две серии, а сколько еще оставалось. Боялся - вдруг кто перехватит до следующего воскресения, когда дядьки снова придут на рынок. Но они меня быстро запомнили, стали мне марки откладывать. Тут-то и появились у меня в альбоме Зимбабве, Бурунди, Принсипе… Я даже карту Африки купил. И спер у отца фонарик, красный такой, пластмассовый. Батарейки в них еще такие были, большие, плоские. А, да где тебе помнить. Короче, по ночам, под одеялом я карту разворачивал и часами рассматривал. Может и не часами, может мне так казалось…
Пальма извлекает из потайного кармана фонарик и подает Олегу. Он снова склоняется над картой. Зулусы оставляют Мирона и Олега, выбирают в комнате место посвободнее, разводят костер и устраиваются вокруг него. Пальмы раскидывают над ними свои ветви, попугаи устроились подремать и в полусне вскрикивают. Мирон присаживается у костра. Зулусы что-то напевают и тихо бьют в барабаны.
Бывало, лежу ночью и представляю – вокруг меня джунгли, на тысячи километров. Может быть это Принсипе. Или Бурунди. Это когда как. Джунгли карт не признают. Они как море, без границ. Ночь накрывает меня, а тьма такая густая, что руку протяни, а пальцев не видно. И я пробираюсь по этой тьме, тяжело, устало. Жесткие листья хлещут меня по коже, до боли, до тупого раздражения. Воды чуть не по колено, ботинки чавкают, рубашка - хоть выжимай и жарко как в аду. Пот течет по лицу, глаза болят, во рту солоно. Останавливаюсь, пью из фляжки. Совсем рядом, за темными влажными стволами кто-то крадется. Я не двигаюсь, только слушаю. Легкие шаги, ни ветка, ни листик не шелохнутся. Может быть это пантера, черная и красивая как ночь, а глаза у нее желтые как сапфиры, наглые, безразличные. А может это дикари. (Зулусы недовольно косятся на Мирона.) Зулусы. Самые лучшие охотники во всей Африке, опасный народ. Но я их не боюсь. Они мои друзья. Кто бы там ни был, он уходит. Так же тихо, как и появился. Я устал. Я валюсь с ног. Я не спал несколько дней в поисках затерянного города. Он где-то рядом, он манит… Но не пришло еще время открыть его тайны. А пока мучительно хочется спать, здесь, сейчас, посреди сырой и опасной темноты. И вдруг я чувствую запах жилья - пахнет дымом, жареным мясом и похлебкой из маиса. Джунгли выпускают меня из своих ревнивых объятий. Свет большого костра выхватывает мою фигуру из тени деревьев. В хижинах из глины и пальмовых листьев давно спят женщины и дети. Лишь старики и охотники сидят у огня. Они приветствуют меня, как старого друга. На мне шляпа… как у мужика в кино? У американца? Скажи.
Олег. Индиана Джонс что ли?
Мирон. Во, он самый. На плечи давит рюкзак, револьверы висят на поясе…
Олег (с иронией). Ну, револьверы на поясе у тебя и сейчас есть. Один.
Мирон (встает). Дай. (Отбирает альбом у Олега, скручивает карту). Так бы и сказал, что тебе не интересно. Чего смеяться…
Олег. Извини. Я не смеюсь. А как пахнет похлебка из маиса?
Мирон. Вкусно.
Олег. Ты бы взял бы и поехал туда. В Принсипе или куда там. Сейчас это не проблема.
Мирон. Так просто? Взял и поехал?
Зулусы, пальмы и попугаи в крайнем удивлении слушают Олега, забыв про костер и тамтамы.
Олег. А чего сложного. Загранпаспорт сделал, деньги собрал, путевку купил, прививку от малярии поставил и поехал.
Мирон. Прививку, говоришь?
Олег. Ага.
Мирон. А если там все не так.
Олег. Так проверь.
Мирон. Нет, не могу.
Олег. Да почему?!
Мирон. По кочану. Ничего ты, сопляк, не понял.
Мирон садится к костру, печалится. Зулусы, пальмы и попугаи понимающе молчат. Отсветы огня гуляют по всей квартире. Пауза.
Олег. Зря ты… Я, как денег нормально заработаю, обязательно поеду. Куда-нибудь на море, под пальмы.
Мирон. На самом деле, там, в джунглях ничем ни лучше, чем здесь. Африканцы также как мы изо дня в день пялятся на свои пальмы, на своих попугаев и зебр, и тошно им от этой красоты. Везде, брат, скучно.
Зулусы вздыхают, и согласно кивают головами, украшенными перьями.
Олег. Так это тебе скучно, а кому-то может весело.
Мирон. Может и так. Наливай.
Олег (разливает, попугай услужливо подносит стакан Мирону). Чего ты заладил – скучно да скучно. Как будто придумать ничего нельзя. Ты бы женился что ли.
Мирон (усмехается). Тоже мне, нашел выход. Умник. (Выпивает.) Когда-то давно была у меня девчонка. Сказка, а не девчонка. И звали ее по тем временам необычно – Анжела. Ангел, иначе говоря. Это тебе не какая-нибудь Валя-Галя… Только на ангела она совсем не походила – рыжая, смешливая. А тогда совсем зеленым был, у меня даже усы еще не росли. И с девченками я не дружил. А тут она появилась в нашем дворе. И все во мне ходуном заходила, как будто редкую серию марок увидел. Только сильнее. На мое счастье тогда в кино индийский фильм крутили - «Танцор диско». Слыхал? (Напевает.) Аяму диско денце…
Пальмы тут же откуда-то достают старый касетник «Ритм» и торопливо включают. Голос индийского певца заводит знакомую мелодию и тут же давиться. Пальмы озадаченно собираются вокруг магнитофона.
Олег. Пленку зажевало.
Мирон (забирает магнитофон, поправляет пленку и снова включает, музыка теперь звучит чисто и гулко, как в кинотеатре). Я на это кино раза три бегал, а потом решил пригласить Анжелу. Деньги насобирал - на мороженое, на молочный коктейль в буфете, наменял пятнашек для игровых автоматов. Их тогда только два было – тир и «Морской бой». Короче, полный набор похода в кино. А все для чего? Я ее хотел во время сеанса поцеловать или хотя бы за руку взять. Накануне сто раз в голове прокрутил – я так, а она так… В моих мечтах все красиво получалось, складно.
Олег. И чего? Успешно?
Мирон. Да как сказать… Я же кино наизусть знал. Ну, что там за чем идет. И с самого начала уговаривал себя – вот после этой песни или вот после той драки беру ее за руку. Кино шло себе и шло, а сидел как деревянный. Не мог руки поднять, аж пальцы свело. И ладони так вспотели, что на джинсах пятнам мокрые остались.
Ладони Мирона неподвижно лежат на коленях, пальцы сжаты, и никакими силами их не разомкнуть. Музыка звучит, актеры бормочут свой текст. Пальмы и попугаи тем временем не могут удержаться, подражают индийским танцорам. Где ж им знать, что таким танцам индусы учатся полжизни. Пальмы стараются, но выходит у них очень уж неуклюже. В конце концов они же пальмы, а не танцоры. Олег, глядя на них, хохочет. Пальмы выключают магнитофон и обиженно удаляются. Зулусы и попугаи исчезают следом, забрав с собой костер. От джунглей не остается и следа. Лишь дым оседает в темных углах квартиры.
Олег (смущенно). А что было потом?
Мирон. Потом Анжела вышла замуж. Пока я в окопах сидел. Вот такое индийское кино.
Олег. Мда… История… А мать с отцом у тебе где?
Мирон. Один я. Отец умер, когда я еще пацаном был. А мать недавно.
Олег. А родня?
Мирон. Есть, конечно. Да ну их. Скучно с ними. Каждый раз как свидимся, рассказывают одно и тоже, да еще не по разу. Не помнят что ли? Или жизнь такая, что рассказать нечего. Посадили картошку, окучили картошку, пора копать картошку… И так каждый год.
Олег. Может тебе собаку завести?
Мирон (убирает в шкаф альбом, магнитофон, фонарик и карту). Я думал про собаку. Даже на выставку ходил, смотрел, выбирал. Только вдруг я сдохну, а она одна останется. Собаки они ведь долго живут. Каково ей одной будет? Тоскливо ведь. Жалко ее.
Олег. Елки-моталки! Да с чего бы тебе сдыхать? В сорок то лет? Если со здоровьем нормально, до пенсии точно дотянешь.
Мирон (садиться за стол). Потянуть, конечно, можно. Только зачем? Это ж еще двадцать лет, как минимум. (Достает сотовый, считает). Семь тысяч триста пять дней получается, если с високосными. Это ж семь тысяч раз утром встать, семь тысяч раз побриться… (Разливает водку по стаканам). За пальмы! Чтобы они тебя дождались.
Пальмы на всякий случай выглядывают из своих тайных укрытий – не позовут ли. Но Мирон выпивает, со стуком ставит стакан, подносит револьвер к виску. Олег опускает голову и закрывает ладонями уши. Пальмы прячутся. Мирон с насмешкой разглядывает Олега, медлит, но спускает курок. Раздается щелчок. Олег вздрагивает. Мирон вскакивает и ходит по комнате.
Третий выстрел
Олег быстро пьет, собирает свой револьвер, но пальцы плохо слушаются его.
Олег. Хватит с меня. Мирон, я домой пойду, ладно?
Мирон. Что? Раскис?
Олег. Ничего я не раскис. Тебе хорошо. У тебя тут джунгли, зулусы. А мне нафиг все это нужно? (Встает, кладет револьвер в кобуру.) Ну, я пошел.
Мирон (садиться за стол, отворачивается). Иди.
Олег доходит до двери, стоит на выходе. Пауза.
Олег (возвращается, садиться за стол). Ну, наливай что ли.
Мирон (разливает). Ел бы колбасу, а то заветрила.
Олег. Не хочу.
Мирон. Тогда конфеты. Вон, еще не все съел?
Олег. Чего ты в самом деле. Маленький я что ли. (Протягивает руку к коробкес патронами) Слушай, а давай я патроны заберу, а?
Мирон (накрывает коробку ладонью). Пьем что ли?
Олег. Пьем. За что?
Мирон. За Африку.
Олег. Вообще?
Мирон. Вообще.
Олег. Идет.
Выпивают.
Мирон (разглядывает стакан). А, черт с тобой. (Закрывает стакан полотенцем.) Ты на новом кладбище бывал?
Олег (нервно). Слушай! Сколько можно? Давай тему сменим.
Мирон. Подожди. Послушай. Там недалеко от главной аллеи, справа, квартал есть. Бурьяном весь зарос, а вместо памятников палки торчат, с номерами.
Олег. И что? Там бродяг хоронят.
Мирон (улыбается). Ишь ты как сказал, с презрением. Думаешь, тебя по-другому закопают?
Олег. Всяко.
Мирон. А вот и нет. Это пока мы поверху бегаем - мы разные, кто почище, кто пожирнее, кто весело живет, а кто скучно. Вроде меня. А как время придет, зарывают всех одинаково, два метра земли сверху и все. Санитарная норма. Порядок такой. Слыхал?
Олег. Нет. Ты это куда клонишь?
Мирон. А я вот думаю, чего маяться? Если один черт – два метра и санитарная норма. Дал нам Бог мужикам три раза по семь тысяч дней. Статистика такая… А я не смог и этим распорядиться. Не вышло у меня. Жалко конечно, но не вышло. Так что, какая теперь разница - семь тысяч туда, семь тысяч сюда…
Олег бросается через стол и хватает револьвер Мирона, но тот успевает его перехватить. Они борются, выкручивая друг другу руки. Мирон вырывается и наставляет револьвер на Олега.
Мирон. А ну сядь! Или хочешь на себе проверить – везучий ты или нет!?
Олег (замирает на своем месте, жалобно). Не надо.
Мирон поднимает полотенце, а там вместо стакана оказывается шляпа Индианы Джонса. Он надевает шляпу и лихо сдвигает на затылок.
Мирон. Не напрягайся, Олежка. Я все равно уже не живой. Человек живет, пока хочет чего-нибудь. А я только мучаюсь. Каждый день с утра мучаюсь. Просыпаюсь и спрашиваю себя – чего я хочу? И сколько башку не ломаю, придумать не могу. Не хочется ничего. Совсем. (Улыбается.) Я когда малой был, думал, поживу, узнаю, открою тайну, которую все взрослые прячут от детей. Самое главное, ради чего все это? Зачем эта жизнь? Вот уже сорок лет живу, и представляешь – не узнал. Оказалось, нет никакой тайны и открывать нечего. Одна скука…
Пауза.
А Бог все-таки не дурак. Самое лучшее, что он для нас придумал - это смерть. Это брат красиво. (Кладет руку на грудь, прислушивается к себе). От этого опять здесь дрожит все, волнуется. Как будто я марки покупаю. Все самые лучшие, оптом. Понял? (Мирон прокручивает барабан.) Ну, прощай что ли. Отмаялся.
Олег (шепотом). Не надо.
Тамтамы снова где-то стучат, негромко, тревожно, и замолкают. Мирон быстро подносит револьвер к виску. На этот раз раздается выстрел, и Мирон падает замертво на стол. Зулусы в своих укрытиях затягивают старый добрый негритянский госпел. Хотя откуда бы им его знать. Пальмы и попугаи тоскуют и плачут. На плечи Мирона как хлопья снега падают разноцветные перышки невиданных тропических птиц.
Четвертый выстрел
Олег переводит дух, встает, снимает со спинки стула китель Мирона и накрывает голову и плечи убитого, садиться, выливает в своей стакан остатки водки. Хочет поставить бутылку на стол. Рука замирает.
Олег. Не. Плохая примета.
Делает движение, что бы поставить бутылку на пол. Снова замирает. Смотрит на Мирона.
Не. Все равно плохая.
Ставит бутылку на пол под стол. Сидит, вертит стакан в руке. Достает мобильник, считает.
Допустим, мне еще жить сорок лет. Это четырнадцать тысяч шестьсот десять дней. Если с високосными. И чего, и все что ли?
Вскакивает, ходит по комнате.
Ну, Мирон, ну как же так!… Семь тысяч! Это же, это же…. Елки-моталки, это же я! Вот он я, от роддома до сегодняшнего дня. В садик ходил, в школу, к деду в деревню ездил, в армии служил. Чего же еще? В институт экзамен завалил. Еще… (Останавливается, печально.) А может ты и прав. Двадцать лет прошло, а вспомнить нечего. (Ходит.) Ну не собирал я эти чертовы марки! Ну, прости, Мирон, прости! Я банки пивные собирал. Пока батя их во вторсырье не сдал. Ну, похмелиться ему надо было. Понятное дело. А я совсем не обиделся. Банки… Это ерунда… Их вон, в каждой урне полно…
Снова стучать тамтамы. Они отбивают боевой ритм, от которого мурашки бегут по телу. Олег подходит к шкафу, достает альбом с марками, бормочет.
Далось тебе это Бурунди и Принсипе. Это может и не в Африке вовсе.
Из шкафа снова пытается выбраться пальма. Олег заталкивает ее обратно. Борются.
Да иди ты. Чего вы привязались...
Олег садиться на пол, листает альбом. Слезы лезут у него из глаз настырно, щедро и солоно, а он их не пускает, трет глаза. Пальмы и попугаи все-таки выбираются из своих укрытий, пристраиваются за спиной у Олега и тоже смотрят марки. Олег словно и не видит их, склоняет голову все ниже и ниже, пока не замечает револьвер Мирона. Он лежит на полу около стола. Олег откладывает альбом с марками, встает, осторожно, носком ботика вытаскивает оружие на середину комнаты, стоит над ним. Потом подходит к столу, выпивает остатки водки, берет патрон из коробки, встает на колени пред револьвером, вставляет патрон. Тамтамы стучат тихо, но настойчиво. Зулусы застыли в ожидании. Олег поднимает револьвер, опускает..
Отче наш, сущий на небесах. Да святиться имя Твое, да будет царствие Твое как на небе, так и на земле. Хлеб насущный дай нам на каждый день. Блин, как там дальше? Избавь нас от лукавого. Короче, аминь.
Смотрит вверх.
Отче, извини. Это не считается. Я только попробую.
Олег прокручивает барабан и, зажмурившись, подносит к виску. Раздается оглушительный выстрел. Становиться темно и тихо. Темно как в джунглях дождливой ночью, и тихо как в деревенской избе зимой. В русской избе конечно, в Бурунди и Принсипе зимы не бывает.
Из сводки происшествий городского УВД
Вызов поступил в 23.15. Наряд милиции, прибывший по адресу, обнаружил в квартире тела двух мужчин 1969 и 1989 годов рождения с огнестрельными ранениями в области головы. Предварительная причина смерти: неосторожное обращение с оружием. По факту гибели сотрудников вневедомственной охраны проводиться служебная проверка.
Конец.
2009г.
