Сильные люди

Сильные люди

Евгений Родионов: и сейчас есть, за что умирать

«Здесь лежит русский солдат Евгений Родионов, – начертано на кресте, установленном на его могиле, защищавший Отечество и не отрекшийся от Христа, казненный под Бамутом 23 мая 1996 года».

Проста и обыкновенна короткая биография Евгения Родионова.

Родился он 23 мая 1977 года.

Рос обычным – крепким и здоровым ребенком. В школе учился хорошо, но когда закончил девятый класс, пошел работать на мебельную фабрику.

Работа мебельщика – он овладел специальностями сборщика, обойщика и раскройщика – ему нравилась, да и заработок был приличным. Как вспоминает мать, Любовь Васильевна  Родионова, она и на трех работах столько не получала…

Жизнь стала налаживаться…

Тогда, в 1994 году Родионовы переехали в двухкомнатную квартиру.

А через год, когда ему исполнилось восемнадцать лет, Евгения призвали в армию.

– Идти в армию Женя не хотел… – рассказывает Любовь Васильевна. – Но долг – это все. И он, и другие ребята из его компании, все прекрасно понимали, что есть вещи, которые хочешь, не хочешь, а делать надо. Ни о каком увиливании от армии вопрос никогда не стоял.

Не пытался увиливать Евгений и тогда, когда его направляли в Чечню.

– Женя, там идет война, ты даже не знаешь, насколько это серьезно. Там уже есть пленные, есть погибшие, и если что случится, ты ведь знаешь, мне не пережить, – отговаривала его Любовь Васильевна.

– Мама… – ответил ей Евгений. – От судьбы еще никто никогда не ушел… Я могу выйти на дорогу, и меня задавит машина. Тебе что, от этого будет легче? А плен… Плен это уж как повезет…

13 января 1996 года Евгений был командирован в воинскую часть 2038 Назранского погранотряда, а еще через месяц, 13 февраля 1996 года, молодых солдат послали дежурить на контрольно-регистрационный пункт, в двухстах метрах от заставы.

Этот КРП находился на дороге, по которой чеченские боевики перевозили оружие, боеприпасы и пленных и представлял собою обыкновенную будку без света, без связи, без какой-либо огневой поддержки…

В тот день на посту их было четверо: Андрей Трусов, Игорь Яковлев, Александр Железнов и Евгений Родионов. Не нюхавшие пороху «салаги» из учебки. Их импровизированный КПП язык назвать блокпостом не поворачивался. В этой будке едва можно было спрятаться от дождя и снега, не то что от пули. Даже шлагбаума не поставили. Голое поле, дорога и триста метров до их лагеря...

Старенькая «Скорая помощь» показалась им подозрительной еще издалека: кралась с чеченской территории, словно вор. Решили остановить. Авто было под завязку набито оружием, его лично вез в Ингушетию бригадный генерал Руслан Хайхороев. Схватка была короткой: десяток дюжих боевиков против вчерашних мальчишек. Их просто забили прикладами, скрутили и увезли в Чечню. Они звали на подмогу - куда там. В части в это время шел «гудеж» - праздновали День святого Валентина. Спохватились «влюбленные» военачальники лишь через несколько часов, но шума решили не поднимать. Понимали, видимо, что сами виноваты.

Через три дня родители ребят получили телеграммы: «Ваш сын покинул часть...» Всех четверых командование обвинило в дезертирстве. В Нальчике на них завели уголовное дело. А чтобы добить, видимо, окончательно, еще и заявились в дома солдат с обысками. Уходя, стражи порядка предупредили мать Родионова: «Как появится сын, сразу веди к нам, нечего беглецов укрывать». Любовь Васильевна, конечно, поплакала, но в предательство сына не поверила. Засобиралась в Чечню: искать Женю. А ребят все это время пытали - сто дней.

 «Эта телеграмма на всю жизнь черной полосой отрезала меня от той светлой пусть не совсем легкой, но нормальной жизни, которую мы прожили с сыном, – вспоминает Любовь Васильевна. – Было страшно, что на него такое могли подумать. Женю все знали как верного, принципиального человека. И вдруг, получив такую телеграмму, я уехала туда, а здесь, дома, по подвалам, по даче стали лазить милиционеры – искать дезертира.

Когда я приехала в часть, передо мной извинились и сказали, что в суматохе не разобрались сразу, погорячились. На самом деле там все было настолько очевидно, что даже спустя две недели после этого происшествия снегом не до конца засыпало пятно крови на дороге. Видны были там следы борьбы… Наблюдающий видел, как в три часа подъехала к блокпосту «скорая помощь», он даже слышал крик: «Помогите!». После этого – тишина. Никого почему-то это не взволновало, почему-то не был поднят по тревоге отряд. В четыре часа утра пошли менять ребят, а когда пришли, их уже не было…»

Вальяжный полковник из комиссии по розыску военнопленных заявит Родионовой: «Найди себе боевика, стань его любовницей, и он быстро поможет найти сына, а за так кто будет искать?» Ее чеченский марафон длился девять месяцев. Как осталась жива, ведомо, наверное, одному Богу. Жила то у федералов, то у «чехов». Охранной грамотой у чеченцев служила снятая на «Полароид» фотография Родионовой рядом с Хаттабом - жила некоторое время в лагере главного «казначея» боевиков. Тот вообще-то не любил сниматься рядом с женщинами, но для Родионовой сделал исключение.

Мать искала сына 9 месяцев. Она опоздала. Евгения убили 23 мая - в день его 19-летия. Боевик отрезал ему голову: только в таком случае, по дикому поверью, враг не явится потом за тобой. Остальных просто расстреляли.

«Он три с половиной месяца находился в плену, – рассказывает Любовь Васильевна  Родионова. – Я знаю, он ждал, он надеялся, что его не оставят, его просто не могут оставить, что его освободят и что все это кончится, только он оказался никому не нужен. К сожалению, и не он один. Плен испокон веков считался самым страшным, что может случиться с человеком. Плен – это неволя, это издевательства. Жизнь показала, что чеченский плен – это самое страшное, самое нечеловеческое, изуверское, что вообще может быть на свете».

Родионов мог спастись. Хайхороев не раз намекал ему: «Хочешь жить, прими «истинную веру», стань защитником «свободной Ичкерии». Некоторые ломались. Женька снять крест отказался: когда-то он собственноручно отлил его и никогда не расставался с ним. Трупы сбросили в воронку от авиабомбы и засыпали землей на скорую руку.

Даже за мертвого Евгения и его ребят Хайхороев потребовал денег - 4 тысячи долларов. Женщине пришлось заложить свою квартиру в Курилове. Посредник вывел ее на место и сказал: «Ищи». Это была огромная поляна: сто на сто метров. Копали ночью. На захоронение наткнулись уже ближе к утру. Среди костей был блестящий в свете фонарика крест с маленькими пятнами крови. Женькин крестик.

умер через четыре дня после похорон сына: не выдержало сердце. Любовь Васильевна выкупила квартиру, поставила крест на могиле сына: мир оказался не без добрых людей. Посмертно рядового Родионова наградили орденом Мужества. На его могиле теперь почти все время горит лампадка, и сюда идут и идут люди. Приезжают специально из самых удаленных уголков России, из других стран поклониться русскому солдату.

*  *  *

Любовь Васильевна помнит о чувстве опасности, которое не покидало ее долгое время после того как родился Евгений. Потом все забылось, и вспомнилось через девятнадцать лет.

Она рассказывает, что хотя и рос мальчик здоровым и крепким, но он долго не начинал ходить, и, забеспокоившись, Любовь Васильевна решила его крестить. Через месяц после этого Евгений пошел, пошел твердо, уверенно, не спеша.

Удивляла и его наблюдательность. Евгений обращал внимание на то, на что никогда никто не обратил бы внимания.

«Я помню, – пишет Любовь Васильевна, – я взяла его с собой в лес, было жаркое хорошее лето. Лес у нас был рядом. Он стоял на тропинке среди высокого папоротника. Я спряталась, и думала, что сейчас он начнет меня искать, проявит какое-то беспокойство. Тишина. Потом я выглянула, и с удивлением обнаружила, что мой ребенок даже забыл, что рядом мама, – он так увлеченно разглядывал папоротник, по которому ползали разные букашечки, и с такой радостью на все это смотрел; и потом, по жизни, каждую травинку он как-то видел особенно. Мне это не дано. Я могу идти по тропинке и машинально срывать растущую на обочине траву, листики, веточки, не замечая этого. Он никогда этого не делал, всегда говорил: «Мама, тебе руки надо завязать».

Очень скоро Любовь Васильевна обнаружила, что при всей тихости, незаметности, сын обладает достаточно твердым характером.

В одиннадцать лет он вернулся с летних каникул с крестиком на шее.

– Женя, что это? – спросила Любовь Васильевна.

– Это крестик. Я ходил с бабушкой в церковь перед школой, так что причастился, исповедался, и это мне дали.

– Женя, сними, ты что, над тобой будут смеяться.

Сын промолчал, но крестика не снял.

*  *  *

Иногда возникает вопрос, ради чего Евгений Родионов пожертвовал своей молодой жизнью, чего он добился этим, чего хотел доказать?

Он переступил и через свой страх, и через свои обиды, и одержал победу, которая дается труднее всего… Он одержал победу, которую должен одержать в себе каждый человек, если желает спасения и своей Родины, и своего собственного...

Мы не знаем, какие духовные переживания были связаны у Евгения с его нательным крестиком. Вполне возможно, что никаких особенных не было. Кроме веры, что это – Крест Христов.

Прежде всего, сама картина истязаний пленных многое раскрывает. Никто не может представить все ужасы, которым они подвергались. Человек может пройти через любые пытки и через смерть и спастись. Но отречься от веры, отречься от всего, что является краеугольным камнем души, сказать, что вся моя жизнь сплошная ложь, что я не верю в Бога, не люблю моих родителей, что мне наплевать на мое Отечество и на Церковь, и остаться живым – что делать человеку после этого с его жизнью? После отречения от Бога от одного сознания, что ты предал Бога, боль не прекращается. Духовная боль несравненно мучительнее телесной. Что делать человеку после этого, чтобы не сойти с ума? Только молиться. Без покаянной молитвы невозможно выжить.

Самое существенное, что можно сказать о воине Евгении, – он участвовал в страданиях за Христа. Он прошел через немыслимые мучения, но не отрекся от православной веры, а утвердил ее своей мученической кончиной. Он доказал, что способна Россия, как и в прежние времена, рождать мучеников за Христа, и значит, она непобедима.

Сильные люди

: жизнь – за друзей

«Самое главное в жизни, наверное, быть духовно крепким и духовно чистым. Хотя настолько это тяжело! Постоянно хватаюсь за свою дурную, грешную головушку и понимаю: что же ты воротишь, Константин Иванович?! Никакое болото, мне кажется, не может засосать крепкого духом человека. Для этого надо трудиться, трудиться, трудиться и трудиться... Ну что ж, потрудимся, благо есть ради чего трудиться. Есть вы, дорогие мои, есть родители, дети, есть Родина... Есть Родина – была, есть и будет». (Из звукового дневника Константина Ивановича Васильева, русского офицера).

6 мая 1967 г., в день памяти святого Георгия Победоносца в Советском Союзе в закрытом городе «Арзамас-16» Горьковской области родился мальчик. Родители – Надежда и Иван Васильевы назвали мальчика Костей.

Сейчас все знают город Саров, Дивеевский монастырь, слышали про Серафима Саровского. А в СССР «Арзмас-16» (сейчас – Саров) был известен тем, что там находился секретный военный завод. На нем и работали родители Кости. Труд их отмечен правительственными наградами.

Во дворе, как и везде в Советском Союзе в то время, было много детей. У Кости рано проявлялось чувство справедливости: если ребята ссорились – он выступал миротворцем. Когда стал взрослым, это в нем осталось. Он стремился погасить любой конфликт.

В школе был отличником. Очень любил читать книги про войну. Закончил школу с медалью. Затем с отличием Краснодарское высшее военное командно-инженерное училище ракетных войск. Распределился в Забайкалье, хотя мог остаться преподавателем или уйти на гражданскую службу.

Далее – обыкновенная офицерская судьба. Чита, Иркутск, глухомань, десять лет в ракетных шахтах, случайное жилье. Как часто в ту пору происходило, жена не выдержала такой жизни, уехала в центральную Россию, забрав дочку. Константин, между тем, заочно окончил юридический вуз, затем поступил в военный университет и получил назначение в Москву. Затем он учился на отделении православной культуры в академии Петра Великого и получил четвертое высшее образование.

В Москве работал в Управлении юстиции, подрабатывал по вечерам, а все оставшееся время отдавал детям – вёл бесплатные секции по рукопашному бою, летом выезжал с ребятами в Подмосковье, обучал искусству выживания в экстремальных условиях, учил любви к родине, рассказывал о православных святых. Считал, что вот с них, с детей, и начнется возрождение России.

Слова «Норд-Ост», Дубровка знает весь мир. Но имя Константина Васильева не звучало в телевизионном эфире.

23 октября 2002 г. Константин Васильев был убит чеченскими бандитами в Москве, в Театральном центре на Дубровке.

Ему было 35 лет.

В свой последний день он ушел с работы, взяв только удостоверение. Перед этим обзванивал знакомых, спрашивал, не находятся ли их дети в захваченном террористами Театральном центре. Пользуясь удостоверением, прошел в Театральный центр. Он надеялся, что террористы захотят иметь в заложниках чиновника юстиции и, видимо, надеялся ценой своей жизни спасти других. Хотя шансы были мизерные…

Чеченцы не поверили, что российский офицер вот так просто отдает свою жизнь за других, заподозрили в нем спецназовца. Есть запись радиоперехвата, один боевик сказал по сотовому: «Тут какой-то сказочник пришел». Судя по материалам дела, расстреляли его в упор, но на некотором отдалении – боялись ближе подойти. Шесть ранений сбоку, и все смертельные. Когда нашли тело – рядом был брошен сорванный с него православный крестик.

В 2004 году полковник Константин Васильев посмертно награжден орденом Мужества. Представило его не подразделение, где он работал, а горно-тактическая группировка, что на Северном Кавказе. Там не возникло вопросов о том, почему он действовал без приказа.

По земным меркам его смерть вызывает недоумение. Да, есть и те, кто говорит о бессмысленности его ночного похода в Театральный центр на Дубровку. Чего добился? Что изменил? Но у Божьего суда свои законы.

В «Арзамасе-16» церквей и священников не было, и крестила Костю бабушка. Уже став офицером, он решил принять таинство по-настоящему. Уже тогда он старался каждый день совершать молитвенное правило. Крестил его игумен Аристарх из Мурманской епархии в день Богоявления – в полынье Лефортовских прудов. Костя придумал такую штуку: восемь метров в ледяной воде плыл к батюшке, и только потом тот трижды окунул. Когда учился в академии Петра Великого, слушал лекции о. Димитрия Смирнова, о. Артемия Владимирова и других священников, интересовался, что думают наши старцы – о. Николай Гурьянов и о. Иоанн (Крестьянкин) – о современной и будущей судьбе России. Часто ездил в Троице-Сергиеву лавру, где в Духовной академии учился его друг.

В училище Костя занимался у профессора Алексея Алексеевича Кадочникова, одного из ведущих российских специалистов по выживанию человека в критических ситуациях и создателя русского стиля рукопашного боя. На занятиях Алексей Алексеевич говорил: «Несомненно, вы должны быть сильными и ловкими, уметь применять оружие и все подручные средства. Но прежде всего – это дух. Именно благодаря духу мы выстояли во всех войнах. Бог не в силе, а в правде. Помните слова Суворова: безверное войско учить – все равно что перегорелое железо точить.»

В Сарове, в Иркутске, Чите, любом городе, где Константин Васильев провел отрывок своей жизни – везде создавались маленькие общественные подразделения – клубы рукопашного боя. В этих клубах ребята занимаются на общественных началах. Интерес у них один – научиться защищать себя и ближнего во имя добра.

Его идеалами были Суворов, маршал Жуков, Александр Невский. Курсантом, бывая в Москве, заходил в православный Сретенский магазин и подбирал себе книги о русских полководцах. А в последнее время скупал книги, списанные библиотеками для уничтожения, – и все они оказались про подвиг нашего народа. Выросла целая библиотека. Сейчас она передана в военно-патриотическую школу при Свято-Никольском храме в Подкопаево. Школа эта носит имя Константина Васильева.

О Константине говорят, что он не просто любил Россию, Россия жила в его сердце, и оно, сердце, болело ее радостями и страдало ее бедой. Он даже письма подписывал: «Россия великая, Саров могучий». Саров, родину свою, любил особо. Каждый год крестным ходом вместе с другими паломниками шел в Саров на день памяти преподобного Серафима Саровского.

В Дивеево он и приобрел нательный крест с распятием Господа и преп. Сергием Радонежским на обратной стороне – тот самый, который боевики сорвали с шеи после расстрела. Этот крестик потом достался Костиному другу – офицеру Антону Маньшину.

Его друзья и знакомые отмечают, что в нем была огромная внутренняя сила, с ним не было страшно быть самим собой. Хотелось научиться у него любви к Богу, Отечеству и ближним своим. Когда он говорил о России, о ее предназначении – это воспринималось как что-то очень значимое.

Именем Константина Васильева названа школа в Сарове, похоронен он на аллее Героев, но о подвиге Константина Ивановича на Дубровке почти никто не писал – были статьи лишь в нескольких православных изданиях, в «Работнице» да в газетах Сарова.

Друг Константина подполковник Антон Маньшин, Герой России, участник двух чеченских войн, рассказывал, что однажды его сильно ранило в Чечне, пуля затронула сердце. Пять месяцев он пролежал в коме, и врачи думали, что не жилец. И Костя отправился по монастырям, молился на могилах Оптинских старцев, подавал записки, где только мог. Потом настоял, чтобы жена Антона Наташа привезла мужа в Оптину. Там через пять дней Антон впервые за месяцы пришел в сознание. А через неделю он уже на своих ногах пошел ко всенощной. Когда он после гибели Константина вновь поехал в Чечню – к своим ребятам, то Костин крестик дали ему. Был в самой гуще боев, подорвался на мине, но снова остался жив, лечился в госпитале в Москве. После выздоровления поехал в Саров помолиться на могилу Константина.

А в 2003 году Константин вернул Антону зрение. Вот его рассказ: «Это произошло в ноябре 2003 года. Я служил в Ножайюртовском районе Чеченской Республики в подразделении, напрямую подчинённом Главному разведывательному управлению. Наша так называемая КТГ (комендантско-тактическая группа) выполняла три основные задачи: поддержание конституционного порядка, локализация и уничтожение бандформирований, помощь населению по отражению атак боевиков со стороны грузинской границы. Однажды поехал я сопровождать колонну из 25 машин в Ханкалу, чтобы загрузиться там боеприпасами, продовольствием и вещевым имуществом. Нужно было проехать через стык Ножайюртовского и Гудермесского районов. Это предгорный массив, и там есть «Чёрное ущелье», такая мёртвая зона, где часто случались засады. В боевое охранение нам дали три БМП, пять «БТРов» и один БРДМ, а «шмелей» – вертолётов – почему-то не было. Хотя это обязательное условие в горах: когда колонна в ущелье входит, должна быть поддержка с воздуха. И вот, на свой страх и риск, пошли без воздушного сопровождения... «Чёрное ущелье» примерно два километра длиной. Заходим туда – и сразу понеслось. Первая в колонне машина подрывается на фугасе. Затем гремит сзади – подорвали замыкающую. Колонна встала, и нас с высот начали методически расстреливать, как живые мишени. Я с брони спрыгнул, веду огонь по противнику с колена под углом 45 градусов, прикрываю рассредоточение бойцов. И тут чего-то замешкался: магазин-спарка закончился, достаю из разгрузки другой, чтобы перезарядить. И не заметил, как с расстояния 500-600 метров жахнуло из ручного противотанкового гранатомёта. Граната попала в десантное отделение БТРа, рядом с которым я находился. Заряд был кумулятивный, он выжег всё внутри машины, а мне огненной волной сожгло роговицу и сетчатку глаз. Одновременно бросило на броню. Ударился головой – всё померкло. Как потом рассказали, бойцы схватили меня за разгрузку и закинули в уцелевший БТР, а минут через десять подошли и два звена МИ-8, ракетами сбили огневые позиции с верхушек ущелья. «Шмели» ещё продолжали преследовать боевиков, а меня и других раненых уже полным ходом эвакуировали в Ханкалу. Привезли в медсанбат – глаза в крови, весь обожжённый. Был я без сознания 12 часов. Прихожу в себя и с ужасом понимаю: ослеп. Пустота... Как я жить-то буду? Без видения окружающего мира, без чтения, без Евангелия? Вот честно говорю: и о Евангелии подумал, и что на богослужениях теперь в темноте стоять буду. Ещё подумал о лицах дорогих мне людей – я ведь никогда их больше не увижу. В таком ужасе находился я двое суток, спать не мог, только думал... И вот что в таких ситуациях человек начинает делать?

– Молиться?

– Какое там... Молиться-то я не умею. В такой ситуации начинаешь не молиться, а просто клянчить, попрошайничать у Бога. Что просил? Чтобы Господь вернул зрение хотя бы немножко на один глаз. Хирург мой, майор медицинской службы Николай Валентинович, сразу честно сказал: «Всё, майор, ты отвоевал, глаза навсегда потеряны». И стал готовить меня к ампутации левого глаза. А я, цепляясь за последнюю надежду, просил Христа, Царицу Небесную, Царя-мученика и Женю Родионова – солдата, которого мне посчастливилось знать. И, конечно, молился своему небесному покровителю – преподобному Антонию Сийскому. Только на третьи сутки смог, наконец, уснуть. И вижу во сне палату нашу, расположение коек, на них четырёх человек – со мной ведь ещё три офицера лежали. Ещё вижу справа окно, оттуда падает луч света, из которого выходит Костя, который уже год как погиб. Спрашиваю: «Костя, ты?» Он такой же улыбающийся, как на фотографии, которую я с собой носил. Он: «Да, это я. Знаю, тебе сейчас очень плохо, но всё будет хорошо, Антончик». Он так прежде называл меня, как старший брат. Спрашиваю: «Костя, как тебе там?» Он: «Я тебе не передам, как хорошо...» Вот такой сон, к которому можно по-разному относиться, но он был вовремя и морально очень поддержал меня, фактически помог выздоровлению. Мне тогда и вправду было очень плохо, даже физически. Это же Кавказ, высокогорье, где мне нельзя было находиться из-за перебоев с сердцем. И так всё сошлось – и боль физическая, и душевная, что устал я жить. И во сне спросил я друга: «Костя, может, мне уже к тебе пора присоединиться?» Он: «Тебе ещё рано». И тут подросток, который с ним был, подходит ко мне и кладёт ручку на глаза. Я думаю: кто это? Царевич Алексий? И в этот момент просыпаюсь. Как мне потом сказали, проспал я 14 часов. Меня не будили, хотя нужно было везти на операцию: мол, пусть отдохнёт. Но только я проснулся, Николай Валентинович начал разрезать бинты, чтобы сразу же отправить в операционную – там уже всё было готово для ампутации глаза. Бинты спали, и я в страхе начинаю реагировать на яркий свет, который струится справа, из окна. Того самого окна, из моего сна. А потом вижу хирурга: у него волосы дыбом стоят, на лице такое изумление! Он начинает рукой перед моими глазами водить, не веря, что я вижу. Сажает на коляску, везёт в лабораторию и давай всякими приборами проверять... Целый час мучил, повторяя одно и то же: «Такого быть не может!» Через две недели меня самолётом отправили в Москву, в Фёдоровскую клинику. Пролежал там неделю. На вторые сутки туда приехал и мой духовник отец Валериан Кречетов. Как узнал он, что я в Москве, до сих пор понять не могу. Он меня исповедовал, причастил, пособоровал. И представляете такую картину: сидят два человека, один в ангельских, священнических одеждах, а другой в больничной пижаме, – и оба в слезах. Во время исповеди рассказал ему всё произошедшее со мной. И задал батюшке один вопрос: «Как так, я молился одним святым, а явились мой покойный друг и, кажется, царевич Алексий». Батюшка обнял меня за голову, прижал: «Понимаешь, у престола Бога Всевышнего, в свете Его славы, все равны. И кого сердце твоё хотело увидеть, того и увидело». Вот такая у Кости любовь была – не оставил он меня. Подобное я только на Кавказе встречал, когда ребята на грани жизни и смерти не бросали своих друзей. Сам Костя мало пожил, но любовь его на земле осталась. И по сей день на моём жалком пути ко спасению Костя помогает мне.»

Константин торопился жить. Писал стихи, любил хорошую музыку, природу, был очень развит физически, много читал, находил время для тех, кому плохо. И очень боялся навредить собственной душе. Бережно взращивал в себе настоящего христианина. Его преподаватель музыки, а последние годы добрый друг Наталья Яковлевна Липайкина вспоминает, что о чем бы они ни говорили с Костей, всегда разговор сводился к России. Да все мы любим о России поговорить. Повозмущаться да погоревать, поудивляться да похвалиться. Но кроме слов есть еще — дела. Есть конкретная цена нашей любви к нашему Отечеству. И вершить дела всегда труднее, чем изрекать глаголы. Костина цена любви оказалась ценой его собственной жизни Он пошел туда, куда пришла беда, не рассуждая, и фраза «положить душу за други своя», которую мы так охотно и часто повторяем, обрела в подвиге русского воина Константина Васильева смысл глубокий, жертвенный, — настоящий.

*****