Землячка

©

Анатолий Щепкин

Землячка

Рассказ

Билеты на отходящий автобус были уже все проданы. Ожидая отправления следующего рейса, я сел в свободное напротив кассы кресло. Рядом села бабушка лет восьмидесяти. Ее выцветшие, но добрые глаза постоянно слезились. Она вытирала их красной тря­пицей, которую доставала из внутреннего кармана плюшевого паль­то, а иногда, видимо, забывшись, концами белой ситцевой косынки, торчащими из-под пухового платка. И тут же спохватывалась. Ощу­пывала повлажневшую от слез косынку, снимала ее и, покачивая головой, печально смотрела на влажные круги, тихо приговаривая:

- Батюшки мои, она же у меня ни разу не одеванная! Пока добе­русь до их дома, я всю ее замызгаю.

И, посидев в раздумьи, наклонялась над косынкой, дула на влаж­ные места, стараясь своим дыханием высушить их. А потом, при­коснувшись к ним губами или щекой, успокаивалась и покрывала вновь голову.

На ее коленях в большой самодельной сетке, завязанной узлом, лежал внушительный сверток. Концы сетки бабушка держала одной рукой и бережно прижимала к груди. Это, конечно, были гостинцы. Несомненно, подарки были ей очень дороги, видимо, она приготови­ла их лично и сама везла родственникам.

Иногда бабушка проводила по свертку рукой, нащупывала там что-то и, закрыв от удовольствия глаза, удовлетворенно покачива­ла головой, счастливо улыбаясь. И тогда из ее повлажневших глаз выступали крупные слезы и медленно ползли по щекам, изрытым глубокими бороздками морщин, заполняли их и выдавали себя, поблескивая в ярких лучах весеннего солнца.

Бабушка кого-то ждала. Она осмотрела пассажиров в зале ожи­дания и, не найдя знакомых, стала внимательно вглядываться во всех входивших в зал с перрона. Особенно, когда дверь открыва­лась с резким, въедливо визжащим скрипом. Бабушка в это время настораживалась, выпрямлялась, как бы замирала в тоскливом ожидании...

И только после того, как дверь закрывалась, каким-то материн­ским чутьем определяла, что это не он, встречавший, расслабля­лась, вспыхнувшие огоньки ее глаз угасали. Она опускала голову, увядала. Потом нехотя, как бы для уточнения, осматривала вошед­шего. И тут же отворачивалась. Глаза опять начинали блуждать по залу ожидания, уже в который раз, бесцельно осматривая все тех же пассажиров.

Заметив мой взгляд, она повернулась и улыбнулась мне. Может, оттого, что ей не с кем было разделить свое одиночество, она охотно стала разговаривать. И рассказала удивительные приключения из своей прошедшей жизни, и только что случившиеся в этой поездке. Мягким, певучим голосом полилась из ее уст простая деревенская •• речь, слова которой она иногда заканчивала буквой «и».

- Я на гироплане сюда прилетела, то бишь в самолете, он вон там, за тем заборчиком, опустилси, — показала она рукой в сторону поса­дочной площадки. - Признаюсь, первый раз в жизни летела. Страш­но было. Что ты! Выше облаков поднялси! Да-а. И водителю страшно было. Ну, тому, который за рулем сидел. Летчик он называется, а по-ихнему — командир. А какой же он командир? Что я, не знаю, что ли, какие бывают командиры? Чай, у меня квартировался один такой в сорок третьем году... Идет, бывало, по улице — стройный, подтянутый, а ему солдаты еще издали кричат: «Здравия желаю, то­варищ командир!» И честь отдают, руку к козырьку фуражки при­кладывают... Оре-ел, что ты, при виде его бабы ахали! И этот — тоже хороший малый. Костюмчик на нем одет темно-синий. По рукавам пиджака и воротничку желтенькие полосочки пришиты, а еще крес­тики и листочки разные нацеплены. Я думаю, чтоб красивее было. Мой правнучек Алексей, тоже любит разные безделушки навеши­вать. Он меня, негодник, вдрызг замучил: то значок ему приколи, то ерундовину какую принесет, пришей. И чтоб все на них было напи­сано на чужом языке. Иностранщину любит он, окаянный. А у меня глаза стали совсем никудышные.

Бабушка шмыгнула носом, глаза ее наполнились слезами. Она опять достала тряпицу, вытерла слезы, поправила узелок и стрях­нула с пальто крошки. Я одобрительно кивнул ей. Это еще больше расположило ее ко мне и она разговорилась.

- Ладный мужик, этот летчик. В нашей деревне таких молодцов не осталось. Все разъехались кто куда: одни на железной дороге при­строились - там у них льготы, другие на производства в город пода­лись. Что поделаешь, если там больше платят и работать легче. Как же, здоровый мужик отработает в тепле и под крышей восемь часов и гоняет потом «козла» в тенечке, а то, говорят, не ляжет спать, пока все газеты не перечитает да телевизор не просмотрит. А что им остается делать-то? Не-ет, у нас в деревне от зари до зари работать надо. Не то что в городе. У них там одна забота: путевку на курорт отхло­потать, дачу дешевле построить, квартиру с балконом получить да деньги на машину с родителей вытрусить.

Да, была я в этих городских квартирах. Не понравились они мне. Нет. Так они вроде бы и ничего: высокие, светлые, окна широкие, жить, конечно, можно, но уж очень для стариков неудобные — печей в них нет русских. Погреться негде.

И мой покойный муж Филипп Петрович тоже, бывало, говари­вал: «Да как же! В городе жить, еще чего не хватало! Дома там ка­менные, холодные, сырые. И есть нечего. Захочешь летом поутру окрошки поесть, а ее приготовить не из чего. Вот выйду я тогда на балкон, облокочусь на перила и буду на жену сверху смотреть, как она на рынок за пучком лука пойдет. И неизвестно еще, принесет она мне его хотя бы к обеду».

У нас в деревне все свое. Переступил порог и рви, что хочешь и сколько хочешь. И никто тебе лишнего слова не скажет: можешь петь хоть до утра во все горло и плясать до упаду, хоть ноги отбей. А в городе...

Господи, мой внук Ванятка за билеты на этот гироплан сумасшед­шие деньги отвалил. Если бы я знала об этом раньше, я бы сама сюда на попутных машинах как-нибудь добралась. Раньше моя родствен­ница в Киев пешком ходила. А сейчас, пожалуйста — машина на ма­шине. Вышел на болыпак, руку поднял, троячок шоферу показал и езжай. А если пол-литра ему посулишь, так он за нее тебя до места довезет. Страсть какая - бензин казенный...

Ну, вот, значит, так. Когда мы все в самолет сели, входит и он, наш летчик. Сурьезный такой идет. Без улыбки. Что ты! А сзади за ним двое не отстают. Идут, вназерку на всех смотрят. Кто такие, ду­маю? Первый, это понятно, летчик наш. За руль сядет. А эти двое зачем? Непонятно. Зашел он, значит, в каморку. Ну, комнатушка та­кая небольшая. А эти двое - за ним следом. Может, товарищи его? Думаю, побалакают с ним и уйдут.

Ну вот, села я удобнее, вещички рассовала, и все - мне лететь надо, а они не уходят. А что, думаю, если это бандиты в их одежду переоделись. В летчиковскую. Чтоб никто не дозналси. А у самих, небось, ливорверы в карманах наизготове. Как у тех, у Овечкиных. Чуть что или сопротивляться кто будет - сразу к виску приставят. А наш летчик, чую, лететь с бандюгами не хочет, и шабаш. Тут уж и девчушка какая-то с каморки выскочила. Тоже в их одежде. Видно, заодно была с теми переодетыми. И она летчика, чтоб он от земли оторвалси и в небо поднялси, хвалить при всех стала. Да-а.

Уж она его хвалила, хвалила. Батюшки мои! Командир, говорит, это наш. По имени отчеству его величает. И как он высоко летать умеет, рассказывает. Господи!

Ну, а он вроде бы немножко вспопашилси, приободрилси так, с места стронулси и поехал по каменным плитам, а вверх - ни гу-гу. Во-от. Уж возил нас, возил: то взад, то вперед, то туда, то сюда, а по­том враз остановился и встал, как столб вкопанный. Но, чую, в руль вцепился, мотор как зафырчит. Самолет аж затрясло. Стало страшно. И я думаю, летчик бы и сам-то с испугу от нас тиканул. Это, как пить дать. Да нельзя: сзади у него те двое переодетые с пушками стоят.

Я все ушами к стенке прикладывалась. Хотела подслушать, что они там с ним делают? Ничего не слышно. А поддержка ему, чую, нужна. Я тихонечко встала и хотела идти ему на выручку. А эти пе­реодетые в щелку меня заприметили и огнем на стенке написали:

«Пристегнуть ремни!» Сиди, значит, бабка, и не тыркайся... Да, вот такие вот дела. Деваться некуда. Сижу. Молчу. А то, думаю, пальнут из ливорвера, а там, гляди, и обчистят до нитки... Заступиться неко­му. Знакомых нет. Все чужие сидят.

Не знаю, не знаю, что там у них творилось. Не видела. Чего не ви­дела, того не видела. Напрасно говорить не буду. Может, они пригро­зили ему: пришибем на месте, а может, и деньги хорошие посулили. Но только постоял он еще немножко и помчалси, как угорелый. Что ты, на все газы! И тут же под облака взвилси. Самолет закачало, как телегу на колдобинах, наклонило в сторону. Господи, чуть не пере­вернулись. Но он малый, видно, бойкий, не растерялси. Крутанул рулем куда надо и помчалси напрямки...

Но летел не так. Я свои места знаю. Еще в девках вдоль и поперек все исходила. А тут смотрю: то ли он с дороги сразу сбился, то ли не­чаянно крутанул руль посильнее и попал в чужие края; а может, и те, переодетые, его с панталыки сбили. Только гляжу я и своим гла­зам не верю. Куда залетел? Ему лучше всего надо было бы лететь от железно-дорожного вокзала. Оттуда не заблудишься. Куда хочешь поезжай. Все, как на ладони, видно. Захотел в Москву, пожалуйста! Прямиком, вверх по железной дороге. Она тебя сама туда притащит. Можно и по грунтовой. Она рядышком. И тоже туда тянется. Захо­чешь в Сталинград съездить, так это проще простого. Вниз, в обрат­ную сторону. И тоже держись железной дороги. И сюда, в Тольяк, опять же от железнодорожного вокзала лучше: мимо Чапаевского пруда взять та-ак чуть правее Симкиного оврага. И прямиком. А там - овражками, овражками, через Тамбовщину, и не заметишь, как тут очутишься, в Тольяке.

Я все время с самолета на чужие земли смотрела. Все же интересно мне было узнать, как они там живут. Да, поля у них плоховаты. Из ка­ких-то косячков. Чудно! Как стеганое одеяло из лоскутиков сшито.

Ой, а эта девчушка в их форме - ну настоящая воровка. Я вот все диву даюсь, ну как это она пронюхала, что я внучатам ветчинку везу? Как только я вошла в самолет, так она сразу узелок мой запри­метила. «Извините за беспокойство, бабуся, давайте, говорит, я ваш узелок вот сюда положу, на полочку. Тут, говорит, место специаль­но для этого отгорожено». И тянет воровские руки к моему узелку. Того и гляди выхватит, а сама смотрит на меня своими бессовестны­ми глазами и смотрит. Да-а, Господи, место у нее для моей ветчинки отгорожено. Нашла над кем потешаться! Думает, совсем уж я! (Ба­бушка покрутила пальцем у виска.) Запах ей в нос шибанул! Вет­чинка-то свежая и с чесночком! Пальчики оближешь! Сама во рту тает, как конфетка. Я, говорит, бабуся, потом вам при выходе этот узелок отдам. Да-а. Так и сказала. А я сразу смикитила. Чтоб, зна­чит, забыла его. Ишь чего захотела! А вот шиш тебе, думаю. Благо, что на мне юбка широкая была. Я незаметно узелок под нее сунула и прикрыла. Так она, яска, потом всю дорогу от меня не отходила. Так и крутилась, так и крутилась.

Да-а, всю ее взять у меня не удалось, так она, чую, норовила не­заметно как-нибудь от моего куска шматок сала шириной в ладонь отсобачить. А что ты думал?! И отхватила бы. Да не на ту напала, меня не проведешь! Хватит, говорю я ей, один раз ошиблась в де­вках, доверила деньги незнакомому мужчине билеты на вокзале мне купить, к снохе съездить. Так он тиканул с ними. А теперь не прой­дет! Ученая я! Вот так-то, дорогой...

Подошла она ко мне и говорит: «Бабуся, я вижу, вам сидеть не­удобно в этом кресле. Я сейчас у него спинку подальше отброшу». Да-а, ишь как измывалась надо мной, над старым человеком! Нет, ты только подумай! Спинку от моего сиденья хотела отбросить. А я ей прямо в глаза сказала, не побоялась: «Делай со мной, что хочешь, только смерти я не боюсь! Пожила! Хватит с меня! Выбрасывай! Я где-нибудь в уголке притулюсь. Мне не привыкать. Все на своем веку повидала. Только как ты мне после этого в глаза смотреть будешь?! Бесстыдная!».

А она стоит передо мной, глазами моргает. Дохленькая такая. Господи, глядеть не на что! Грудей вовсе нет, зада — ни боже мой. Талия - как у муравья и ли-чи-ко с кулачок! Хоть бы пару штанов фланелевых поддела да юбку бы шире распушила.

Вижу, голодная стоит. Может, беспризорная какая? И вертится около меня, и вертится. Так я ей яичко вареное дала. Да что ты, не берет! Запротивилась! Не надо, не надо, что вы, что вы, бабуся! Да где там. Что я, не вижу, что ли? Не надо ей, а сама на ногах еле стоит, шатается. Го-лод-ная она! Так я ей это яичко в карман сама положи­ла. Иди, говорю, иди, родная. Перекуси, оживись немножко. Я тебе потом еще дам, при выходе. Их у меня много, не жалко для хорошего человека.... Еле отвязалась от нее.... Да-а. Вот такие вот дела...

И жалко мне ее. Жалко. На личико она вроде бы и ничего. А так - прозрачная. Вся насквозь светится. И годков, вижу, порядком. Вот выйдет замуж, как рожать будет? Ума не приложу. Так себе будет ба­бенка. И подержаться мужику не за что... У нас в деревне таких нет. Не-ет. Ты бы посмотрел на моих внучат. Красавицы! Грудастые они все, и задница — во... (Бабушка очертила перед собой большой круг.) А эта до осени вряд ли дотянет. Умрет, не дожив до Ильина дня.

Слезы опять потекли по ее глубоким коричневым от загара мор­щинам. Она подняла голову, прикрыла лицо руками и, поглаживая загрубевшими непослушными пальцами, растерла слезы по лицу.

- Да, плохие дела у этой девицы. И поведения она, кажется, пло­хого. Парень рядом сидел, рассказывал. Это, говорит, бабуся, стюар­десса наша. Да, так и сказал. Стю-ар-дес-са. Он ее знает, наверное. И сам парень тоже ушлый. А таких вертушек сразу видно.

Не-ет, мы росли в строгости. Отец нас до свадьбы в руках держал. Да если бы заметил что-нибудь такое... сразу бы башку открутил! Разве можно такое допускать?! Такая молоденькая, девчонка еще, а он ее при всех стюардессой обозвал. А ей хоть бы хны. Смотрит на меня своими бессовестными глазами и улыбается. А что, привыкла к пакостям. Что ж, с городскими ребятами, наверное, позналась. А они вон все какие... Обманули ее, наверное. Теперь уж она и сама-то не рада, что связалась с ними. Да, видно, поздновато хватилась.

Не-ет, надо же, как он ее — стю-ар-дес-са. Понимаешь, стю-ар-дес-са! И не как-нибудь на ушко, а громко, на весь гироплан произнес. Господи, образумь ее, такую непутевую, прости по ее глупости, - и бабушка трижды перекрестилась.

Купив билет, я вышел на посадочную площадку и поэтому не ви­дел, как встретили бабушку. Но вот из-за автобуса вышел широко­плечий мужчина. Он нес бабушку на руках, как младенца, и был так возбужден, что не знал, как выразить нахлынувшую радость встречи с ней.

- Наконец-то! - говорил он, улыбаясь. - Приехала! А мы тебя уж заждались. Жена говорит мне, если сегодня не приедет, бери отпуск да поезжай-ка ты за ней сам... на машине. А вот сегодня... надо же! Приехала...

Бабушка смотрела на него сквозь счастливые слезы и нежно пог­лаживала рукой воротничок его рубашки.

- Это внучок мой дорогой за мной приехал... на легковушке, - сказала она мне. - Они ее осенью купили, оказывается, а мне не со­общили. Сам-то он большим начальником работает в заводе, где эти машины делают. Анжинером.

Внук посадил бабушку на переднее сиденье и включил скорость. Бабушка махнула мне рукой на прощанье, и вскоре машина скры­лась за поворотом...

Долго я смотрел им вслед и думал: «Это же Мария Васильевна! Я узнал ее, как только она села рядом. Как она изменилась! Вместо густых темно-каштановых волос свисали реденькие белые пряди. А все радости и невзгоды долгой жизни теперь залегли на ее лице глубокими бороздками. От той жизнерадостной и неутомимой жен­щины в моей памяти сохранился только ее голос, свойственная ей манера разговаривать, не умолкая, да девичья привычка проводить по лбу рукой во время разговора, как бы поправляя прическу».

Она тогда жила со своим внуком в небольшом хуторке далеко от железной дороги. Внук пас хуторское стадо. И, кроме лошадей, коров, трактора и бескрайних полей, ничего не видел. А когда пос­тупил учиться в городское училище, долго всему удивлялся. Он ча­сами стоял около общежития и с восхищением смотрел на выложен­ную булыжником дорогу среди улицы, которая с раннего утра и до позднего вечера не утихала. То кто-то проезжал на велосипеде, то на машине. То на лошади, приятный цокот копыт и добротная теле­га-тарантас на резиновом ходу с колесами от самолета производили на него ошеломляющее впечатление. По тротуарам шли аккуратно подстриженные и хорошо одетые девушки в модных туфельках. Но особенно его поражало количество и разнообразие машин. Когда он увидел проезжавшую легковую машину, то долго бежал следом и возбужденно восклицал:

- Смотрите, смотрите, какая-то чудная машина едет!

- Это «Победа», — объяснили ему.

- Как же на ней свеклу возить?

- Зачем? На ней начальство разъезжает.

- Ух, ты, сила! Законная!

Все жители города Борисоглебска представлялись ему культур­ными, образован-ными и интеллигентными...

Теперь ее внук живет в городе Тольятти и работает на ВАЗе «анжинером». А бабушка, конечно, вернулась домой. И я представил, с каким трудом в такие годы она решила приехать к своим внукам одна. Но, уверен, только погостить. Свое место, обжитое ее родите­лями, она никогда не бросит...

Я очень сожалел о том, что они быстро уехали, не дав возможнос­ти поговорить с ними. Но я найду их. Обязательно.