Доцент кафедры гуманитарных дисциплин
Владимирского юридического института
Принципы единства и различия культурных традиций
Человек – это существо, взаимодействующее с реальностью на разных уровнях сознания. Разноплановость его жизненного мира и хаотичность эмпирической информации, которую он получает, делает его закрытой системой. На уровне индивидуального восприятия реальности мы все являемся замкнутыми системам, вбирающими дискретные импульсы внешнего мира. Наш опыт никогда нельзя сделать доступным в полной мере другому индивиду и наоборот, мы никогда не можем полностью осознать чужой опыт. Что же обеспечивает тотальность бытия, коммуникацию с Другим, а также возможность наследования традиции?
Существует единство культурных традиций, которое исходит из принципа единства человека. Человек есть триада: тело – разум – душа. Человек-тело – организм, относящийся к прямоходящим млекопитающим. Человек-разум – существо, наделенное способностью мыслить абстрактно. Человек-душа – существо, обладающее способностью тонко чувствовать мир и развивать желание возвышенного. Триединство тело – разум – душа дает три фундаментальных типа отношения человека к реальности. Три основные потребности, свойственные человеку – это потребность быть, знать и испытывать счастье. Этим трем потребностям соответствуют три формы отношения к миру и три уровня кодификации[1] жизненного опыта соответственно: утилитарный, теоретический и эстетический. В силу того, что существуют эти базисные типы мироотношений, культурные коды, мы понимаем друг друга, а также способны взаимодействовать с инокультурой.
Утилитарное (прагматическое), теоретическое (научное) и эстетическое (непрагматическое) отношение – это базисные установки, отражающие глубинный интерес человека к миру и формирующие его последующие мотивации. Утилитарное отношение характеризуется стремлением получить практическую выгоду, теоретическое отношение – это установка на объективное познание свойств вещи, а эстетическое отношение к действительности отличается бескорыстным взаимодействием с объектом. Эти три вида отношения к миру структурируют реальность для нас определенным образом. Так, например, березу можно рассматривать как предмет любования; как вид товара (древесина), а также как род деревьев и кустарников семейства березовых, растущее в умеренных и холодных поясах Северного полушария и в горах субтропиков. Каждый вид отношения имеет интенциональную направленность: созерцать, использовать, анализировать. Усиление того или иного мироотношения приводит к разному культурному результату.
1. Утилитарный код мироотношения
Утилитарное отношение ограничивает реальность до сферы потребления. В утилитарном режиме личность парциализируется до сферы желудка, гениталий и т. п. Утилитарное отношение порождает эгоизм, который в натурах впечатлительных, чувственных порождает тщеславие, зависть, страстность, алчность, рассеянность, истеричность, а в натурах рациональных – холодность, расчет, безразличие, жестокость. В психиатрии эгоцентризм рассматривается как основное явление психопатологии и по этой причине там говориться о полезности объективирования, выхода из себя, помещения центра своей души в надежное место.
В социуме эгоизм создает неблагоприятный климат, разъединяет людей, порождает гиперурбанизацию. Общество, основанное на згоцентризме, теряет связь с реальностью. В нем формируется особая потребительская аксиология с такими качествами как дегуманизация, униформизм, рентабельность, бодицентризм.
Дегуманизация – это процесс обесчеловечивания системы норм и ценностей. Критерием дозволенности этических норм становиться их зрелищность, спрос. Поэтому вместо доброты, милосердия, бескорыстия, культивируются жестокость, насилие, извращения. Сначала они становятся объектом созерцания (гладиаторские бои, телешоу), а затем этим образцам начинают подражать. Через созерцание человек допускает к себе в систему ценностей то, что раньше было неприемлимо. Зрелище толкает человека к тем действиям, которые они изображают. Примером этого может быть судебный процесс над убийцами Мур («Moor») в Великобритании в начале шестидесятых годов. Суд осудил Брэди и Миру Хиндли за истязание и убийство двоих детей. Совершая преступление Хиндли записывали крики детей и их мольбы о пощаде на магнитофон. После ареста обнаружилось, что у Хиндли была большая коллекция порнографии, включавшая более пятидесяти журналов с названиями, типа «Оргии пыток и жестокости». Очевидно, что чтение этих журналов не снизило их агрессивности. Теодор Банди в США, подозреваемый в убийстве по крайней мере сорока женщин, был осужден за особо тяжкое преступление – похищение и убийство двух женщин и девочки двенадцати лет. Как он признался на суде, вкус к сексуальному насилию был им приобретен благодаря порнографии; когда же порнография перестала его удовлетворять, он обратился к насилию и преступлению[2].
Модели нового дегуманизированного поведения входят через визуализацию в норму. Пассивное созерцание подробностей насилия, преступлений, убийства, жестокого обращения с людьми содержит элемент симпатии, общности. Проступок, сделавшийся привычным, перестает быть отвратительным.
Дегуманизация в наше время также означает приспособление человека к все новым достижениям. Темпы изменения в индустрии моды превзошли разумные возможности производства и здравого смысла. В спорте результаты давно уже перестали быть “человекоразмерными”[3], не олимпийский спорт для гармонии человека, а человек для спорта (а спорт для рекламы). Музыкальные ритмы уже несопоставимы с ритмами человеческого тела (частота пульса, например).
Бодицентризм – культ тела, его желаний, потребностей и инстинктов. Торжество телесности устанавливается через идолы тела (порнография, имиджмейкерская продукция), деятельность по прославлению тела (бодибилдинг, конкурсы красоты и т. п.). Вот как описывает времяпровождение американцев :
«Все остальные законопослушные граждане все время едят! Или несут кульки с едой, или набирают ее тоннами в бесчисленных круглосуточно работающих гастрономах. Раблезианство в супер-масштабе!
Едят везде и всегда! В кафе, ресторанах и ресторанчиках, на ступеньках домов, музеев, библиотек, в немногочисленных парках и скверах, на паромах и круизных теплоходах. Просто на ходу – что-то жуют из пакетов и тянут через трубочки из литровых бумажных стаканов. Утром, днем, ночью.
Всегда и везде! Супер!
Теперь я понимаю откуда в постмодернистскую философию в качестве главной вошла категория телесности. Без нее никак не понять феномена NY-инсталляции; а это – не иголка в стоге сена!
Отсюда – горы живого, слабо колеблющегося мяса на улицах и пляжах – с одной стороны; и – масса бегающих до изнеможения по тридцатиградусной жаре бегунов, велосипедистов и роликобежцев в Центральном парке – перегоняют еду в неутилитарную энергию!
В Нью-Йорке все – ПОСТ-эстеты!
Сами того не подозревая. Ежечасно и неустанно работают над формой своего тела.
Пространство иммигрантов, ищущих лучшей жизни. Лучшей доли для тела, чем у себя на родине. Пространство соматиков со всего мира. Всё для чрева и во имя чрева!
У нас самые свежие продукты со всего мира!
У нас самые безвкусные продукты во всем мире!
У нас самые обезжиренные продукты из всей ойкумены!
У нас салат и рулет телесности!
И – глубинная скрытая ностальгия по чему-то оставленному, забытому, сокровенному, преданному и не обретенному... «[4]
Униформизм. Утилитарное отношение располагает к тому, чтобы человек везде чувствовал себя удобно – тот же McDonalds, Disney Land, «одноглазый Джо», одни и те же телешоу и т. д. Жители США не чувствуют неудобств при перемене места жительства, т. к. вся Америка застроена однотипными домами. Телевизор – это также пример унификации, повторяемости, однообразия, т. к. он предлагает одну и ту же пищу десяткам миллионов людей.
На фоне униформизма становится понятно, что многоголосица, эклектизм, «полифония», «мозаичность» культуры утилитаризма существует как следствие безразличия к другим ценностям, другим взглядам. Какие бы странные у тебя не были привычки, верования, одежда, главное, что ты не вторгаешься на мою экономическую территорию. Кульминация ценностей экономического общества заключается в поддержании сложившегося типа произведении и обмена вещами и услугами.
Рентабельность. На уровне ценностей это означает, что происходит очищение от всего, что непосредственно не относится к делу. Все оценивается по тому, какую выгоду это приносит: социальные связи, внешняя политика, искусство, религия, наука. Человеческие отношения максимально упрощаются в целях успеха в карьере. Отношения должны быть выгодными и не обременительными, безболезненно разрываемыми. Человек ценен не сам по себе, а как предмет удовлетворения потребностей. Нет никаких близких людей для меня, и никто не видит во мне близкого человека. Все для меня суть бесполезные или полезные существа.
Нерентабельные качества – скромность, честность, доброта, бескорыстие отмирают. Допустима только рациональная эмоциональность, конкурентоспособность, прагматизм, эгоизм, холодное и расчетливое любопытство.
В сфере производства действует жесткая деловая дисциплина, максимально используются силы сотрудников, доведена до предела интенсивность труда. Каждый человек что-то стоит, есть даже специальный термин для оценки стоимости потребления в течении жизни – lifetime value.
Появляется нео-кочевничество. Кочевника интересует быстрый захват, выгода, добыча вместо оседлого кропотливого труда. Экономический номад – человек без родины. Ubi bene, ibi patria – родина там, где лучше.
Знать нужно только то, что помогает заработать деньги. По опросу 83% американских граждан не имеют понятия, где находится Афганистан. Свой топос также американцы не мыслят географически: 1/3 не находят Тихий Океан, 89% понятия не имеют, где находится их страна, 55% полагают, что она расположена в самом центре Земли. На это патриотическое поветрие чутко откликнулись картоиздатели – тут же в США выпустили несколько географических карт мира, где США находится точно по центру листа, а Африки и Австралии нет вообще. Выставления незнания травмирует обывателя, поэтому лучше и вовсе не изображать те материки, о существовании которых он не знает. Дело не только в географии, знать нужно только то, что помогает удовлетворять свои «базисные» потребности. Поэтому треть населения США считает, что в стране проживает миллиард человек (хотя разница между миллиардом и миллиметром ясна далеко не всем)[5].
Утилитарное отношение формирует новый тип человека – человек умеющий, но не знающий. В технократическом обществе люди умеют манипулировать объектами, не зная природы управляемого объекта. Для управления достаточно «натаскать» человека на возможных ситуациях. Уровень техники и содержание, которое она обрабатывает, стремительно расходятся.
Принцип рентабельности действует и в искусстве. Цена картины определяется тем, сколько денег за нее заплатят ценители коллекционеры, а лучшим фильмом считается тот фильм, на который потрачено больше всего средств и который принес самые большие сборы.
В книгоиздательстве важна не книга так таковая, а сумма деятельности для ее сочинения. Ценность такой книги определяет не содержание, а тем, во сколько она обошлась обществу, кто считается автором книги, а также, сколько распродано экземпляров (отсюда понятие bestseller).
2. Теоретический код мироотношения
Теоретическое отношение заключается в познании объективных свойств вещи. Для того, чтобы теория действительно позволила достигать результатов, она должна быть как можно более общей, абстрагированной от конкретных событий и работающей с математической природой вещей. Однако такая установка на теоретическую кодификацию информации делает знание обезличенным. Теория в современном понимании – это форма, лишенная отношений, десубъективированное «оно». Исторически десубъективация знания началась с Древней Греции, где был развит теоретический режим восприятия, когда объект редуцируется до родовых признаков. Античная Эллада выделилась среди других стран Древнего мира тем, что там утвердилась установка на знание, как на определяющий принцип, позволяющий вывести человека на какую-то твёрдую почву, позволяющее решить его глубинные проблемы. Эта установка сначала появилась не как академическая наука и даже не как рационализм. Установка существовала первоначально имплицитно, неосознанно, как способ решения универсальных проблем: кто я? что за мир меня окружает? как мне жить? Особенно важным для западноевропейского мышления стал вопрос «Что я могу познать?», а только потом «На что я могу надеяться?» и «Что я должен делать?». Позднее это теоретическое отношение к действительности оформилось в Европе как определенный когнитивный тип культуры. Европейская мысль имеет, поэтому, тенденцию к уклонению в сторону позитивного понимания познания, а вопрос о роли познания, анализ познания в контексте экзистенциальных проблем, стоящих перед человеком, возникает лишь на время, на определённых этапах[6]. Общий же акцент сохраняется на познании – когнитивное, познавательное отношение к действительности является, прежде всего, той формой отношения к миру, которая даёт человеку возможность решить эти проблемы. Так, метод рассуждения Сократа - «Что есть красота?», обращен к общему понятию красоты. Сократ не вопрошает об источнике красоты, о роли красоты. Его интересует общее понятие «красота» и его конкретное применение. Так происходит удвоение реальности, ее разделение на понятийную и вещную. В этом заключается культурный феномен европейской мысли – в появлении теоретического сознания, изучающего мир понятий отдельно от вещей. Мы имеем некую рефлексивно выделенную, необычную реалию, которой не было, по крайней мере, в столь ярко выраженной форме, в других культурных очагах, но которая вовсе не является чем-то естественным. Когда мы вырастаем в этом типе познавательной культуры, она нам кажется естественной, единственно правильной. В то время как эта безальтернативность, непреложность есть попытка уклониться от истины, так как на самом деле всё это является чем-то обусловленным, созданным в определённых рамках культуры. Этот конкретный поворот культуры равно сопоставляем с другими её ходами. Он есть результат определенной перцептивно-лингвистической установки[7].
Проблемы культуры не являются чисто академическими, они являются проявлением специфики отношения человека к миру. В европейском мироотношении был сформирован корпус реалий (семиотических, идеальных конструкций) в которые потом, и до сих пор пытаются уложить всю многообразную действительность. Это особый слой, которого нет в других культурах, которые не пошли по столь чётко выраженному пути когнитивизма и который нашел в дальнейшем своё выражение в рационализме.
разделяет мысль в мире и мысль о мире[8]. Мысль в мире причастна этому миру, несет в себе печать несовершенства мира. Наша обыденная мысль – это мысль в мире. Мы пользуемся культурными конструктами (значениями), употребляем такие слова как «красивый», «добрый», при этом не осознавая, что мы осуществляем не больше чем семиотическую деятельность. В то время как мысль о мире – это рефлексия индивида, свободного от семиотических штампов, трансцендентного по отношению к миру. Теоретическое отношение представляет одну из форм мысли в мире.
Говоря о типах культуры, нужно отметить, что сама рефлексийная практика не уникальна, не безальтернативна. Когда какой-то философ выступает, как обладающий истиной, а обыденное сознание – как заблуждение, то следует учитывать, что этот философ выступает как носитель одной из практик, исторически обусловленных, причем неважно насколько такая традиция может быть осмыслена в рамках другой культуры. Тогда в другом типе когнитивной культуры встаёт проблема вписать иную практику в свой мировоззренческий контекст.
С точки зрения результата, предпочтительнее та практика, которая наиболее приближена к человеку, которая лучше оказывает помощь в решении фундаментальных бытия. Практика имеет смысл настолько, насколько с её помощью решаются глубинные проблемы человека. Таков подход традиционной культуры. Другая позиция, позиция пост-традиционная, оценивает практику с точки зрения способности решать точно и ясно какую-то определённую прагматическую или теоретическую задачу.
Для теоретического отношения такой вопрос, как «для чего?» может не представлять интереса. Наука со временем Галилея начинает существовать как безусловный культурный феномен. Так, постепенно, рациональные конструкты, некоторая конечная человеческая практика превращаются в абсолютного кумира. С помощью метода теоретического конструирования индивид оказался во власти детерминирующей его поведение безличной силы. У Маркса эта сила экономическая, у Фрейда – психологическая, а у Ф. де Соссюра – лингвистическая. Однако ни один теоретический конструкт не может заменить реальность, к которой нельзя относится как к треугольнику, идеальной конструкции. Реальность требует личностного соотнесения. Такое личностное отношение к реальности присутствует в эстетическом отношении.
3. Эстетический код мироотношения
Среди всех видов отношения эстетическое – это особый код накопления и снятия информации. Эстетическое – это снятая форма утилитарного и теоретического. Эстетическое отношение – это форма непрагматического взаимодействия с реальностью на основе чувства любования, гармонии. Эстетическая кодификация информации означает преобладание личного отношения и вкуса. Эстетическое выражение и восприятие основано на самодовлеющей ценности вещи. Эстетическое взаимодействие связано с чувством глубокого эмоционального удовлетворения. Удовлетворение от утилитарного и теоретического взаимодействия поверхностно и кратковременно, т. к. оно основано на контроле. Через утилитарное взаимодействие субъект стремиться контролировать мир вещей, а через теоретическое взаимодействие – мир идеализированных конструкций. Попытка контроля и в том и в другом случае ограничена временем, пространством, а также волей других субъектов. Поэтому утилитарное и теоретическое взаимодействие часто оборачиваются фрустрацией. Эстетическое взаимодействие имеет принципиальной иной источник удовлетворения, оно не связано с контролем объектов и поэтому носит целостный характер.
Традиционная культура означает доминанту эстетического отношения и кодификации, а традиционные тексты организованы эстетически. Обычно мы смотрим на традиционные тексты как на продукт мифотворчества. Действительно, если попытаться приблизиться к мифу с рациональной точки зрения, то мы найдем там лишь опровержение всем формальным законам логики. Утилитарный код также не позволяет взаимодействовать с мифом и вместе с тем известно, что миф играл роль сравнимую с ролью науки в жизни человека, даже гораздо большую, т. к. наука не может быть столь глубоко личностной, нежели миф. Плодотворный анализ мифа можно провести лишь учитывая его эстетическую кодификацию. Миф предполагал, соответственно, и эстетическую декодировку. Поэтому сейчас, когда мы обращаемся к мифу с теоретическим кодом, мы вынуждены характеризовать его как нечто примитивное, а с точки зрения практического действия миф вообще лишен здравого смысла. Все эти положения позволяют по иному взглянуть на репрезентативность и истинность произведений с доминирующей эстетической кодификацией.
Эстетическая декодификация культурных текстов означает, что важен не нарратив, а те концепты, смыслы, которые он порождает. И поскольку он порождает нечто неординарное, эксплицитно не содержащееся в нарративе, сам нарратив оказывается амбивалентно значим, но уже с другой стороны, с точки зрения ценностного самоотнесения. Для теоретической кодификации достаточно обладать логической подготовкой, но для эстетического прочтения необходимо обладать эстетическим вкусом. Когда мы обращаемся сейчас с помощью теоретического кода к эстетически кодифицированным текстам древности, они представляются нам лишенными смысла.
Метод выделения эстетического как особого способа кодификации информации, позволяет решить эту проблему интерпретации инокультуры. Известно, что наше сегодняшнее понимание других культур обусловлено западноевропейской познавательной парадигмой, т. е. теоретическим кодом. При этом, если другая культура не соответствует принятому уровню рассудочности, то она расценивается как иррациональная мешанина, интеллектуальный разврат и логическая нечистоплотность[9].
Принцип эстетической организации жизненного опыта объясняет, почему самое рассудочное существо имеет порой самую иррациональную мотивацию. Как это не банально звучит, но самым главным во все времена является «личная жизнь» человека, а это ни что иное, как принцип эстетической организации опыта, т. к. «личная жизнь» фактически означает отбор фактов, основанный на индивидуальном «вкусовом» мироощущении.
Мотивация дает энергию действия. Имея некоторый вкус, индивид уже мотивирован его воспроизводить. Вкус – это автореферентная структура, он требует самовоспроизводства, посвящения себя ему, самопредания.
Безграничный вкус являет себя ограниченному субъекту. В зависимости от своей опоры человек удовлетворяет эстетические потребности находя истину вкуса в вине, состязании, философии и т. д. При этом он не задумывается, что вкус, привлекающий столь разных людей к столь разным вещам – один и тот же. Он самодовлеющим образом проявляется как самоорганизующаяся эстетическая система. В нее включены разные субъекты эстетических отношений, которые стараются не спорить о вкусах в современном плюралистическом обществе, но объект эстетического наслаждения у них не различается. Он лишь коррелирует с разбросанными в мире вещами, являясь нам то в одном образе, то в другом. Разнообразные феноменальные вещи не обладают такой привлекательностью, какой обладает удовлетворение от предвкушения обладания вещью. Вещи как таковые не дают наслаждения. Наслаждение – это состояние лишь совпадающее с фактом владения вещью. По мере достижения объекта чувство наслаждения от обладания им блекнет и только новые цели, новые объекты способны вернуть жажду наслаждения. Неуловимость наслаждения подчеркивается парадоксальной зависимости: чем больше человек следует установке на наслаждения, тем меньше он их получает. Согласно позиции традиционной культуры, причина заключается в неверной интенции индивида, наслаждение должно быть не автореферентным, а, интенциональным. Оно действует как стремление удовлетворить объект эстетического любования своим бескорыстным отношением.
Эстетическое отношение также отвечает за воспитание, ибо истинная этика возможна, когда я ощущаю вкус от правильного, гармоничного поведения и иное поведение становится противно моей природе. Знание без образования остается на теоретическом уровне и не переходит на уровень освоения, а воспитание без знания напоминает дрессировку. Высшее развитие этических систем – это спонтанная любовь к правильному действию.
Рассмотренные виды отношений сродни шаблонам, стереотипам восприятия, которые могут стягивать и порабощать личность, а могут освобождать. Через утилитарный и теоретический режим восприятия личность редуцируется до телесных функций или до интеллекта и лишь только в эстетическом взаимодействии принимается во внимание ее духовно-эмоциональная сторона.
Язык культуры, понимаемый в широком смысле как система знаков, имеет утилитарный, теоретический и эстетические коды оформляющие в систему сигналы, становящиеся в результате этого оформления знаками. Эстетическая культура – знаковая система, организованная определенным эстетическим кодом. В каждую эпоху преобладают различные коды. В некоторые эпохи преобладает прагматический код, в другие – теоретический, а в третьи – это может быть сочетание того и другого. Никакая эпоха не может быть совсем лишена эстетического кода, поэтому эстетическая культура и теоретическая культура, есть всегда в более или менее развитой форме. Культурная динамика в этом контексте предстает как волновое движение от доминанты теоретического и прагматического отношения к эстетическому. Доминанта эстетического отношения означает наступление фазы традиционной культуры, а преобладание теоретического и прагматического отношения – наступление фазы пост-традиционализма.
Начиная с Аристотеля в европейской ойкумене медленно росло преобладание теоретического и утилитарного отношения, традиционная культура трансформировалась в пост-традиционную. Почему именно античная Греция стала преобразовательной силой пост-традиционализма?
Тип семиотической системы в культуре предрасполагает к определённому отношению. Так, например, если в Древней Индии изучение языка осуществлялось в эстетических целях, то Древней Греции язык стал средством познания. В греческой концепции языка отдельные слова складываются в предложения, тогда как для индусов целостное предложение разлагается на элементы лишь в грамматическом описании.
Подход к грамматике Аристотеля – логический по преимуществу, в то время как в индийском языкознании значительное внимание уделялось целостному положению единицы языка (sphota). В этом можно усматривать эпистемологический поворот западной культуры. Языкознание Древней Греции было дискретным, а ее философия во многом атомистическая.
Если в индийском варианте язык изучался описательно, то в Древней Греции проблемами употреблением языка занимались философские школы. Отсюда разная постановка философских проблем. Брахманистская философия имени – это философия единства и равнозначности Имени и Сущности[10], а в Древней Греции Гераклит, Демокрит, Анаксагор, Эмпедокл, Протагор, Платон ставят вопрос о соотношении имени и именуемой реальности.
Когда языковая структура переносится на широкий круг явлений, они приобщаются через языковую структуру к культуре. «Любая реальность, вовлекаемая в сферу культуры, начинает функционировать как знаковая»[11]. Язык, направленный на аморфные явления, преобразует их в языковую систему, в метаязыковые явления[12].
Аристотель считал, что мир можно познать с помощью разума. Сам он приложил нимало усилий к тому, чтобы разработать все отрасли знания. Эта установка означала, что реальность можно подчинить себе через интеллектуальное напряжение. Но в античном мире были еще слабы прагматистские настроения. Они достигли своего апогея в римской империи, стремившейся к покорению мира. Поскольку эти интенции не были концептуализированы, римская цивилизация не могла противостоять силе более «животной», «естественной» культуры, какой была культура варваров, например. Римский мир находился в раздвоенном состоянии: с одной стороны сильна была тяга к наслаждению этим миром, с другой стороны, теоретическое сознание возвращало к знанию о том, что этот мир нереален. Такую противоречивую фигуру представляет Марк Аврелий, в своем учении он отстраняется от чувственного мира, но в практических поступках поступает совсем наоборот. Такая противоречивость не могла больше питать энергетику культуры. На смену ей пришла иудео-христианская культура, где контроль и подчинение мира человеку были зафиксированы текстуально: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, [и над зверями,] и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле»[13]. Христианские мыслители постепенно утверждают завоевание и покорение природы в качестве самоценной цели человека. Эразм Роттердамский вменяет в обязанность государям расширять посевные площади в стране, осушать болота, осваивать пустоши и изменять в случае надобности русла рек[14].
Эпоха Нового времени открыла еще больше горизонт преобразования мира, а эпоха Просвещения возвысила разум как инструмент познания и преобразования мира. Результаты не заставили сказаться – открытие законов механики, природы химических элементов привели к быстрому росту технических инноваций, увеличивших производительность труда, что не могло не повлиять на экономические отношения. Зарабатывание денег стало определяющим в структуре новых отношений. Все остальное выстраивалось вокруг получения дохода. Утилитарное отношение, до этого придавленное эстетическими установками традиционализма, получило теоретическое обоснование, т. к. область духовного была редуцирована до электро-химических модуляций головного мозга. Бог, душа, спасение перестали быть онтологическими понятиями и ценностями. Онтологический статус получили понятия товар, деньги, престиж, выгода и т. п. Теоретическое отношение, подчиненное прагматическим целям, привело к созданию технических средств, позволявших легко контролировать целые государства. Эксперименты с химическим, а затем и ядерным оружием в XX веке показали мощь сил природы и хрупкость человеческой жизни. Теоретическое и утилитарное отношение без наличия высоких эстетических идеалов порождали как в человеке, так и в обществе инстинктивную страсть. Это слепое эгоистическое желание обращало свою разрушительную силу против самого же человека. Для послевоенных лет XX века характерен поворот к субъекту. Это не означало антропоцентризм, признание ценностью человеческих потребностей, как это было в эпоху Возрождения. Поворот к субъекту означал признание ценностью человеческой субъективности, ценность личностного начала, потребность в развитии антропоморфных форм взаимодействия с реальностью. Стали развиваться направления персонализма, мир стал более отрытым к инокультурному опыту. По отношению к культуре возникла контр-культура (хиппи, зеленые и разного рода аутсайдеры).
При этом утилитаристские тенденции также никуда не делись, продолжалось теоретическое освоение мира. В результате мы оказались к концу XX века в ситуации пост-культуры, или «идущей на смену Культуре в XX в. супертехнизированной, компьютеризированной потребительской цивилизации, изгнавшей Дух и оставленной Духом…ПОСТ – это принципиально ИНОЕ. Отрицание Духа и Культуры; утверждение на их основе чего-то принципиально ИНОГО, неведомого, почти недоступного представителям традиционной Культуры…»[15]
Другой пример волнообразной динамики культуры наглядно представлен в культуре Индии. Эстетическое пространство ведийского общества постепенно перешло на уровень прагматического отношения к миру. Ритуал («рита» на санскрите означает порядок, гармония), призванный соединять мир людей и мир богов, постепенно стал использоваться для вторичных целей, стал соотнесением себя не с миром гармонии, а с миром достатка, выгоды и самоублажения. В этот период появляются революционные учения, выступающие против сословной иерархии и побуждающие человека не к слепому ритуализму, а к самосознанию. Учения буддизма и джайнизма выступают с эстетической программой преобразования человека. Они предлагают бескорыстное действие взамен ритуального прагматизма. Однако со временем эти учения раскалываются на массовые и внутренние. Массовые учения буддизма и джайнизма, устраняют аскетическую практику, приспосабливают учение к мирским потребностям обыденного сознания. К X в. н. э. эти учения ослабевают и вытесняются обновленным брахманизмом, на почве которого возникает к XV веку реформированное традиционалистское учение Шри Чайтаньи, утверждающее эстетическую доминанту в жизни человека. Это учение отразилось на всей бенгальской литературе XV-XVII вв, а также не литературе ория и на неоклассической литературе на санскрите. В XX в. идеи бескорыстной любви (бхакти) становятся мировым достоянием, благодаря переводу классических текстов бхакти в духе традиции, сделанному на английский язык Свами Прабхупадой.
Все виды кодов не существуют в чистом виде. Эстетический код переплетается с теоретическим кодом и утилитарным кодом. Последние два кода особенно тесно связаны друг с другом. Индуктивные выводы по методу сходства, отличия, сопутствующих изменений приводят на практике к правдоподобным результатам, т. е. если основой утилитарного действия выступает теория, то мы можем прийти при правильной организации процесса к успехам в практической деятельности. Когда основанием для теоретического действия служит эстетический код то мы имеем типичные примеры популярной индукции «после этого – по причине этого»[16]. Смешение теоретического кода и эстетического дает нонсенс, дикость. Поэтому можно прийти к выводу о том, что они не совместимы.
Что касается эстетического и утилитарного кодов, то между ними наблюдается большее согласие. Утилитарное действие на основе теоретического кода дает науку, технологию, а утилитарное действие на основе эстетического – религии процветания. Тем не менее, утилитарное и теоретическое подчинены эстетическому, они «безвкусны» сами по себе. Эстетическое – это универсалия культуры, задающая энергию действия для всех кодов.
[1] Под понятием «код» имеется в виду определенный набор, тип, конфигурация, структурирующая нормы, ценности, смыслы, знания. В культурологии понятие «код» использовал В. Каволис (см.: Kavolis V. Civilization Analysis as a sociology of Culture. NY, 1995).
[2] См.: Практический разум и полемика вокруг порнографии. В сб.: Мораль и рациональность. Под ред. . Москва, 1995. С. 305.
[3] В своем сатирическом произведении «Глобальный человейник» А. Зиновьев говорит о «финале международного женского чемпионата по надеванию и снятию трусов. Лидирует, конечно, команда Германии. Скорость, с какой участники чемпионата совершают операции с трусами поистине поразительна. Она превышает скорость, с какой ковбои из голливудских вестернов вытаскивают револьверы из кобуры» (с. 236).
[4] КорневиЩе 0Б. Книга неклассической эстетики. - М.: ИФ РАН, 1998.
[5] Ежедневная электронная газета «Утро». – 2002. – 21 ноября, http://www. *****/articles/.shtml
[6] В противоположность этому можно привести философствование Древней Индии, где вопросы познания были важными, но они всегда были подчинены проблеме спасения, избавления от страданий.
[7] Известно, что язык структурирует наше мышление через формы выражения идей. В санскрите, например, невозможно выразить идею обладания, принадлежности вещи. Для того, чтобы указать, что я владею вещью, нужно сказать “вещь находится рядом со мной” (никате асми). Иная ситуация в европейских языках – чтобы выразить идею того, что у меня болит голова, я должен фактически сказать “у меня есть головная боль” (I have a headache). Т. е. в языке могут отсутствовать целые концепты восприятия реальности.
[8] К методологии гуманитарных наук.
[9] Monier-Williams. Religious Thought and Life in India. Pp. 34-35.
[10] nama cintamani krishnas caitanya rasa vigrahah
purnah suddho nitya-mukto’bhinnatvan nama-naminoh
Имена Абсолютной реальности полны в себе, чисты и полны всех вкусов. Они не отличны от объекта. (Падма Пурана).
[11] Лотман статьи. Т. III. Таллин: “Александра”, 1993. С. 343.
[12] Там же. С. 344.
[13] Бытие 1.26.
[14] См.: Эразм Роттердамский. Воспитание христианского государя. - М., 2000.
[15] ПОСТ - // Корневище 0Б. Книга неклассической эстетики. М., 1998. С. 214.
[16] Например: щеки горят, значит вспоминает кто-то.
