Дмитрий Валериевич Туманов,
доцент кафедры журналистики Казанского ГУ,
кандидат филологических наук,
докторант Санкт-Петербургского университета
Творчество Набокова «на бархатном фоне Пушкина»
В марте 1919 года семья Набоковых покидает Севастополь на корабле, направляющемся в Константинополь, а затем в Лондон. С этого времени начинается отсчет эмигрантского восприятия России, продлившегося до самой смерти в Лозанне в 1977 году.
Таким образом, стал одним из ярких представителей эпохи, получившей название Русское Зарубежье, пронесший через несколько волн эмиграции свое ощущение оставленной Родины.
Это и образ утраченного детства – «знак, зов, вопрос, брошенный в небо и получающий вдруг самоцветный, восхитительный ответ» («Машенька»).
Это и безукоризненно-индивидуальный язык, который он считал главным своим достоянием. «Когда в 1940 году я решил перейти на английский, беда моя заключалась в том, что перед этим, в течение пятнадцати с лишком лет, я писал по-русски, и за эти годы наложил собственный отпечаток на свое орудие, на своего посредника. Переходя на другой язык, я отказывался таким образом не от языка Аввакума, Пушкина, Толстого или Иванова, или русской публицистики, – словом, не от общего языка, а от индивидуального, кровного наречия» («Другие берега»).
Это и классическая русская литература, вышедшая на мировой уровень, – переводы на английский и французский языки произведений , , «Слова о полку Игореве».
Но это всегда пушкинская Россия.
Отношение к известно, очевидно и относительно хорошо изучено. Наследуя традиции отождествления личности поэта с собственным творческим мироощущением, в своем творчестве как целом создал «своего Пушкина» – эталонную, в глазах писателя, величину. Он до такой степени отождествлял себя с , что позволял себе писать за него («Ласточка», выдаваемая за неизвестное пушкинское стихотворение; окончание пушкинской драматической поэмы «Русалка» и подобное).
В автобиографии «Другие берега» жизнь отца воспринимается идентичной жизни , выше всех «громких прав» поставившего понятие чести и свободы личности.
А эссе «Пушкин, или Правда и правдоподобие», напечатанное на французском языке 1 марта 1937 года в «Nouvelle Revue Francaise» – «фейерверк праздничных мыслей на бархатном фоне Пушкина», по определению самого .
Вместе с метафорическим образом России как утраченного рая через все книги Набокова проходит одна экзистенциальная тема, одна ключевая оппозиция: противостояние творческой, то есть независимой, личности, каковым представал на набоковской «карте мира» , любым попыткам покушения на свою свободу («Защита Лужина», «Отчаяние», «Дар»).
в художественном мире Набокова занимал особое место. Роман «Дар» (1938), последний роман Набокова на русском языке, стал своеобразной книгой раздумий о прошлом и настоящем русской литературы, ее судьбах, возможных путях развития. Автор ясно давал понять читателю, что центральным героем романа является русская классика, а она немыслима без имени Пушкина. Образно отражая творческую жизнь Русского Зарубежья, в 1937 году писал: «В течение всей весны продолжая тренировочный режим, он питался Пушкиным, вдыхал Пушкина, – у пушкинского читателя увеличиваются легкие в объеме. Учась меткости слов и предельной чистоте их сочетания, он доводил прозрачность прозы до ямба и затем преодолевал его…» («Дар»)
Для творческой практики героя «Дара» пушкинская концепция искусства – единственно приемлемая. Этот аспект в романе очень важен, так как для самого Набокова на редкость актуальной была концепция искусства, основанная на утверждении принципов авторского самовыражения, на выделении подсознательного начала в духовных прозрениях личности, ценности для нее интуитивных порывов, – та область, которой в 20-30-е годы многие деятели культуры Русского Зарубежья придавали большое значение. Подобное истолкование творческого процесса предложено в «Даре», немало страниц которого посвящено стихотворчеству Годунова-Чердынцева, его «погружению» в стихию творческого акта.
Показателен и сам финал произведения, выдержанный в ритме онегинской строфы и прямо указывающий на знаменитый роман Пушкина. «Евгений Онегин» как бы «разомкнут» во времени, каждая глава могла бы стать последней, но может иметь и продолжение, то есть каждая глава романа имеет свою самостоятельную ценность. Набоков, высказавшись о финале «Евгения Онегина» как гениальном ударе кисти, подчеркнул, что Пушкин не поставил последней точки, дал возможность читателю домыслить продолжение. Автор «Дара» и по этой линии идет по стопам своего великого предшественника: рассказчик самоустраняется, повествование прервано, но отнюдь не закончено.
Герой «Дара» рассматривает художественное наследие поэта как высший критерий художественности, некий этический идеал отечественной культуры, сквозь призму которого проверяется деятельность последующих поколений художников слова.
По пушкинскому наследию, как по камертону, выверял свое творчество и сам Набоков. Десять лет он потратил на исследование «Евгения Онегина» и, стремясь к максимальной точности, переложил роман на английский язык ритмической прозой, сопроводив его гигантским по объему комментарием. Работа над комментариями пушкинского романа дала новый импульс творчеству самого : его очередной английский роман «Бледный огонь» состоял из предисловия к поэме, самой поэмы, комментариев к ней и указателя имен.
