К. Р.
УЧИТЕЛЯ И КУМИРЫ
История отношений поэта К. Р. с его литературными учителями свидетельствует о нецарской скромности, искренности, открытости, и при этом — неутомимом трудолюбии великого князя Константина Константиновича.
В 1880-е гг. Россия была богата поэтическими талантами. Среди них, правда, не было дарований первой величины, зато их было много. Царило несомненное повальное увлечение поэзией. При этом в поэтической палитре последних двух десятилетий XIX в. преобладали мрачные, унылые тона. Кумирами публики стали в эти годы С. Я. Надсон и А. Н. Апухтин. Поэзия впитала в себя общественную усталость интеллигенции. Все многообразие поэзии конца века сводилось все-таки к двум направлениям — гражданской поэзии и «чистой лирике».
В определенном смысле в поэтической полифонии своего времени К. Р. стоит особняком. В его творчестве нет гражданственности, но нет и преобладавших в поэзии его литературных собратьев пессимизма. Его муза приемлет все сущее на земле; К. Р. считал, что чуткости лишь к болезненным, отрицательным явлениям действительности для истинного поэта недостаточно. Не потому ли среди множества поэтов-современников, среди поэтов разряда чистой лирики К. Р. были более близки «старики» — А. Н. Майков, Я. П. Полонский, А. А. Фет?
Современник «Серебряного века», столь обогатившего русскую поэзию, К. Р., однако, не имел никакого отношения к этому литературному направлению. Он стремился идти за Пушкиным. Нимало не помышляя о каком-либо сравнении себя с великим поэтом, К. Р. все-таки считал себя продолжателем пушкинской традиции в русской поэзии. К последователям Пушкина относили его и И. А. Гончаров, и А. А. Фет, и пушкинисты; например, Н. О. Лернер утверждал, что Пушкин для К. Р. «был настоящим культом. Его отношение к Пушкину было личное, интимное»[1].
Р. как поэта действительно происходило под воздействием Пушкина. К. Р. досконально знал творчество великого поэта, изучал его творчество, биографию, переписку, литературу о нем. Подчас ему казалось, что он «лично знаком с Пушкиным, он как живой встает перед глазами со всеми своими слабостями и недостатками, во всем величии своего творчества»[2]. К. Р. обращался к Пушкину в течение всей своей сознательной жизни, читал его произведения «от доски до доски»[3]. Главное же влияние Пушкина на К. Р. в том, что у него, как и у Пушкина, художественное восприятие восходило именно к христианскому приятию мира и ладу с ним.
Однако осознавать себя в русле пушкинской традиции в России в конце XIX века было делом естественным для поэтов. О пути, проложенном Пушкиным в русском искусстве, один из литературных опекунов К. Р. И. А. Гончаров говорил, что это есть единственный торный, законный, классический путь искусства и художественного творчества.
Если же говорить о непосредственном учителе К. Р. как поэта, то им был А. А. Фет. Р. называл его своим «внимательным наставником», «пестуном» его лирики. Р. следовал, а порой и откровенно подражал.
Фет сыграл в судьбе К. Р. едва ли не главную роль. В современной ему литературе К. Р. не находил Фету равных, называл его «внимательным наставником», «пестуном» его лирики[4], дорожил каждым замечанием своего учителя. По их переписке можно определить, насколько свято выполнял К. Р. каждый конкретный совет Фета по замене одного слова на другое. Признания ученичества у Фета сохранились в письмах К. Р. Он писал: «[Фет] наставлял меня и, руководя на пути поэзии, не раз советовал мне стремиться к достижению наивозможнейшей сжатости и краткости», говоря при этом: «Если удастся сжать поэтическую мысль в двух строках — то лучшего и желать нельзя… Как бы хороши и звучны не были стихи, ничего не прибавляющие к главной мысли, — они должны быть отброшены наподобие того, как драгоценные части алмаза отбрасываются при его гранении, чтобы придать ему безукоризненность формы и сосредоточить всю игру и блеск в немногих гранях»[5].
Между тем репутация Фета, который в 1850-е гг. был одним из самых любимых русских поэтов, ко времени становления его отношений с К. Р. изменилась: явились другие кумиры, сменилась эстетика. И только наиболее чуткие из современников провидели его грядущую славу поэта. Н. Страхов писал: «Чем дальше будет идти время, тем тверже установится мысль, что Фет есть истинный пробный камень для способности понимать поэзию»[6].
Поэзия Фета вдохновляла К. Р.. Он знал большинство его стихотворений наизусть, порой старался, хотя и тщетно, подражать им. К. Р. очень привлекали в поэзии Фета понимание природы и особая задушевность. «Что вы за волшебник! — писал он Фету 15 июня 1888 года. — Мне кажется, никто из наших стихотворцев, даже отживших и бессмертных, так не чувствовал природы, не умел так любоваться ею и проникаться ее неотразимой красотой»[7]. О преобладающем влиянии на него Р. писал П. И. Чайковскому 17 сентября 1888 года: «В данную минуту ни один поэт не пленяет меня сильнее Фета: вот настоящая поэзия, чистая, прекрасная, неуловимая»[8].
Каноны поэзии для К. Р. — строгая простота, чистота выраженного чувства. Простота в поэзии К. Р. — разумеется, не следствие узости художественного мышления, а сознательная эстетическая установка. К. Р. предъявлял к стихотворению самые высокие требования; с его точки зрения, те произведения можно отнести к разряду поэзии, в которых обнаруживается глубокая и оригинальная мысль и вместе с тем искреннее чувство. Непременным условием истинной поэзии К. Р. считал также прочную религиозно-нравственную основу стихотворения, выраженную в истинно художественном образе. Критерий настоящей поэзии поэт видел в умении придать обыкновенному предмету поэтическую прелесть. Это творческое кредо он воспринял через посредство Фета от Пушкина.
За приятие поэзии и личности К. Р. Фет был потомками наказан титулом великокняжеского угодника и искателя. Для Фета это не явилось неожиданностью: он прорицал, что ему не простят симпатии к известным членам Августейшего семейства. Между тем, если отнестись к Фету с большим доверием, а значит, с уважением, то нетрудно заметить, что в поэзии К. Р. ему многое импонировало. Это видно и из его писем, и из его поэзии.
В Рукописном отделе Пушкинского Дома хранятся 118 писем Фета к К. Р. и 92 письма К. Р. к Фету. По словам последнего, в этих письмах «было отрадное сознание духовной близости»[9]. Письма несли из Мраморного дворца в Петербурге в московский дом на Плющихе и в далекую Воробьевку, а затем обратно в столицу никем еще не читанные стихотворения двух поэтов — маститого и начинающего. Главное же — это письма-исповеди, пронизанные душевным теплом, в них искренние мнения адресаты искренне обмениваются мнениями по разным вопросам — от литературных до политических.
Показательно, что именно Фет ближе других воспринял поэзию К. Р. и признал ее одним из первых. Еще до выхода в свет своего первого поэтического сборника в 1886 году молодой поэт послал Фету тетрадь стихотворений и получил от него одобрение. Фет нашел, что стихи дебютанта написаны рукой прирожденного поэта. Главным достоинством его поэзии Фет счел чувство благорасположения, гармонии и любви. «И сам ты храм любвеобильный»[10], — в этой строке К. Р. Фет видел суть лирики начинающего поэта. Р. получил в ответ новое издание сборника Фета «Вечерние огни» с приложением стихотворного послания:
Трепетный факел, — с вечерним мерцаньем,
Сна непробудного чуя истому, —
Немощен силой, но горд упованьем
Вестнику света сдаю молодому[11].
Только после целого года интенсивной переписки они встретились 16 декабря 1886 года в Петербурге, в Мраморном дворце — резиденции К. Р.. После личного знакомства их письма стали еще более частыми и признательными. 30 декабря того же года Фет приветствовал своего подопечного: «Навстречу возрастающему поэту раскрываю свои дряхлеющие крылья»[12]. Но, соблюдая дистанцию, Фет ни словом не обмолвился о характере своих отношений с августейшей особой в книге «Мои воспоминания». В 1890 г., преподнося эту книгу в подарок великому князю, он объяснил этот момент в приложенных к стихах:
Но средь заносчивой огласки
Не говорят уста мои,
Какие старец встретил ласки
Великокняжеской семьи.
<…>
Сказать, как жизнь мне осветило
Сиянье царственных светил —
У сельской музы не хватило
Ни дерзновения, ни сил.[13]
Между тем, близкие Фету люди знали об их взаимной привязанности. Н. Н. Страхов свидетельствовал, что отношения с К. Р. Фет очень высоко ценил и «они составляли большую радость его последних дней»[14].
Афанасий Иванович Фет умер 21 ноября 1892 года. Последние дни ноября 1892 года К. Р. пережил, можно сказать, вместе с умирающим Фетом. За месяц до его кончины в Мраморный дворец из Москвы пришло его стихотворное послание, адресованное К. Р.:
Когда дыханье множит муки,
И было б сладко не дышать,
Как вновь любви расслышать звуки
И на любовь не отвечать?
Привет Ваш райскою струною
Обитель смерти пробудил,
На миг вскипевшею слезою
Он вдруг страдальца остудил.
И на земле, где все так бренно,
Лишь слез подобных ясен путь,
Их сохранит навек нетленно
Пред Вами старческая грудь. [15]
В 1892 году К. Р. потерял и более близких людей, прежде всего — отца, великого князя Константина Николаевича, но смерть Фета как-то особенно затронула его сердце. «Бедный, милый, дорогой мой старичок Фет, — писал он в дневнике. — Известие о его кончине я получил вчера… Теперь он не дышит…»[16]. Неподдельное горе слышится и в письме, адресованном вдове П. Шеншиной 24 декабря 1892 года: «Теперь по вечерам я перечитываю его письма ко мне; у меня их сто восемнадцать. Читая их, я как бы вновь переживаю наши дорогие отношения… И я плачу, как дитя»[17]. В последнее время Фету было трудно писать: он задыхался, его письма под диктовку писала секретарь. Но семилетняя переписка с великим князем стала для Фета делом не только привычным, но необходимым, и это было взаимно…
Разностороннее образование, художественные способности давали великому князю Константину Константиновичу, поэту К. Р., возможность стать поэтом, переводчиком, издателем, актером, драматургом, художником и даже ученым! Четверть века в качестве К. Р. отдал — и, по свидетельству современников, успешно — служению на посту Президента Российской Академии Наук. Идя по пути отца, К. Р. возглавлял различные научные общества — Географическое, Археологическое, Музыкальное и многие другие. Это не была лишь данью его сословному положению: дневник К. Р. хранит следы его реального участия в научно-общественной деятельности.
Далеко не все знают, чем, например, обязано К. Р. пушкиноведение. Р. Пушкин — и это немудрено — был кумиром. В марте 1887 г. И. А. Гончаров прислал К. Р. «Альбом Московской Пушкинской выставки»[18], предлагая молодому поэту «поэтической фантазией вызвать образ Пушкина и дать нам его светлый поэтический образ в лучах его славы»[19], на что К. Р. признался в дневнике: «Такая задача мне, кажется, не под силу»[20].
Все лето 1887 г. К. Р. посвятил Пушкину. 24 июня он пишет Гончарову: «Отгадайте, чем я занимался в это время? — изучал Пушкина. Этим я обязан вам. Из подаренной вами книги вычитывал его биографию и в связи с обстоятельствами его жизни прилежно просматривал его творения, все по порядку, также и его письма. И вот мне теперь кажется, что я лично знакомлюсь с Пушкиным, он, как живой, встает перед глазами, со всеми своими слабостями и недостатками, во всем величии своего творчества. Мне кажется, такое изучение последовательного роста и духовного развития гения должно быть очень назидательно нашему брату — начинающему писаке»[21].
Став в 1889 г. президентом Академии Наук, К. Р. получает большие возможности заняться решением проблем, связанных с наследием Пушкина Первую свою задачу он видел в том, чтобы издать «Пушкина в виде, достойном великого поэта»[22], т. е. издать полное, академическое собрание его сочинений. В 1891 г. К. Р. предпринял акцию по передаче в распоряжение Академии Наук Остафьевского архива князей Вяземских — ценнейшего источника изучения русской литературы начала XIX века в целом и творчества Пушкина в частности[23].
21 января 1895 г. на заседании Отделения русского языка и словесности, как явствует из дневника К. Р., «по предложению нового нашего сочлена адъюнкта Шахматова решили приступить к составлению словарей к Пушкину, Лермонтову, Гоголю, Тургеневу и Гончарову. Это собрание словарей много поможет продвижению академического словаря»[24]. Примечательно, что предложение А. А. Шахматова полностью совпало с замыслами президента: еще с января 1894 г. Константин Константинович единолично принялся за создание словаря романа Пушкина «Евгений Онегин» и по всем правилам словарной работы составил словник к нему. Разыскание этих интереснейших материалов еще предстоит пушкинистам.
Приближался 1899 год — столетие со дня рождения великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина. В архиве К. Р. хранятся документы, свидетельствующие о том, что мысль о праздновании пушкинского юбилея как всенародного торжества овладела великим князем задолго до торжественной даты. В дневнике К. Р. воспроизведена телеграмма, направленная ему 7 ноября 1898 года из Ливадии императором Николаем II, которая начинается словами: «Очень благодарен за письмо, всецело разделяю то, о чем ты хлопотал»[25]. Из соседних записей дневника становится очевидно, что эти хлопоты связаны с приближающимся столетием со дня рождения Пушкина.
Президент заблаговременно составил доклад Комиссии по народному образованию в Городскую думу. Он также возглавил специальную Комиссию по проведению столетия со дня рождения Пушкина. В преддверии юбилея был основан фонд Пушкина, целью деятельности которого предполагалось издание произведений русских писателей, а также словаря русского языка и других академических трудов. К юбилейным дням, в начале июня 1899 г., уже вышел в свет первый том академического издания произведений А. С. Пушкина, начатого десять лет тому назад под редакцией академика Л. Н. Майкова. До сих пор оно является монументальным научным собранием сочинений великого поэта — самым полным из всех существующих.
Был объявлен конкурс на создание проекта памятника Пушкину в Петербурге, учреждена специальная комиссия из архитекторов и скульпторов для оценки конкурсных проектов. Начался сбор средств на сооружение памятника по подписке. Именно в те юбилейные дни было приобретено в казну имение Пушкиных — село Михайловское Опочецкого уезда Псковской губернии, — и псковскому дворянству было предоставлено право устроить в усадьбе А. С. Пушкина какое-либо благотворительное учреждение, освященное именем великого поэта. Могила Пушкина была реставрирована и взята под охрану государства.
С инициативой президента были связаны и другие юбилейные акции: пенсия дочери Пушкина Марии Александровне Гартунг увеличена до трех тысяч, выпущена медаль «За отличие», которой награждались выпускники учебных заведений, изданы массовыми тиражами «Песня о вещем Олеге» с рисунками В. М. Васнецова и портрет Пушкина работы Т. Райта в технике гравюры, предпринято издание сборника «Пушкин и его современники». К. Р. лично вел переговоры с дочерью Пушкина Натальей Александровной Меренберг о разрешении издать переписку поэта, но получил отказ.
Кроме того, был также объявлен конкурс на кантату в честь великого поэта. Конкурсанты представляли свои произведения под девизами, скрывавшими их подлинные имена. О поэтическом таланте К. Р. говорит то, что авторитетная конкурсная комиссия среди сорока претендентов признала лучшим стихотворение под девизом «Душа поэта встрепенется, как пробудившийся орел», принадлежавшее перу К. Р.
Как могуч, как бестелесен.
Как божественно чудесен
Мир поэзии твоей, —
Так заканчивалась кантата, которую положил на музыку А .К. Глазунов.
Сделано было много, и знаменательного дня все ждали. Но на пути его устроителей встретились внезапные препятствия. Еще 23 марта юбилейного года великий князь Константин Константинович получил письмо от К. П. Победоносцева. Приведем его текст полностью.
«Долгом почитаю довести до сведения Вашего Императорского Высочества о бывшем сегодня в Святейшем Синоде суждении. Предположенный день Пушкинского праздника — день 26 мая приходится ныне на отдание Св. Пасхи и есть канун Великого праздника Вознесения Господня. Между тем на этот день предположены праздничные — отчасти увеселительные — собрания вечером того дня, когда бывает великая всенощная. Допустить такое нарушение праздничного дня в наших духовных заведениях невозможно, а потому положено сообщить всюду по учебному нашему ведомству о неудобстве устраивать вечерние собрания в навечерие Вознесения Господня.
Вашего Высочества преданный
23 марта 1899 г. Конст. Победоносцев»[26].
На письме помета рукой неизвестного — очевидно, делопроизводителя: «Его Императорское Высочество отвечал сам». Ответ пока не обнаружен. С Победоносцевым считались. Но К. Р. оставил его письмо без внимания. Можно предположить, что, не без поддержки императора Николая II, пушкинский юбилей был спасен.
Публичное собрание Академии Наук, посвященное 100-летию со дня рождения Пушкина, состоялось 26 мая (6 июня) 1899 года в Санкт-Петербургской Консерватории. Председательствовал президент. Собрание открылось чтением императорского указа Правительствующему Сенату от 20 апреля 1899 г. Указ гласил: «Одушевленные горячей любовью к родному языку и родной словесности, завещанной Нам Державными Предками Нашими, признали Мы за благо во внимание к представлению Его Императорского Высочества Великого Князя Президента Академии Наук ознаменовать столетие со дня рождения великого русского писателя Пушкина учреждением в Императорской Академии Наук посвященных его памяти — разряда изящной словесности и особого фонда имени Пушкина»[27]. Учреждение при Отделении русского языка и словесности специального разряда изящной словесности стало важнейшей юбилейной инициативой президента.
Свое вступительное слово президента закончил так: «Да живет вовеки в русских сердцах имя Пушкина — любовь, гордость и слава великой России»[28].
Деятельно участвовал К. Р. в устройстве юбилейной Пушкинской выставки в Академии Наук. Он него на выставку поступили автографы стихотворений Пушкина «Анчар», «Поэту», «На холмах Грузии лежит ночная мгла…», «Он между нами жил…», знаменитый альбом литератора Ю. Н. Бартенева с записями стихотворений Пушкина («Мадонна»), П. А. Вяземского, Н. М. Языкова, В. Ф. Одоевского, Ф. Н. Глинки и многих других современников Пушкина, а также экземпляр романа «Евгений Онегин» с авторской правкой. Кроме того, К. Р. передал на выставку перстень Пушкина с изумрудом, который вручила ему на хранение дочь В. И. Даля.
Год спустя в рамках юбилейных мероприятий Академии Наук состоялись выборы первых академиков по разряду изящной словесности. Были избраны Л. Н. Толстой, А. П. Чехов, В. Г. Короленко, И. А. Бунин, В. С. Соловьев, А. Ф. Кони, А. М. Жемчужников, В. В. Стасов, К. К. Арсеньев и др.
Начало XX века. Пошатнулись многие представления. Но Пушкин оставался для К. Р. неизменным спутником, кумиром, загадкой. В марте 1906 г. перед президентом встал вопрос об охране нижегородского имения Пушкина — села Болдино. Внучатый племянник поэта Лев Анатольевич Пушкин, тогдашний владелец этого родового имения, обратился в Академию Наук с тревожным обращением: в окрестных имениях идут погромы, за несколько лет до этого какой-то американец предлагал за Болдино 50 000 рублей. Потомок Пушкина просил обратить имение в казенную собственность.
22 сентября 1906 г. в Мраморном дворце вновь обсуждался вопрос о сооружении в Петербурге памятника Пушкину. Собравшиеся впервые ознакомились с проектом «Положения предполагаемого к постройке „Дома Пушкина“, учреждаемого в благоговейную память о великом поэте». «Заведование „Домом Пушкина“, — говорилось в протоколе, — составляющим государственное достояние и находящимся в ведении Императорской Академии Наук, представляется совету Дома, состоящего под председательством Президента Академии Наук»[29].
14 июля 1907 года было утверждено «Положение о Пушкинском Доме», в котором определялись цели и статус этого научного заведения. В его задачу входило, прежде всего, собирать и хранить все, что касается Пушкина — поэта и человека. Пушкинский Дом создавался и как источниковедческий центр русской классической литературы.
До последнего десятилетия никто, даже научные сотрудники Пушкинского Дома, не знали, что инициатором и организатором «Пушкинского Дома» был К. Р. — поэт, Президент Российской Академии Наук. И это еще один парадокс нашей истории…
[1] Великий князь Константин Константинович и Пушкин // Биржевые ведомости. 1915. № 15833.
[2] К. Р. — И. А. Гончарову. 24 июня 1887 г. // К. Р. Избранная переписка. СПб., 1999. С. 119. Далее — К. Р. Избранная переписка.
[3] К. Р. Дневники. 2 марта 1887 г. Здесь и далее дневник К. Р. цитируется по архивному собранию: ГРНФ (ГАРФ). № 660.
[4] Пушкинский дом, РО. Ф. 137. № 75.
[5] К. Р. Избранная переписка. С. 55.
[6] Цит. по: Н. Августейший поэт. СПб., 1995. С. 79.
[7] К. Р. Избранная переписка. С. 278.
[8] Пушкинский дом. РО. Ф. 137. № 78.
[9] К. Р. Избранная переписка. С. 20.
[10] Р. (1879–1912). Т. 1. СПб., 1913. С. ___ .
[11] Стихотворение, приложенное к двум выпускам «Вечерних огней» (1883, 1885), присланным К. Р.
[12] Фет — К. Р. 30 декабря 1886 г. // Пушкинский Дом. РО. Ф. 137. № 75.
[13] А. Мои воспоминания. Ч. 1–2. 1890. С. ___
[14] Н. Предисловие // Фет А. А. Лирические стихотворения в 2-х частях. СПб, 1894. С. XIII.
[15] А. Вечерние огни. Вып. 5. С. 422.
[16] К. Р. Дневники. 3 декабря 1892 г.
[17] К. Р. — М. П. Шеншиной. 24 декабря 1892 г. // К. Р. Избранная переписка. С. 391–392.
[18] «Альбом Московской Пушкинской выставки 1880 года» (М., 1882) был подарен Р. со следующей надписью: «Его Императорскому Величеству Государю Великому Князю Константину Константиновичу, достойнейшему и счастливейшему из последователей и приемников великого поэта, всепокорнейшее приносит сей альбом старый питомец и поклонник поэзии Пушкина — И. Гончаров на благосклонное о нем воспоминание». В настоящее время этот альбом хранится в Институте русской литературы РАН (Пушкинском доме).
[19] И. А. Гончаров — К. Р. 18 марта 1887 г. // К. Р. Избранная переписка. С. 110.
[20] К. Р. Дневники.
[21] К. Р. — И. А. Гончарову. 24 июня 1887 г. // К. Р. Избранная переписка. С. 119.
[22] «Прошло сто лет…» // Русская мысль. 4–10 марта 1999 г. С. 13.
[23] К столетию со дня рождения Пушкина было приурочено начало подробно комментированного издания материалов богатейшего архива Вяземских, осуществленное графом С. Д. Шереметевым (Остафьевский архив кн. Вяземских. СПб, 1899–1909. Т. 1–5). Архив хранится в Центральном государственном архиве литературы и искусства в Москве (Ф. 195).
[24] К. Р. Дневники. ГАРФ. № 660.
[25] Телеграмма Николая II от 7 ноября 1898 года // К. Р. Дневники.
[26] Пушкинский Дом. Ф. 137. № 113. Л. 1.
[27] К. Критико-биографический этюд. СПб., 1902.
[28] Там же.
[29] Пушкинский Дом. Ф. 224. Оп. 26. Д. 342.
