КРАТКАЯ АВТОБИОГРАФИЯ И ВОСПОМИНАНИЯ Клочко Казимира Эдуардовича
ДЕТСТВО.
Я родился в городе Минске в 1898 году в бедной рабочей семье. Мой отец умер, когда мне было три года. Мать осталась с большой оравой детей, из которых только трое уже работали, мать ходила на поденные работы, убирала квартиры, все зарабатывали мало, а ртов приходилось кормить много, поэтому жилось трудно. Я был в семье самым младшим, и мне выпало быть лишним. По-видимому, так оно и было, родился я восемь лет спустя после других детей, старшие братья и сестры не радовались моему появлению, главная причина – нехватка еды. Меня хотели кому-нибудь подарить, но никто не брал. Так прошло шесть лет.
В мои шесть лет на меня наконец-то нашелся наниматель, пришлось мне покинуть мать и город. Отвезли меня в деревню к богатому крестьянину-кулаку, пасти гусей, с условием, что через год мне будет установлена плата три рубля в год. Так оно и было, через два года мать получила за меня три рубля. К тому времени я уже получил повышение, пас свиней, а то и коров, но это не улучшило мои жизненные условия, а только ухудшило.
В начале моей работы со мной происходило немало неприятностей – гуси меня сразу невзлюбили, они не хотели, чтобы их пасли, поэтому сразу напали на меня и прогнали. Я пошел домой, но с непривычки не нашел той хаты, к которой я был приписан. Когда меня нашли, я впервые отведал ремня.
Во второй раз гуси поступили со мной куда умнее, просто поднялись и улетели, как потом выяснилось на речку, но я-то этого не знал. За это мне опять попало ремня, но уже сильнее.
Так по мере моего роста положение мое ухудшалось – работы давали много, а кормить часто забывали.
Летом дотемна пас скот, бык гонял меня по полю, зимой резал сечку, кормил и поил скотину, помогал молотить хлеб, даже цепом работал. Много других работ приходилось выполнять, даже ездил в лес рубить дрова. Отдых – немножко сна на голых нарах или на печке. Насчет того чтобы учить грамоте – никто и не думал, да я и сам не сильно рвался учиться, вообще не знал о существовании книг.
Так прошло четыре года, моя мать три раза получала за меня три рубля в год. Как-то летом, после очередного наказания, уже не помню, за что, я решил с моим хозяином и с такой жизнью расстаться. Запасся увесистым куском хлеба и пошел в город, в котором жила моя мать, т. е. в Минск.
С раннего утра до позднего вечера я прошел 30 верст, босиком, в порванных штанах со взрослого, наполовину не то отрезанных, не то оборванных, в какой-то невероятной рубашке, недоеденным куском хлеба, пришел в город, нашел улицу, где жила моя мать. За время моего отсутствия жить легче не стало, через некоторое время мать с плачем и причитаниями потащила меня в местечко Койданово, в 2 км от Минска, чтобы там сдать меня кому-нибудь на работу. Сдала, за те же три рубля в год, пасти одну корову и помогать по двору.
Мое безрадостное детство продолжалось. На новом месте было мне труднее, так как кроме коровы, на меня нагрузили еще много другой работы, а по вечерам еще заставляли учиться, дали мне букварь. Старая бабка взялась за меня всерьез, сказав, что если я не буду учиться, то не получу еды. Пришлось учить буквы, а потом и читать по слогам, самое горе было это писать, трудно писать, когда пальцы огрубели от работы, но все же учился.
За это, так сказать, издевательство бабки я ей благодарен всю свою жизнь. Через два года я умел читать и немного писать. Постепенно мне это начинало нравиться, я уже подбирался к книгам, я гордился, что я уже грамотный.
Уж очень мне надоела эта корова, я решил убежать в Минск и заняться чем-нибудь посерьезней. Я убежал в Минск в 12 лет, поездом, под лавкой. Кондуктор меня не заметил. Дома меня встретили получше, чем в прошлый раз, три года назад. Брата забрали в армию, сестры пошли прислугами, жить стало немного легче. Меня устроили на работу в аптеку, мыть посуду, тереть разные мази, ухаживать за пиявками, с оплатой уже три рубля в месяц. В 13 лет я перешел на работу на картонажную фабрику, где стал зарабатывать 7-10 рублей в месяц. В свободное время занимался самообразованием, школы увидеть мне так и не пришлось.
ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА.
В 1916 году был досрочно мобилизован в армию. Окончил учебную команду, служил унтер-офицером в караульной роте штаба Минского военного округа в городе Смоленске.
После Февральской революции был избран членом солдатского комитета штаба Минского военного округа. В политике я тогда разбирался мало, но инстинктивно меня тянуло к Пролетарской революции. В октябре 1917 года я сагитировал 8 солдат моей роты и мы с оружием в руках перешли в Красную гвардию города Смоленска. Мы несли службу по охране организующихся советских учреждений. Я был разводящим и караульным начальником. В октябрьские дни принимал участие в революции, в разоружении офицерских групп, в ликвидации анархических групп, нес охрану Совдепа.
В феврале 1918 года в числе 10 красногвардейцев был отправлен в Москву в распоряжение штаба Московского военного округа, где был назначен на должность с очень длинным названием – уполномоченным ответственным инструктором организатором военных комиссариатов Московского военного округа. По делу организации военных комиссариатов ездил в разные города.
В мае был назначен особо уполномоченным по переформированию отрядов Киквидзе и Сиверса в регулярные части Красной Армии.
Имел мандат за подписью председателя Совнаркома и командующего войсками МВО Муралова, это была большая и ответственная работа. Солдаты этих крупных красных отрядов в большинстве находились в железнодорожных вагонах (Борисоглебск, Поворино и район Царицына), занимали целые составы поездов и десятки паровозов. Солдаты жили в вагонах, у многих было чуть ли не домашнее имущество, и покидать вагоны, конечно же, не хотели. Вся эта масса солдат с большой осторожностью с помощью хитрости и их командиров была выведена из вагонов. Вновь созданные дивизия Киквидзе и бригада Сиверса начали воевать по-настоящему и заняли позиции по указанию командования.
Сотни вагонов и десятки паровозов были переданы железной дороге, десятки вагонов разного добра было отправлено в Москву.
Отряды Киквидзе и Сиверса стали одними из первых регулярных частей Красной Армии.
Доклад о проделанной работе был сдан командующему Муралову и через него Председателю Совнаркома . По возвращении в Москву я был назначен ответственным дежурным секретарем штаба МВО. По указанию командующего после каждого дежурства ответственный секретарь составлял оперативную сводку, которую сдавал командующему и председателю Совнаркома, причем было приказано – сводку отвозить в Совнарком в 8 утра и сдавать по возможности лично Ленину или Бонч-Бруевичу.
В начале июня 1918 года мне представилась возможность впервые увидеть вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. Собственно, я видел его и раньше, я был на трех митингах, где выступал Ленин, мы, ответственные работники штаба, стояли у трибун. Но это было не то, вот видеть лично, по делу – вот это гордость, вот это видеть по-настоящему.
Я первый раз привез в Совнарком оперативную сводку по МВО за сутки. Попал я в кабинет Бонч-Бруевича и объяснил ему причину своего прихода, на что он мне сказал – оставьте сводку, я передам, но меня это не устраивало, я хотел сам увидеть Ленина, и сказал, что мне приказано по возможности вручить сводку в собственные руки Ленину. В это врем открылась дверь и появился Владимир Ильич. Я его сразу узнал и, попросив разрешения обратиться, передал сводку.
Тов. Ленин спросил меня, как меня зовут и давно ли я работаю в штабе округа, подал мне руку и поблагодарил за сводку. Нужно отметить, что парень я был франтоватый, на мне все было офицерского образца, хорошо пригнанное и со скрипучей портупеей, это многим нравилось, отсюда начиналась дисциплина. Ленин тоже похвалил меня за аккуратность военной формы.
В дальнейшем я видел много раз. Как-то он спросил, как у меня обстоит дело с партийностью. Я ответил, что пока беспартийный. Тогда тов. Ленин приказал передать Муралову и Кузнецову (начальнику политотдела округа), чтобы меня оформили в партию. Я с большой радостью это передал, а 15 июня 1918 года стал членом РКП(б).
В двадцатых числах июня 1918 года, согласно моему рапорту командованию, я был командирован на фронт.
24 или 25 июня после последнего моего дежурства по штабу округа, я, как и раньше, отправился в Кремль, видел Ленина и доложил ему, что я еду на фронт в распоряжение командующего 1 Армии Восточного фронта тов. Тухачевского. Прочитав мое направление, тов. Ленин сказал: "Я так и знал, что Вы, став коммунистом, так поступите, на фронте сейчас очень нужен командный состав", пожелал мне всего хорошего и просил передать тов. Тухачевскому личный привет и пожелание наступать и как можно скорее освобождать наши города и села. Тухачевский, получив ленинский привет и пожелание, был очень горд такому вниманию, это вдохновляло его и армию на большие дела, а их впереди было много.
Меня оставляли в штабе армии, особенно настаивал комиссар армии, но я, зная свою недостаточную грамотность для штабной работы, не согласился и был направлен на формирование 1 Инзенской дивизии, приказ о создании которой был отдан 29 июня 1918 года.
На формирование дивизии были направлены – начальник дивизии Ян Лацис, комиссар дивизии Генрих Звейнек, начальник политотдела Альфред Трейер, я в качестве начальника отдела мобилизации и подбора военных кадров, председатель ЧК дивизии Генрих Упельник, комиссар штаба Владимир Мясников, начальник штаба дивизии Владимир Максимов, адъютант начальника дивизии Бернгард Страупе.
Эта группа командиров и комиссаров создала дивизию, которая впоследствии стала истинно доблестной. Дивизия формировалась в тяжелых условиях, нас почти беспрерывно атаковали, т. е. нужно было и формировать и воевать. В дивизию вошли для начала Курский, Орловский, Мценский полки, артдивизион, бронепоезд и несколько крупных отрядов, в том числе отряд Чернова, где было до 300 китайцев и много русских. Дивизия формировалась, заняв позиции против чехобелых в 25 км от Сызрани.
Я в окрестных селах производил мобилизацию людей, лошадей и транспорта, одновременно формировал конный отряд, которым и командовал.
К концу сентября 1918 года 1 Армия была подготовлена к наступательным операциям. Мне довелось с 5 Курским полком участвовать в первой нашей победе – взятии города Симбирска. Далее я участвовал во взятии Сызрани, Самары, Бугуруслана. Наша дивизия наступала совместно с Симбирской дивизией. 8 октября в Сызрани был парад победителей, прад принимал Реввоенсовет 1 Армии.
Наше войско было далеко не парадное и здорово обтрепанное, кто в чем, вспоминая это время, диву даешься неслыханным русским интернациональным героям. Впереди светило лучшее будущее – жизнь, свет, коммунизм, мы шли на завоевание Октябрьской социалистической революции, хоть и плохо одетые, но твердые духом и уверенные в своей победе. Солдаты нашей армии прошли перед Реввоенсоветом хорошо и дисциплинированно. После парада был небольшой банкет, на котором были вручены награды особо отличившимся при взятии Сызрани и в честь первой годовщины Октябрьской революции командирам и красноармейцам. Мне командарм Тухачевский вручил серебряные часы.
Чехо-белые были настолько потрепаны под Сызранью, что уже не смогли оказать нам существенного сопротивления при взятии нами Самары. При входе в Самару под отрядом конницы, которым я командовал, белые взорвали деревянный мост через реку Самарку, жертв не было, но кое-кому, в том числе и мне, попало обломками досок, было ранено несколько лошадей.
За это мы отыгрались. Жители города предупредили нас, что со станции Самара товарная отходят последние поезда с эвакуирующимися остатками самарских властей и буржуазии. Мы карьером достигли железной дороги, перебили и разогнали охрану, машинисты тоже бежали, было захвачено несколько эшелонов с людьми и добром, остальное довершила наша пехота и ЧК.
Так как наша дивизия вошла в Самару первой, начальником гарнизона Самары был назначен начдив Инзенской – Лацис.
Мне уже тогда понравился город Самара, но конницу нельзя держать в городе, и мы ушли преследовать врагов дальше.
Вскоре наша дивизия взяла город Бугуруслан, это была уже зима 1918 года. Дальше наша дивизия не пошла. В Бугуруслане опять был парад 1 Инзенской дивизии, реввоенсовет проводил нашу дивизию на южный фронт. Был награжден ряд командиров и красноармейцев. Мне в виде награды за взятие Бугуруслана комиссар армии передал чистокровного жеребца, с которым я не расставался почти до конца гражданской войны. Благодаря этой прекрасной лошади и жив остался.
На пароходах и баржах дивизия была перевезена в Сызрань, где ее пополнили и погрузили в эшелоны.
Десятки железнодорожных эшелонов день и ночь сгружались на станции Анна в снежную бурю и морозы. Воронежская губерния нас встретила неприветливо. Вместо обещанного нам отдыха полки дивизии прямо от вагонов вступали в бой с белоказачьими частями, которые занимали окрестные села и пытались прорваться к месту разгрузки дивизии. Но потеснить части нашей дивизии белые не смогли. Наоборот, наша дивизия стала громить белых и освобождать одно село за другим.
С прибытием нашей дивизии на южный фронт она была переименована в 15-ю Стрелковую Инзенскую дивизию и поступила в распоряжение 8 Армии Южного фронта.
Все отряды были слиты в полки и получили новую нумерацию.
Громоздкая эта работа по переформированию частей дивизии в боевой обстановке опять была поручена мне. Основное затруднение было в подборе командного состава частей и в частях. Командование дивизии всегда уделяло этому вопросу большое внимание.
Наша дивизия с первых чисел января 1919 года вела наступление, взяла город Калач, станицу Вешенскую, где нам сдался казачий полк вместе с офицерами и командиром полка. Дивизия подошла к станице Усть-Белокалитвенской, но предполагаемый разлив Донца не позволил двинуться дальше. Дивизия получила приказ о переходе в город Луганск для его обороны. Предстоял трехсоткилометровый переход по жуткой весенней грязи (это был март 1919 года), тем более что в Вешенской вспыхнуло восстание казаков. Командование армии приказало нашему начдиву тов. Лацису выделить конно-пеший отряд для подавления восстания. Командиром этого сводного отряда был назначен я, так что пришлось мне от дивизии отстать и идти на подавление вешенского восстания.
На фотографии запечатлены командные курсы при штабе 15-й Инзенской дивизии, 1921 год. ( Из фотофонда Центрального музея Вооруженных Сил СССР)
На фотографии – – начальник дивизии, – комиссар дивизии, – начальник политотдела дивизии, – комиссар штаба дивизии, – начальник курсов и командир Особого кавалерийского полка, – секретарь Николаевского горкома РКП(б).
Эта операция совместно с другими частями была выполнена, казаки были приведены к порядку. Правда, мы тоже понесли потери, были убитые и раненые с нашей стороны. Мне тоже не повезло в этой Вешенской, подо мной была ранена моя строевая лошадь, но я верного коня не бросил, мы привезли его в Луганск, вылечили и он еще долго верно служил.
В Луганске нашей дивизии после такого тяжелого перехода по непролазной грязи обещали отдых. Но нам на отдых не везло. В боевом оперативном приказе были указаны села для размещения полков дивизии, но к нашему приходу эти села были заняты белыми и они прорывались к самому городу. Все наши части с ходу вступили в тяжелые бои, сменив потрепанную дивизию Дыбенко.
Белые с момента занятия полками дивизии позиции сразу узнали, почем фунт лиха. Они знали, что наша дивизия уставшая и сразу атаковали Луганск. Но притихший было Луганск воспрянул духом. Мы положили у самого города белые казацкие и калмыцкие цепи так же ровно, как они шли на город, но эти цепи уже не встали никогда. Наша дивизия отбросила белых на 12-14 км от города и закрепилась только потому, что выдвигаться дальше не могла из-за отставших наших флангов. Белые надолго запомнили нашу дивизию и ее командиров.
Наша дивизия неохотно перешла к обороне. Мы привыкли наступать, а не топтаться на месте. Но общее положение армии не позволяло рваться вперед.
Мне приходилось воевать под многими городами, но такого активного населения города мне видеть не приходилось. В обороне участвовал буквально весь город, мужчины и женщины, старики и дети.
В нашу дивизию было влито до 8000 луганчан, они были распределены по всем нашим полкам. Естественно, дивизия не могла обеспечить питанием такую массу новых бойцов, их кормило само население города. Жены, матери, дети, соседи носили пищу на позиции. Пространство в 12-14 км от города было усеяно людьми днем и ночью. Народ носил не только еду, но и снаряды, патроны и бесконечно требуемую воду. И так три месяца мы воевали вместе с населением. Среди подносивших тоже были убитые и раненые.
Под Луганском было трудно воевать еще и потому, что на всем протяжении наших позиций не было ни одного населенного пункта, аж до большого села Политровка, а это 8 км от Луганска, к тому же это село было занято белыми. Так что все поступало на фронт из Луганска.
Много раз белые крупными силами атаковали Луганск, но каждый раз были отбиты с большими для них потерями.
В мае месяце мы понесли под Луганском большую утрату, был убит комиссар дивизии Генрих Звейнек, молодой, полный сил и энергии, в 23 года ставший комиссаром одной из лучших дивизий Красной Армии. Многие тысячи луганчан и красноармейцев провожали комиссара в последний путь. Он похоронен у Кремлевской стены в Москве.
О ГЕНРИХЕ ЗВЕЙНЕКЕ
(ПИСЬМО)
ЦЕНТРАЛЬНОМУ ГОСУДАРСТВЕННОМУ МУЗЕЮ СОВЕТСКОЙ АРМИИ
НАЧАЛЬНИКУ ПОЛИТОТДЕЛА В/Ч 61430
ЛУГАНСКОМУ ОБЛАСТНОМУ ГОСУДАРСТВЕННОМУ КРАЕВЕДЧЕСКОМУ МУЗЕЮ
Считаю своим долгом исправить грубые неточности, допущенные в отношении комиссара 15 Инзенской дивизии ( годы). Во-первых, на страницах 341-343 Истории гражданской войны, том 3, говорится, что комиссар дивизии Генрих Звейнек был старым членом Коммунистической партии, руководил подпольной работой в Латвии еще до революции.
Это не соответствует действительности, так как на самом деле тов. Звейнек был только комсомольцем, а не старым большевиком. Мне под Луганском было 22 года, а Звейнеку 23. Это был мой товарищ, мы с ним вместе ходили в атаки на белых врагов. В Луганске и других городах ухаживали за девушками. У нас обоих были великолепные донские скакуны, от нас казак уйти не мог. Звейнек был отважный вояка, культурный, смелый комиссар прославленной уже в то время дивизии. Его любили и уважали все. Он пользовался большим авторитетом в войсках.
Во-вторых, в книге "Комиссары" Политиздат 1967 год на стр. 400-401 говорится, что после партийного собрания, где тов. Звейнек делал доклад о 3 съезде РКП(б), все коммунисты, включая докладчика, отправились в окопы отражать вражескую атаку. Звейнек одного белогвардейца застрелил, другого заколол штыком, а что случилось с комиссаром, не сказано. Вероятнее всего, потому, что писавший эти строки М. Жахов сам этого не знал, как не знал и многого другого.
А на самом деле было так.
В один из солнечных апрельских дней 1919 года я с новым отрядом расположился в складках высоты Острая Могила, что в 12 км от Луганска в сторону большого села Политровка. К нам подъехали на мотоцикле с коляской начдив Лацис и политкомдив Звейнек. Переговорив со мной, они посадили меня на заднюю подушку мотоцикла, и мы втроем поехали к линии наших позиций. От высотки до наших окопов было 4 км. В это время не было никакой стрельбы, было тихо с обеих сторон. Проехав километра полтора, Звейнек в лощинке остановился. Не успели мы сойти с мотоцикла, как над нами разорвались три вражеских шрапнельных снаряда. Звейнек, сидевший впереди меня, вскрикнул и начал валиться на Лациса. В этот момент Звейнек успел сказать Лацису:"Ян, я убит, напиши моей матери" и умер у нас на руках. Мы потеряли друга и полного жизни человека. Одна шрапнельная дробинка попала в пуговицу левого верхнего лацкана, скользнула и вошла в сердце. Это была большая потеря для нашей дивизии и для комсомола. Его провожали в последний путь тысячи луганчан и бойцов нашей дивизии. По ходатайству командования 15 Инзенской дивизии и 8 Армии тов. Звейнек был похоронен в Москве в Кремлевской стене.
Жахов пишет, что именно коммунисты являлись душою дивизии, сражавшейся так отважно, что около 500 их погибло той весной, а в строю осталось 50, что более 20 комиссаров частей и подразделений погибло в Луганской битве. Ну знаете, если бы в нашей 15 Инзенской дивизии было позволено белым так избивать коммунистов и комиссаров, так она бы не существовала 50 лет в первых рядах Советской Армии, а была расформирована еще под Луганском в 1919 году. Это просто абсурд.
15-я Инзенская дивизия за три месяца боев под Луганском не понесла таких больших потерь в общей сложности. В нашей дивизии командирско-комиссарского состава дураков не было, мы знали, как воевать и сохранять свои силы.
После смерти комиссара дивизии тов. Звейнека комиссаром дивизии стал тов. Треер, двумя месяцами позже - тов. Упельник. После назначения тов. Упельника Председателем военного трибунала 8 Армии прибыл к нам в дивизию комиссар товарищ Янышев, это было примерно в октябре 1919 года. Тов. Янышева под Луганском не было. И вообще, М. Жахов, в отношении крупного политического деятеля тов. Янышева в своем писании наломал столько дров, что просто неудобно читать такую галиматью в солидном издании.
Жахов пишет:"Как только нашлась печатная машинка-американка и немного шрифта, комиссар стал налаживать выпуск дивизионной газеты". Это тоже выдумка. Еще при взятии Самары в 1918 году мы запаслись типографией и полным набором шрифта . Газета выходила, пока это было нужно и возможно.
М. Жахов испорил биографию крупного политического деятеля, личного друга , прекрасного комиссара дивизии, героя, павшего на поле боя в борьбе за коммунизм товарища Михаила Петровича Янышева.
Очень жаль, что все это написано в книге с таким прекрасным названием "Комиссары", да еще Политиздата.
На фотографии изображен командно-политический состав 15 –й Инзенско-Сивашской дивизии в годы. ( Из фотофонда Центрального музея Вооруженных Сил СССР)
1 – , начальник дивизии (1937)
2 - , комиссар дивизии (1920)
3 – , помначдив (1920)
4 – , начальник штаба дивизии
5 – Трейер Карл, начальник политотдела дивизии (1937)
6 –, начальник моботдела, подбора военных кадров и разведки дивизии
7 –Тихомиров, начальник оперативного штаба дивизии
8 – Упельник Альфред, председатель трибунала дивизии, а затем 8-й армии
9 - , помначштаба дивизии, ныне генерал армии
10 – , командир 1 бригады
11 – Павлов Николай, начхозштаба дивизии (1920)
12 – Страупе Бернгард, помначштаба (1919)
13 – Зубков, начальник артиллерии (1920)
14 – Эсс Витольд, командир комендантской роты (1919)
Оборона города продолжалась. В конце апреля командование решило взять село Политровку и испортить пасхальные праздники казакам. Весь субботний день шли наступательные бои, казаки зверски оборонялись. К вечеру наши части были в километре от Политровки и залегли. Я в то время командовал Особым Кавалерийским Железным полком. Было приказано саперам сравнять вражеские окопы, уже взятые нашей пехотой, и снять проволочные заграждения. Мне было приказано совместно с нашей пехотой атаковать в конном строю Политровку, и мы атаковали.
Через 20-30 минут Политровка была взята, уже стемнело и мы попали на куличи и крашеные яйца, приготовленные для казаков.
Пленные казаки говорили, что нам так легко удалось взять Политровку потому, чт они считали, что наши части выдохлись и больше атаковать не будут. Белые части в эту же ночь попытались контратакой выбить нас из Политровки, но понеся значительные потери, отошли назад.
За всю эту операцию наши части понесли незначительные потери. С переменным успехом мы вели бои и топтались почти на одном месте 3 месяца. По положению фронта мы не могли наступать. Положение наших флангов резко ухудшилось. Пришлось нашей дивизии город Луганск оставить.
Спустя две недели наша дивизия снова Луганск взяла, белые при отходе из города устроили погром, особенно над евреями, грабили, забирали все, что могли унести. Когда мы, конники, во главе с начдивом Лацисом и комиссаром дивизии Упельником ворвались в город, мы увидели страшную картину грабежей и убийств, разбитые, выломанные окна, по улицам разбросаны разные вещи, в воздухе было темно от пуха и перьев из разорванных подушек и перин. Валялись трупы людей, защищавших свое имущество.
Грабители, калмыки и казаки, с награбленным добром не могли далеко уйти, и мы их настигли, их головы и куски голов летели во все стороны от шашечных ударов, ни один бандит не был оставлен в живых. Народ нас встретил с радостью, не только нас, лошадей наших целовали.
Через пару недель пришлось нам Луганск оставить, уже надолго. Много луганчан ушло с нами.
Я горд тем, что 15-ю Инзенскую дивизию белые ни разу не заставили отступать, они все время держали перед нашей дивизией свои лучшие части.
От Воронежа и Орла мы снова перешли в наступление. Особый Кавалерийский Железный полк передан был в Конный Корпус Буденного, но меня дивизия не отпустила. Я снова стал начальником разведки дивизии, формировал дивизионную кавалерию и командовал конными группами дивизии, которые по необходимости часто создавались. Дивизия вела наступление по линии Коротояк-Валуйки-Бирюч-Волчанск. Я был комендантом городов Бирюч и Валуйки.
Тут нашу дивизию отрезал корпус генерала Мамонтова, мы остались в тылу у белых, так сказать, попали в окружение. Но наша дивизия была настолько сильна, что ее это окружение не испугало. Дивизия прорвала кольцо белых и соединилась с частями 8-й армии. Общими усилиями корпусу Мамонтова был нанесен большой урон и он был выброшен из нашего тыла.
К осени Красная Армия перешла в общее наступление, уже последнее. В районах городов Воронежа и Орла белые войска были настолько разбиты и деморализованы, что до самого Батайска закрепиться долго не могли.
Наша 15-я Инзенская дивизия беспрерывно была в наступательном движении, мы занимали один населенный пункт за другим. Жаль, что нет возможности написать путь и направление наступления нашей дивизии, так как все населенные пункты переименованы и найти их на карте нельзя.
На пути нашего наступления на город Лиски у нас в дивизии произошли большие перемены – к нам прибыл новый начальник дивизии тов. Сангурский, тов. Лацис отбыл в штаб армии, новый комиссар дивизии тов. Янышев, тов. Упельник назначен Председателем трибунала 8-й Армии, новый начальник политотдела дивизии тов. Янышева, тов. Треер отбыл в политуправление армии.
Дивизия в боевом отношении продолжала оставаться на высоком уровне. Только мне стало скучно воевать, не стало Лациса, Упельника и Звейнека, у них у всех были великолепные лошади и они смело ходили в бой вместе с нами. У тов. Сангурского была маленькая мохнатая сибирячка (кстати, он и сам был маленького роста), на такой лошади в нашу компанию входить было опасно, а тов. Янышев вообще не умел ездить верхом и мы его учили.
Наша дивизия вела наступление почти по линии своего отхода, т. е. по знакомым местам, почти до самого Луганска, и мы были уверены, что брать Луганск опять придется нам. Но, не доходя 15 км до Луганска, мы повернули брать станицу Луганскую. С ходу белые были смяты и мы оказались в станице. По пути лихой атакой наша конница захватила железнодорожный мост через Донец.
Мой маршрут был мимо Луганска на села Политровку и Ивановку. Луганск был уже взят другими частями 8-й армии. У меня не хватило выдержки проехать мимо Луганка в 12 км, тем более что там 5 месяцев назад была оставлена моя невеста. Поэтому с одним эскадроном, в котором было много луганчан, я уклонился от маршрута и заехал в Луганск.
Луганчане, увидев знамя нашей дивизии, им хорошо знакомое, буквально стащили нас с лошадей, вырваться от гостеприимства мы не смогли, пришлось заночевать в городе и покинуть Луганск лишь на рассвете. Нагнали мы своих в 40 км от Луганска, недалеко от большого села Ивановки, в которой заночевал корпус Мамонтова. Я командовал конной группой, при мне была начальник политотдела дивизии Янышева, она часто бывала с наи в конных горячих делах и отважно била врагов революции. На этот раз, ворвавшись в Ивановку, наша группа попала в окружение. Благо это было в три часа ночи и мамонтовцы расседлали много своих лошадей. Сначала нас приняли за своих, удирающих от красных, но вскоре мы были обнаружены, так как у нас лошади были стриженые, чего казаки не делали. Поднялся крик, стрельба, но мы уже вышли на прямую улицу, перешли на крупную рысь и стали рубить выскакивающих из хат на улицу белых. Крупная застава с пулеметами не ждала нападения из села и была нами перерублена. Мы вынеслись на простор, но опять попали в беду – наткнулись на цепи пехоты, не то белые, не то свои. Мы едва не атаковали своих, тем более шашки еще не вкладывали в ножны, но вовремя разобрались, кто где, и все кончилось благополучно.
Командир полка, на который мы наткнулись, уже успел донести в штаб дивизии, что конная группа Клочко погибла, попав в окружение, а дивизия донесла в штаб армии. Мы же в это время с двумя пехотными полками атаковали Ивановку и все-таки выбили оттуда белых. Наутро приехали в Ивановку начдив Сангурский и комиссар дивизии Янышев, и тут уж мне попало как следует – от начдива за поездку в Луганск, а от комиссара за то, что его жена чуть не погибла. Но она погибать не думала, она дралась с врагами и воодушевляла нас. Итак, мы заняли генеральский мост, перед этим наша дивизия имела большое сражение на реке Несветай у хутора Родионово-Несветай. Дивизия вступила в бой опять-таки с корпусом Мамонтова. У нашей дивизии с конным корпусом Мамонтова были личные счеты и обоюдная ненависть, нам очень часто приходилось встречаться на поле боя. Схватки всегда были жестокими и потери несли обе стороны.
ВОСПОМИНАНИЯ КЛОЧКО К. Э. О СРАЖЕНИИ 15-Й ИНЗЕНСКОЙ ДИВИЗИИ 8-Й АРМИИ С КОРПУСОМ ГЕНЕРАЛА МАМОНТОВА У ХУТОРА РОДИОНОВО-НЕСВЕТАЙ С 6 НА 7 ЯНВАРЯ 1920 ГОДА.
Я являюсь не только участником этого сражения, но и его зачинщиком, даже, можно сказать, виновником. В ту ночь я, командир конной группы 15-й Инзенской дивизии, получил приказ продвинуться к хутору Родионово-Несветай и занять его. На рассвете мы подошли к хутору и остановились у речки Несветай, дальше идти было опасно, так возле обоих берегов речка была покрыта льдом, а посреди реки льда не было. Старенький мост показался нам непригодным для движения по нему конницы. Тут же был какой-то маленький хуторок в 4-5 домов, где мы, выставив вовсе стороны охрану, остановились.
Моя разведка донесла, что хутор занят приблизительно сотней казаков, которые готовили себе рождественское угощение. Я взял свой эскадрон, остальных оставил у хуторка и двинулся в обход большого хутора. Нужно отметить, что в этом моем эскадроне были в основном кавалеристы старых гвардейских полков, смелые и опытные воины. Въехав в хутор и не создавая в нем боя по хатам, для конников это дело неподходящее, мы дали по улицам хутора несколько залпов, и белых с хутора как ветром сдуло. Мы заняли хутор, подтянули остальных и, выставив охрану, приступили к рождественскому завтраку.
Я в хуторе собрался ждать подхода нашей армии, но долго пировать нам не пришлось. Мне донесли, что по большаку в 2-3 км от хутора начала движение вражеская конница и не видать ей ни конца, ни края. В штабе нашей армии ничего не было известно о большом скоплении вражеской конницы на наших путях и это было нам как снег на голову. Было установлено, что движется корпус Мамонтова.
Я, видя, что на расстоянии выстрела движется наш давний враг, подошел со своею частью как можно ближе и из винтовок и пулеметов открыл огонь по колонне противника. В момент получился прорыв в колонне, под градом пуль завалилось несколько рядов ехавших по трое мамонтовцев. Но мы ведь не собирались вступать в бой, и как только мамонтовцы с дороги повернули в нашу сторону, мы сразу отступили к хутору. Беспорядочная стрельба белых нас не коснулась. Мы покинули Родионово-Несветай и на ровную перед хутором площадку, примерно 3 на 5 км. Тут же к нам подъехали начальник и комиссар нашей дивизии с десятком конников. Я доложил обстановку, но в это время мамонтовцы уже появились за хутором и начался редкий орудийный огонь. Командование нашей дивизии вело наблюдение за движением конницы Мамонтова. Начдиву доложили, что на подходе два пехотных полка и артиллерийская батарея. Начдив приказал первому подошедшему полку с ходу развернуться в боевые позиции, а батарее открыть огонь по скоплению вражеской конницы. В хуторе между тем шла пьянка, самогонка лилась рекой, хуторяне угощали своих, так сказать, освободителей. Но командование мамонтовского корпуса, увидев угрозу с нашей стороны, прекратило пьянку и начало строить в боевые порядки свои пьяные орды. Тут подошел второй наш полк и тоже начал разворачиваться в боевые порядки. Мы, командиры, знали, что по левому нашему флангу движется наша 16-я дивизия, и надеялись на ее помощь. Но надежды не оправдались, разъезды этой дивизии появились только в конце боя.
Пьяные мамонтовские орды с шашками наголо в конном строю, ходя и путаными рядами, ринулись на цепи нашей пехоты. Нужно иметь в виду, что конная атака даже одного полка внушительна и страшна, и пехота, как правило, сдержать большую конницу не может. Конечно, беда наша была в том, что кадровых, хорошо обученных солдат было мало. Они и оказали сопротивление. На наших глазах один солдат, став на колено, уложил 5 врагов на лошадях, но вторую обойму вложить не успел. Вот если бы так многие, то не было бы у нас таких больших потерь в этом бою. Вся равнина перед хутором была завалена убитыми людьми и лошадьми, нашими и противника. До 300 наших солдат и командиров было взято в плен белыми.
Нашу конную группу начдив в бой не пустил, да нас там и хватило бы на 5 минут. Какой мог быть бой - 15 на одного! Но наши залпы по противнику наносили ему урон, с нами вместе стреляли Сангурский и Янышев. Комиссар дивизии, будучи человеком невоенным, жалел людей и не мог переносить этой бойни и чувствовал себя очень плохо. Последствия этого страшного боя были еще впереди. Подошедшие части дивизии не пропустили к себе в тыл врагов, на второй день боя мы снова заняли Родионово-Несветай. На площади хутора мы увидели страшную картину, мы просто окаменели. Площадь была завалена порубленными попавшими в плен красноармейцами, деревья и столбы были увешаны бойцами и командирами, со многих была содрана кожа. Комиссар, отдав распоряжение о похоронах, в тяжелом состоянии уехал в Ростов с частями дивизии.
15-я Инзенская дивизия двигалась на Ростов. Мамонтовцы и другие белые части, боясь окружения, отступали за Дон с большой поспешностью. На Ростов двигалась масса наших войск, во главе была 8-я Армия.
В настоящее время в архивных данных по этому вопросу существует много неточностей. Например, зафиксировал в документах, что конные части 1-й Конной армии выручили от полного разгрома 15-ю Инзенскую дивизию, отогнав мамонтовцев. Это явная выдумка, так как мы в то время и в глаза не видели частей 1-й Конной. И вообще, Буденный в гражданскую войну никогда смелым не был и с конным корпусом Мамонтова один на один в бой не вступал, даже под Воронежем, там тоже впереди были дивизии 8-й армии, в том числе 15-я Инзенская.
Нашу дивизию никто не выручал, она никогда и не требовала помощи. Мы не только сами себя выручали, но выручали и других, попавших в беду. Так было и в гражданскую войну, и в Великую Отечественную. О выдумках Буденного я еще при его жизни письменно докладывал Главному политуправлению СА и ВМФ. Материал находится в Институте военной истории МО СССР. Буденный извратил всю историю гражданской войны в личных интересах.
На этой фотографии командный состав дивизии проходит пулеметные курсы –1919 год.
( Из фотофонда Центрального музея Вооруженных Сил СССР)
Под Родионово-Несветаем при нападении на нашу дивизию этого корпуса мы понесли очень большие потери, около двух полков погибло, спасла положение подошедшая резервная бригада. Мамонтовцы не выдержали и отступили, наши войска заняли хутор. Здесь мы застали жуткую картину белогвардейских зверств, ими было порублено около 300 захваченных в плен красноармейцев и командиров.
Хотя мы и должны были платить белым тем же, но мы никогда пленных не убивали. Вся эта белая мерзость, взятая нами в плен, в конце концов затерялаь среди нас и пользуется всеми завоеванными нами благами.
Далее наша дивизия вела тяжелые наступательные бои в направлении Ростова. Нам везде помогали кавалерийские полки конного корпуса Бориса Думенко.
8-я армия своими силами навалилась на подступы к Ростову, белые войска отступали, неся большие потери и оставляя много техники и оружия. 7 января 1920 года конный корпус Думенко после ожесточенных боев захватил Новочеркасск, а 1-я Конная Армия вошла в Таганрог. Части 8-й Армии, 9-й Армии и Конного Корпуса Думенко громили белых под Ростовом. Белые армии, не выдержав напора наших войск, начали поспешный отвод своих частей на левый берег Дона.
25/8 января 1920 года части 8-й Армии во главе с 15-й Инзенской дивизией начали входить в Ростов и Нахичевань. В самом Ростове больших боев не было, многие ростовчане даже не знали, что в городе уже красные, во многих домах отмечали рождественские праздники. Мы, вошедшие первыми в Ростов, попадали в дома с накрытыми столами и гостями, среди которых попадались белые офицеры в погонах, и если они хватались за оружие, их приходилось ликвидировать.
Ночь с 8 на 9 января прошли в очистке города от остатков белых. Мне было поручено возглавить эту работу.
Белые укрепили Батайск и сосредоточили там свои главные силы, несколько атак частей 8-й Армии результата не дали. Бои под Батайском затянулись. 1-я Конная Армия вопреки приказам фронта не пришла на помощь 8-й Армии. Командующие армией Ворошилов и Буденный стали жаловаться на командование фронтом и устроили себе полуторамесячный отдых. А в это время 8-я Армия истекала кровью под Батайском. Белые, пользуясь тем, что 1-я Конная Армия вышла в резерв, сняли часть своих войск с других мест, усилили свою батайскую группу, прорвали нашу линию обороны и захватили снова Ростов, Аксай и другие окрестности Ростова, принесли много бед нашим тылам.
8-я Армия, перегруппировавшись, второй раз выбила белых из Ростова, загнала белых снова в Батайск, и после тяжелых боев Батайск был взят. Дальше дело пошло легче. Белые, хотя еще и оказывали сопротивление, но они уже дышали на ладан.1-я Конная Армия наконец вышла на фронт и освободила от белых станицу Егорлыкскую.
В начале марта наша дивизия вошла в пределы Кубани. Нас нацелили на сильно укрепленную белыми Тоннельную. Двое суток дивизия штурмовала эту крепость, после чего крепость была нами взята.
После тяжелых боев у Тоннельной бойцы нашей дивизии были счастливы первыми войти в Черное море. Мы первыми заняли город Новороссийск, мы сортировали тысячи пленных белых и подсчитывали огромные трофеи, мы видели бегство побежденной белой армии за границу.
Разбив армию Деникина, нам не удалось свободно вздохнуть. Враги организовались в Крыму, пришлось и нам ехать бить черного барона Врангеля.
Третью годовщину Октябрьской революции наша дивизия встречала на берегу Сиваша, в селе Строгановка. Это был новый для нас фронт, но все же мы праздновали почти на виду у белых, проходил торжественный митинг, закончившийся красноармейской клятвой:"Смерть Врангелю! Свободу Красному Крыму!"
Командование Крымским фронтом во главе с тов. Фрунзе приняло решение форсировать Сиваш, любым путем его перейти и атаковать белых с тыла, тем самым облегчить взятие сильно укрепленного Перекопа, не допустить больших поетрь вреди наших войск.
Встал вопрос – какой из дивизий поручить эту важную операцию? Тов. Фрунзе сказал:"Должна идти и плыть через Гнилое море лучшая из лучших дивизий, таковой является 15-я Инзенская, значит, ей и плыть." Вот она и поплыла, только без кораблей и лодок, а пешком.
В ночь с 7-го на 8 ноября, при морозе до 15 градусов полки Инзенской дивизии начали спускаться в море. Земля, скованная морозом, звенела под ногами бойцов и лошадей. Первыми вошли в Сиваш проводник Оленчук с длинным посохом в руках, за ним женщина-, которя добровольно возглавила этот поход. Пешим и конным бойцам трудно было разглядеть, где вода, где ил, где воздух, настолько густо он был смешан с молочным туманом.
Сиваш не ждал вторжения в свои илистые воды просторы пеших и конных людей, до этого момента он был спокоен. Был установлен закон перехода Сиваша – не курить, не шуметь, не кричать, не звать на помощь, даже умирать тихо. Вода и ил засасывали ноги, кое-где люди и лошади уходили под воду, слышались только всплески и храп лошадей, люди тонули, не издавая не единого звука, они знали, что любой крик о помощи обнаружит наш переход и повлечет за собой большие жертвы.
Люди коченеют, а берега все нет, тяжесть винтовок, пулеметов и патронов гнет людей к илу, к воде. Но вот начал немножко проясняться чужой пока и холодный берег, полуокоченевшие бойцы начали выходить на берег. Но тут белые начали наводить на нас прожектора и открыли огонь. Благо что сонные белые совершенно не ждали появления красных со дна Сиваша, да еще ночью. Чтобы понести как можно меньше потерь, нужно было быстро ликвидировать огневые точки белых вместе с ними. Наши колонны шли и шли, ошалелые белые бросали оружие и бежали, когда видели, что из холодного ночного тумана появляются вооруженные люди.
Этот переход нашей дивизии через Сиваш решил участь Перекопско-Крымских укреплений. Наша дивизия, зашедшая в тыл противнику, намногооблегчила взятие этих укреплений и сохранила тысячи жизней наших бойцов и командиров. После этого наша дивизия стала называться 15-я Инзенская-Сивашская.
Я после перехода через Сиваш тяжело заболел, первый раз за всю войну выбыл из строя, был направлен в Луганск, где полтора месяца был на излечении. После выздоровления был назначен комендантом города.
В мае 1921 года был признан годным к строевой службе и направлен в распоряжение штаба СКВО, назначен командиром 1-го Кабардинского Кавалерийского полка и комендантом города Нальчика. Вел борьбу с остатками белых и их пособниками в горах. Неоднократно встречался с членом Реввоенсовета республики тов. Орджоникидзе.
В конце 1922 года, ввиду расформирования кавалерийских частей и перехода на мирную жизнь демобилизован и как член партии с 1918 года был направлен в распоряжение ЦК Юговостбюро РКП(б). На этом закончилось мое участие в Октябрьской революции и гражданской войне.
В 1928 году распределен на работы в органы ОГПУ-НКВД Северо-Кавказского края, где проработал 12 лет, в том числе руководил большой правительственной стройкой Сочинских автотрасс, где работало до 10000 человек.
По окончании строительных работ в Сочинском районе вернулся в Ростов, где руководил строительством дорог и мостов - Ростов-Батайск, Ростов-Новочеркасск, а также руководил исправительно-трудовыми учреждениями края.
ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА И ЭМИГРАЦИЯ.
(ПИСЬМО)
Зам. Генерального прокурора СССР тов.
Главному военному прокурору генералу
Уважаемые товарищи!
ХХV съезд КПСС ясно высказался за непримиримость к нарушениям советских законов и норм коммунистической морали. Тов. Брежнев в Туле при вручении городу медали "Золотая звезда" сказал – "С глубоким уважением и восхищением мы вспоминаем сейчас тех, кто стоял у истоков замечательных свершений нынешнего – героев Великого Октября и гражданской войны. " 8 февраля Президиум Верховного Совета, на котором Вы, товарищ Рыкунков, присутствовали, снова повторил требование Советской власти бережно относиться к людям, серьезно рассматривать письма и жалобы. За невнимательность и бюрократизм налагать взыскание невзирая на лица. Вопреки таких установок находятся такие, которые полагают, что это их не касается. Подумаешь, я, генерал, должен читать письма каких-то допотопных ветеранов гражданской войны, у меня для этого есть сотрудники, пусть они читают и отвечают, если хотят. Возможно, так думали командующий МВО генерал-полковник Говоров и начальник политуправления МВО генерал –полковник Грушевой, на имя которых я послал письмо в июне 76 года, послал и жестоко поплатился. Мог ли я думать, что не имею права напомнить о себе командованию МВО, где в 1918 году начиналось формирование Красной Армии с моим участием в качестве военного инструктора-организатора частей Красной Армии. Из Москвы по призыву выехал на фронт, вот об этом спустя 59 лет я и напомнил.
Ответ получить я не надеялся, но все же получил. Но он меня не удовлетворил, а скорее обидел, так как на простом листе бумаги и кем-то подписанный без звания и должности. Я же писал не абы кому, а командующему. Об этом я написал Парткому Штаба МВО, но ответа не получил. Кто-то решил вывернуть меня наизнанку и вывернул, чтоб неповадно было осмелевшему ветерану писать и о себе напоминать такому высокому начальству. Мне говорили – зря пишете, не ответят. Я не мог поверить, что бывший командир Красной Армии, комбриг, участник становления Советской власти не может обратиться на место прежней, хотя и давней своей службы. Оказалось, не может.
Итак, в Штабе МВО кто-то решил проверить и проучить нахала. Для этого был нанят отставной полковник в качестве сыскалы. Зачем понадобилось разыскивать у ветерана гражданской войны пороки? К счастью для кляузников, дело это для них оказалось легкое. Аношин нашел где-то кучу давнего навоза, выбрал из нее что погрязнее и выплеснул на меня.
Беда в том, что Аношин сделал это от имени важного военного учреждения, поэтому кляуза, хотя и ложная, стала авторитетной.
Обращаюсь к себе – в тюрьме сидел? Сидел в 1938-39 годах. Судим был? Был в 1942 году, получил 10 лет лагерей и 5 лет поражения в правах с конфискацией имущества. За границей был? Был. Аношин приблизительно на этом и оставил мою биографию, при которой нужно было только повесить ее владельца. Правда, Аношину и этого оказалось мало и он многое добавил и извратил от себя. Ему была нужна только пакость по отношению к человеку, он ее и обнародовал.
А что же было на самом деле? В 1939 году после противозаконных методов следствия я был освобожден со справкой – за отсутствием состава преступления. Носемью мою уже успели разорить, квартиру занять.
В начале 1940 года я стал директором одного из ростовских заводов. С первых дней войны согласно Мобплана, завод перестал быть пивоваренным, был переоборудован в завод, вырабатывающий оборонную продукцию, которая шла на фронт. 21 ноября 1941года в город неожиданно ворвались фашистские орды. К такому никто подготовлен не был. Завод прекратил работу, увидя немецкие танки и пехоту на улицах города. На заводе остались вся парторганизация, рабочие и дирекция, а также полные склады сырья и готовой продукции для Красной Армии. Об уничтожении ее не могло быть и речи, так как в подвалах-бомбоубежищах завода укрывались семьи рабочих, свыше 400 человек. Будь я трус и шкурник, бросил бы все на произвол врагов, сам бы залез в какую-нибудь дыру и ждал освобождения. Так сделали многие, но все им доверенное государством враги разграбили и вывезли. Трусы же остались в целости, я к ним не принадлежал и поэтому остался на заводе в самое тяжелое для завода и людей время. Я организовал вокруг себя смелых партийных и беспартийных людей с задачей не дать врагам ничего. Наши солдаты умирают на фронтах и мы будем с ними или все спасем. Не можем по врагам стрелять, будем их обманывать.
На складах мы наклеили – отравлено, минировано, опасно и видели, что немцы трусы. Они нам угрожали, направляли на нас оружие, но дотронуться до запоров боялись и уходили. Как все было, история длинная, а финал был такой – мы пережили семь страшных дней в непосильной борьбе, и завод "Заря" победил. Мы встретили своих освободителей, Красную Армию, не только со слезами радости, но и с полными складами продукции, принадлежащей нашему государству. На второй день после освобождения завод вступил в строй на сохраненном сырье. В городе все было разграблено, уцелел только наш завод со своими запасами и готовой продукцией. Базы снабжения были далеко за Доном, и вдруг появилась база снабжения в городе, откуда продовольствие и пошло на фронт, да еще и своим транспортом, так как было сохранено в заводе 29 лошадей. Все это похоже на сказку, но тем не менее это правда. Меня хвалили, писали в газете "Молот", ставили в пример нерадивым руководителям. Все было хорошо, но длилось недолго. 5 января 1942 года меня арестовали и пошли допросы методами 1938 года, и так 6 месяцев. Полтора месяца держали меня в камере смертников, а преступления все нет. Ко мне присоединили еще двух ни в чем не повинных патриотов-смельчаков и передали дело в трибунал. Тот, не долго думая, вопреки закону отвесил мне и двум моим помощникам по десять лет лагерей и пять лет поражения в правах с конфискацией имущества. А ведь могли сдуру и расстрелять. Вот так красногвардеец, бывший командир кавалерийских частей, участник трех войн, директор завода, работавшего на оборону Родины, пошел по длинным, голодным этапам.
Не доходя до реки Терек, закончились и мои силы. От истощения и голода я упал на пыльной дороге и был брошен конвоем. Падали и конвоиры. Меня и других подобрали колхозницы станицы Червленой. На второй день станицу заняли немцы. Раньше хоть малая надежда была, а теперь все рухнуло. А все же борьба за жизнь оставалась, но она никому не была нужна, эта жизнь. Если я хоть в чем-нибудь напорчу немцам, и то дело. Жаль, конечно, что я не могу нигде прикрепиться к партизанам. Партизаны не доверят мне даже вшей бить, а я ведь бывший работник ОГПУ-НКВД, специалист по ликвидации врагов, но я осужден.
В ноябре 1942 года я добрался до Ростова. Оказалось, на заводе "Заря" несколько десятков рабочих и работниц для своего пропитания газируют воду и лимонад на сахарине. Город голодный и холодный. Меня рабочие встретили с радостью, они-то знали, что я ни в чем не виноват. Мне удалось найти секретаря заводской парторганизации В. Дугину-Петрову, которая состояла в партизанах. Она снабдила меня от имени ростовских партизан одеждой и деньгами, она же предложила мне воспользоваться моими 10 годами и устроиться работать на завод. Мне это удалось, также мне дали карточки на питание.
Вскорости я был арестован по доносу и снова попал в Ростовскую тюрьму, но выручили рабочие и те же мои 10 лет. В начале января немцы привезли на завод мины для взрыва завода. Мы нашли мины и провода, вывезли на санях и закопали в снег.
Я квартиры не имел, жил у знакомых. Был предупрежден о вторичном аресте, поэтому покинул Ростов. Но все равно был арестован уже немцами и вместе с другими советскими гражданами погружен в товарняк на трое суток без пищи и воды. И вот эшелон прибыл в Перемышль. Из вагонов выбрасывали живых и мертвых. Это было фашистское распределение на каторжные работы. Я попал в лагерь Штрасгоф в Австрии.
Два тяжких года я провел на каторге, на сырой брюкве и разных отходах. Наши работы принесли немцам больше вреда, чем пользы.
Конец войны нас, лагерников, застал в Инсбруке, его заняли американцы. Я явился в советскую репатриационную миссию, где мне честно сказали – раз вы были осуждены и отбыли только год из 10, то 9 вам придется отбывать, а также и пять лет поражения в правах. Учитывая то, что вы рассказали, вам бы лучше подождать до победной амнистии, а в это время поработать на пользу своей Родины. Вы, как бывший работник органов, сообразите, что и как нужно делать. Вот я и соображал, и делала в основном то, что мне под большим секретом поручали. Для этого мне пришлось побывать и поработать в Бразилии, а работы для советского патриота за рубежом непочатый край.
В советском посольстве ко мне хорошо относились. Но заедала тоска по Родине и дому, которого у меня нигде не было. Со страхом вспоминались 10 лет лагерей и пять лет поражения в правах, это всегда угнетало. И вдруг я перестаю быть неизвестно кем, советское посольство выдает мне полноправный советский паспорт, и я стал советским гражданином, проживающим за границей. Впервые за много лет мне сказали – никакого приговора в отношении вас не существует, никакой судимости у вас нет Много лет тому назад, в 1944 году, по протесту Генерального прокурора СССР и Главного военного прокурора СССР Верховный Суд СССР приговор военного трибунала в отношении вас отменил и дело прекратил за отсутствием состава преступления, вы полностью реабилитированы.
Никакое самоуправство и противозаконие в Советском государстве удержаться не может, отыскать мои преступления нельзя, их нет, и никогда не было. Я человек, воевавший за Советскую власть и любящий свою Родину, и странно, что советские генералы из МВО по своей ли вине, по чужой ли, допустили оскорбление ветерана Октябрьской революции и гражданской войны.
…Наконец настало время ехать домой. В посольстве мне сказали – мы решили отправить вас домой, но ведь у вас нет ни дома, ни кола, ни двора. Вам нужно добывать квартиру, так в каком городе добывать. Прошу в Ростове-на-Дону, где меня знают, я там ни перед кем не провинился.
Посольство СССР и МИД СССР взялись за дело, и скоро у меня была квартира в Ростове и виза. Меня с женой отправили с проводами на роскошном итальянском лайнере. Вот мы и дома, в новой квартире. Меня радушно встретили рабочие и служащие завода "Заря". Оказалось много знакомых и друзей, и завод и местные власти хорошо меня встретили и во многом помогли. Жизнь быстро была восстановлена, пенсия оформлена. Далее я был награжден высокими правительственными наградами – Орденом Красной Звезды, юбилейной Ленинской медалью за доблестный труд и другими медалями. Казалось бы, человек преклонного возраста, имеющий некоторые заслуги, может спокойно доживать в своей родной стране свой век. Партия для меня дело святое, по приезде в Ростов описал все, что со мной произошло, горкому КПСС. Была произведена проверка, вызывались люди, меня знающие, и все, мною написанное и сказанное, подтвердилось.
Я веду значительную общественно-патриотическую работу со школьниками, пионерами, комсомольцами и молодыми воинами. Имею ряд благодарностей и много хороших писем. Я имел тесную дружескую связь с своею Инзенско-Сивашской дивизией, участником формирования которой в 1918 году я был и в гражданскую войну командовал кавалерийскими частями этой дивизии. Ко мне приезжают писатели, историки, меня запрашивают и я отвечаю (на машинке пишу сам), большой грамоты не имею, образование домашнее так и осталось, только политически развитое.
Все шло хорошо до моего обращения со своим напоминанием о моей службе в 1918 году в Москве в штабе МВО.
Законодатель не зря предусмотрел ответственность по ст. 130-131 УК РСФСР за необоснованные доносы. Обращаюсь к Вам, дорогие товарищи, с просьбой о защите. Убедительно прошу Вас ознакомиться с моими письмами на имя командования и моим ответом Аношину. Каким способом мне теперь восстановить свой авторитет? Мне теперь стыдно и неудобно вести патриотическую работу с молодежью. Прежде чем меня так опозорить, нужно было установить, какое преступление совершено мною. А если оно не существует, то зачем же такая напасть?
Написал я много, извините, а мало было бы непонятно. Некоторые полковники считают, что победители только те, что стреляли и атаковали. Это далеко не так, нужно было иметь из чего стрелять, чем стрелять, во что одеваться и что кушать. Только с таким комплектом можно было побеждать.
Конечно, лично мною для фронта сделано мало. Ну, а все же? Я проявил смелость и находчивость, организовал людей, внушил им необходимость борьбы с врагами, необходимость спасти или уничтожить все нами заготовленное для фронта, и мы общими усилиями, под страхом смерти, спасли сотни тонн продовольствия. Больше месяца кормили солдат Красной Армии ближайшего участка фронта. Самое главное в сохраненном, по мнению военных, это 40 тонн – 400000 штук солдатских ржаных сухарей. Говорили, на фронте дорог и один сухарь. Дело не в том, что я в ответ на подлость, оправдываясь, должен хвалиться, это мне чуждо. Я обращаюсь к умным, высокопоставленным людям, которые сами решат, как поступить, реагировать на мою просьбу о защите или умолчать.
Живу я в городе, где многие меня знают и никто никаких претензий ко мне не предъявлял, а вот благодарностей я имею много.
Оградите, пожалуйста, от аношиных, дабы я мог закончить свою старость в спокойном состоянии, как положено ветеранам Октябрьской революции и гражданской войны, бывшим командирам Красной Армии.
ЖИЗНЬ СОВЕТСКОГО ГРАЖДАНИНА В БРАЗИЛИИ
Очутившись на по своей воле в этой далекой стране, я жил и работал в городе Сан - Пауло. Это большой промышленный город с населением свыше пяти миллионов человек. Ко времени моего отъезда на Родину в 1966 году в этом городе находилось доразного рода эмигрантов и перемещенных лиц из восточно-европейских стран. Эти люди, попавшие в Бразилию по окончании второй мировой войны, в бразильских паспортах для иностранцев именовались "апотрид", т. е. бесподданный.
По национальности это люди распределялись приблизительно так – 3000 русских старых эмигрантов,русских, прибывших в 1957-62 годах из Китая, 2000 прикарпатских украинцев, 1000 казаков, в основном донских, 2000 русских, украинцев, белорусов. 20-30 % из них – враги и предатели Родины. Основное же большинство – советские патриоты, преданные советской власти, попавшие на чужбину случайно и не по своей воле, обзаведшиеся там своими семьями и постоянной работой.
До 1963 года в Сан-Пауло и вообще в Бразилии существовало много разных антисоветских организаций из разных эмигрантов, они несли разную ахинею и клевету на Советский Союз. Советские граждане никакой организации не имели, но, несмотря на малочисленность, они были сплочены и к 1965 году разгромили все антисоветские общества. Нам это удалось сделать потому, что на нашей стороне были бразильские рабочие и интеллигенция.
В Бразилии западных украинцев и казаков было поначалу очень много, но постепенно американцы вывезли их к себе в США, там у них организованы целые станицы, хутора и поселения.
В бесконечных спорах и даже драках советские всегда побеждали, были и кровавые эпизоды – некоторых особо рьяных антисоветчиков пришлось ликвидировать на страх другим. Кое-кого из врагов застрелили, кое-кого отравили, а кое-кого и с камнем на шее в океан пустили.
Бразильская полиция не проявляла особого рвения отыскивать виновников исчезновения какого-то "апотрида".
Расскажу один курьезный случай - нужно было ликвидировать руководителя монархической организации в Сан-Пауло доктора Попова. Жребий выпал на долю русского священника, отца Валентина их русского собора в Сан-Пауло. Через несколько дней доктора Попова нашли в лесу мертвым. Священника арестовали, но нами были приняты меры по его спасению – где приплатили, где свидетели соврали. Его освободили, дело прекратили. Мы собрали деньги и отправили батюшку в другой город. Это было в 1962 году, в 1965 году отец Валентин вернулся в Сан-Пауло и продолжает служить на прежнем месте. Так что дело не в рясе, а в патриотизме к своей Родине.
Я в Сан-Пауло значился вожаком советских граждан и не раз подвергался преследованиям как со стороны врагов, так и со стороны полиции. Я, да и другие вели пропаганду на пользу своей советской родины, бразильцы с удовольствием слушали наши рассказы о жизни в Советском Союзе. Я получал по почте советскую литературу и слушал передачи из Москвы по радио, используя полученную информацию для своей работы. Можно сказать, что я был чем-то вроде справочного бюро по советским вопросам, хотя меня никто на это не уполномачивал. Коммунист должен быть коммунистом и без партийного билета, лишь бы осталась совесть.
У нас в доме бывали гости из Советского Союза – артисты Большого театра, артисты "Березки", капитаны и матросы советских торговых судов.
Нужно отметить, что в послевоенное время за границей появилось много авторов, клеветавших на советскую власть, на советский народ. Эта клевета очень хорошо оплачивалась буржуазной печатью. Но я не пошел на эту гнусную работу, хотя был обижен больше многих других. Я никогда не относил произошедшее со мной на счет Советской власти, я считал, что это была стихия и происки врагов партии, как оно в действительности и оказалось.
В начале моего пребывания в Бразилии мне было очень трудно, я был на черной работе, так как не знал португальского языка. Лет пять было очень трудно, но потом жизнь наладилась, я стал директором небольшой картонажной фабрики, имел деньги и хорошую квартиру. Но никакая хорошая жизнь за границей меня не устраивала, я хотел домой, на Родину, хотя дома на Родине у меня нигде не было.
По восстановлению дипломатических отношений СССР с Бразилией я сразу явился в советское посольство, сразу наладились хорошие взаимоотношения, я помогал посольству в чем мог. Больше трех лет тянулось дело по возвращению меня на Родину, но в конце концов все решилось благополучно.
Мне пришлось пережить много горьких лет, но я горд тем, что остался честен по отношению к моей Родине и к Советской власти.
СУДЬБА РОДСТВЕННИКОВ.
Наша семья никогда не разделяла национальностей. Деды и прадеды родились и жили в России и только по документам значились поляками, т. е. польской национальности. Язык в семье был только русский с примесью белорусского. Семья была большая, рабочие невысокой квалификации. Родились и жили в городе Минске и его районах. Жили бедно, семья большая, я был восьмым, самым последним и ненужным, поэтому горя набрался с пеленок, если таковые были.
Пять братьев и три сестры. Все шли на работу с малых лет, все самоучки, так называемого домашнего образования. Научившись читать, были прилежные к книгам, поэтому немного знали, что к чему. Все мы рождены в прошлом веке, я в 1898 году. В 1916 году я был призван в армию, так как шла первая мировая война, попал в учебную команду. Так она и осталась моим единственным университетом. К тому времени мои три брата были в армии, только старший, Иосиф, как имеющий большую семью, был дома. Брат Михаил погиб на фронте, братья Антон, Иван и я дождались Октябрьской революции.
Я, будучи старшим унтер-офицером, в октябре 1917 года перешел в Красную гвардию в городе Смоленске с оружием в руках и с семью солдатами моей роты. Интересно, что три брата, находясь в разных местах, не сговариваясь, перешли на сторону Октябрьской революции.
Мы стали коммунистами и воевали за Советскую власть, за свободу, за светлое будущее и были уверены, что после поражения контрреволюции оно придет и оно действительно пришло. Наше поколение пожинает плоды тяжелой борьбы и пользуется благами новой радостной жизни, завоеванной нашим народом под руководством великого Ленина и коммунистической партии. Радостно смотреть на прекрасную жизнь нашего поколения.
Но вот моим братьям и мне, участникам завоевания этого прекрасного. Не было суждено любоваться его развитием и человеческим счастьем.
Что же могло случиться?
После 20 лет честной плодотворной ответственной работы наступили тяжелые годы. Вот как они сложились для нашей пролетарской семьи.
1) Брат Антон, член РКП(б) с 1918 года, работник почты и телеграфа в городе Минске, погиб в том же городе в 1938 году.
2) Брат Иван, член РКП(б) с 1917 года, полковник погранвойск НКВД, погиб в Москве в 1937 году.
3) Брат Иосиф, беспартийный, швейцар Госбанка в городе Минске, погиб там же в 1937 году.
4) Я сам, член РКП(б) с 1918 года, не имею нормальной жизни с 1938 года – все я в чем-то виноват. В 1938 году меня колотили, приговаривая – польская морда, враг, шпион и много чего еще. Этого оказалось мало, и в 1942 году мерзость беззакония повторилась надо мной с новой силой методами 1938 года.
Результат – первая справка от 1938 года, освобожден за отсутствием состава преступления. Вторая справка от 1942-44 годов – по протесту Генерального прокурора СССР и Главного военного прокурора приговор в отношении директора Ростовского завода "Заря" отменен и дело прекращено за отсутствием состава преступления, я был полностью реабилитирован.
Первая беда пришла в нашу семью еще в 1920 году, польская шляхта в местечке Кайданово под Минском расстреляла нашу мать, как мать трех коммунистов. Что произошло с моими тремя сестрами, не знаю.
Одна комсомольская газета поставила меня в крайне затруднительное положение, задав мне такой вопрос – каким образом встреча с отразилась на моей судьбе, чего я добился в жизни благодаря Октябрьской революции, в чем я вижу смысл жизни.
Меня этот вопрос сильно взволновал и застал врасплох, я на него не ответил, не имел права ответить.
Я как участник Октябрьской революции и гражданской войны веду значительную патриотическую работу среди молодежи, но никогда не вспоминаю о вышеизложенном. Работа и пропаганда ведется только в интересах советского народа и государства.
