Н. В. Антонова
Первый ЦНИИ МО РФ
Из истории Покровского храма в Ореанде
После кончины Александра I его супруга Елизавета Алексеевна завещает Николаю I живописное обширное побережье Нижней Ореанды. В конце лета 1837 г. император Николай Павлович по приглашению графа Воронцова прибывает на Южный берег Крыма, чтобы посетить Воронцовское имение в Алупке, побывать в Ореанде и принять участие в церемонии возведения Ялты в ранг уездного города[1]. Императрице Александре Федоровне Ореанда очень понравилась, и Николай I любезно преподносит ее в дар любимой супруге[2]. В этой уникальной по красоте местности находилась огромная скала. С давних времен в Крыму на самых высоких и красивых горных точках устанавливались православные кресты. 30 сентября 1837 г. их императорские величества Николай Павлович и Александра Федоровна, великая княгиня Мария Николаевна, граф и графиня Воронцовы собственноручно воздвигли деревянный крест и посадили куст лавра на вершине ореандской скалы, которая с тех пор стала называться Крестовой. Впоследствии деревянный крест заменили чугунным, который был заделан в цементный раствор и имел застекленные отверстиями для поставки свечей. Великолепный православный крест был виден издали[3].
Спустя некоторое время августейшая семья решила обустроить свое южное имение и построить дворец. Проект заказали немецкому зодчему Карлу Шинкелю, который предложил построить роскошный дворец в стиле неогрек, однако его архитектурные замыслы не были одобрены из-за большой стоимости работ. Заплатив автору за проект, августейшая семья отказалась от его реализации, но не отказалась от идеи строительства дворца. Новый проект заказали петербургскому архитектору А. И. Штакеншнейдеру. Дворец строили около десяти лет. В его сооружении принимали участие ялтинский архитектор К. И. Эшлиман и строитель Воронцовского дворца в Алупке англичанин В. Гунт. В журнале «Архитектурный вестник» в то время появилось сообщение о том, что «дворец на Южном берегу Крымского полуострова известен всем по великолепию... Он построен в греческом стиле. Постройка в действительности представляет величественный вид, напоминающий древнюю Тавриду с ее богатыми сооружениями»[4]. Парк Ореанды был примером блестящей творческой фантазии архитекторов и садовников: в нем были устроены многочисленные оригинальные бассейны, прелестные маленькие водопады, скрывающиеся в густой зелени, фонтаны и родники. В 1860 г., согласно завещанию императрицы Александры Федоровны, Ореанда перешла во владение великого князя Константина Николаевича, второго сына Николая I[5].
Однако напряженная работа по управлению российским флотом на посту генерал-адмирала, руководство Государственным Советом и Комитетами по претворению в жизнь почти всех реформ проводимых в стране не позволяли Константину Николаевичу часто бывать в Ореанде. Великий князь даже выбрал название самого любимого из своих имений для фамилии, под которой он часто путешествовал по Европе инкогнито: «Фон Ореандский, помещик из Крыма. Россия», — представлялся он в таких случаях в отелях»[6].
1881 г. оказался для Константина Николаевича роковым. 1 марта в Петербурге взрывом бомбы террориста Гриневицкого был убит император Александр II. С его гибелью закончилась эпоха либеральных реформ, которые могли привести Россию к конституционной монархии. При новом императоре великий князь оказался не у дел, был отстранен почти от всех занимаемых им государственных должностей. с горечью запишет: «Моя политическая жизнь этим кончается, но я уношу с собою спокойное сознание свято исполненного долга, хотя с сожалением, что не успел принести всей той пользы, которую надеялся и желал»[7].
А летом того же года в Ореаде произошло драматическое событие: из-за нелепой случайности в ночь с 7 на 8 августа великолепный мраморный дворец сгорел. Пожар начался на чердаке, а затем охватил все здание. 8 августа, вечером в Петербург из Крыма пришла телеграмма: «В сегодняшнюю ночь от Ореандского дворца одна живописная развалина. Надворные постройки не пострадали. Его Высочество присутствовал на пожаре с замечательным, душевным спокойствием и надеюсь здоровьем. Голенко»[8]. Самый близкий друг генерал-адмирала, бывший морской офицер, защитник Голенко в начале августа 1881 г. спешно прибыл в Ореанду. Он надеялся застать в живых умирающего от чахотки сына, но мальчик ушел из жизни за несколько часов до приезда отца. Тяжело больной сын Голенко, воспитанник Морского корпуса, находился под особым попечением великого князя Константина Николаевича. Вот что пишет Голенко о всех бедах, которые обрушились на Ореанду: «До сих пор я думал, что в продолжение десяти лет я успел изучить натуру Великого Князя, но в эти несколько дней убедился, что богатства этой прекрасной души неисчерпаемы. В течение четырех дней я был свидетелем способности в нем нежного женского участия к чужому горю и стоической твердости в перенесении собственного несчастья, к слезам на могиле моего сына и к спокойному хладнокровному распоряжению на пожаре своего дома, последнего убежища, которое осталось ему на родине, которое он так горячо любит. Весь день 7 августа дул NW порывами доходя иногда до степени урагана. В 5 часов после обычной партии в крокет мы спустились для прогулки на взморье; побродив по прибрежью покойно стали подниматься ко дворцу, когда заметили, что в облаке пыли, которое закрывало Крестовую гору, стали пробегать струйки черного дыма; когда запыхавшись мы добрались до дворца, то густой дым уже валил из-под крыши. Легко было убедиться, что спасения дворцу уже не было; горели чердаки плоской крыши, в которые уже не было доступа при полном отсутствии пожарных инструментов и с десятком прислуги, которое составляет почти весь штат имения. Пока приехали две трубы с тремя бочонками из Ливадии, верхний этаж был уже в огне, раздуваемом порывами ветра, а за сим почти всю ночь беспрепятственно огонь делал свое дело — этаж за этажом. По временам и сегодня еще огонь пробегает то в одном месте, то в другом. Мебель и все вещи вынесли; надворные строения сохранились благодаря направлению ветра с гор. Пожар произошел, по всей вероятности от прогоревшей трубы.
К утру великому князю изготовили постель в Адмиральском домике, и он хладнокровно заснул. По утру, помогал рабочим выносить из залы свой любимый рояль, как всегда занимался, в 1 час завтракал, а в 3 часа, как всегда, играл в крокет. Теперь мы устроились в Адмиральском домике: одну комнату занимает великий князь, в другой через сени — я с адъютантом; три остальные клетушки занимает прислуга».[9]
писал по этому поводу: «От покойной Матушки я получил прелестный дворец. Его более нет, и восстанавливать его я никогда не буду в состоянии. Пусть же из остатков его созиждется храм Божий. Мне кажется, эта мысль очень прилична и достойна памяти Матушки»[10].
Сначала церковь предполагали воздвигнуть на скале, где архитектор Шинкель в 1840 г. пытался первоначально спроектировать дворец для императрицы Александры Федоровны, но рядом находились винный подвал и винокурня, и было неприлично сооружать храм по соседству с ними. К тому же на эту скалу было трудно подниматься.
Выбор пал на место недалеко от Адмиральского домика, где жил великий князь после пожара. Отсюда открывался великолепный вид на море, Ялту, Ай-Тодор. Здесь росли могучие вековые дубы. «Рай земной, имя коему — Ореанда», — с гордостью говорил Константин Николаевич о своем имении[11]. В этом раю не было только одного — домового храма. Вначале сентября 1884 г. Константин Николаевич в первый раз прикидывал на месте, как, не трогая великолепных дубов, расположить храм так, чтобы алтарь был направлен на восток. Но это было невозможно осуществить, не нарушая гармонии с природой. принимает смелое решение: развернуть храм немного на юго-восток и тем самым сохранить уникальные дубы. Была сделана окончательная разбивка на выбранном месте, а самый красивый дуб Константин Николаевич задумал приспособить под звонницу. Во всем этом великому князю помогал отдыхающий в своем Симеизском имении его крымский сосед — бывший военный министр граф Дмитрий Алексеевич Милютин.
Проект церкви был заказан одному из лучших знатоков грузинско-византийского стиля, создателю Николаевского храма и Владимирского собора в Севастополе, академику архитектуры Алексею Александровичу Авдееву. Эскиз понравился Константину Николаевичу, после чего Авдеев подготовил проект. Первоначально великий князь хотел назвать храм Троицким, но так Константин Николаевич как чаще бывал в Крыму не летом, когда отмечался этот праздник, а осенью, то решено было дать храму имя Покровский.
1 октября 1884 г., в день Покрова Пресвятой Богородицы, состоялся водосвятный молебен в честь начала строительства. На это торжество были приглашены ялтинский городской голова барон Андрей Львович Врангель с женой, генерал Трепов, сосед граф Милютин, управляющий Плец, управляющий имением великого князя Аркадий Александрович Панаев и простые жители Ореанды. После молебна на месте будущей церкви был поставлен восьмиконечный крест на шестиметровом шесте. По этому поводу Константин Николаевич писал: «Погода была чудная, ясная, совершенно летняя, даже жаркая, и весь этот праздник имел чрезвычайно торжественный трогательный вид, и все казались довольными и счастливыми, а я более всех. Господь меня сподобил начать святое дело. Молю Его благословить наше начинание и сподобить нас видеть и его благополучное окончание»[12].
1 ноября 1884 г. каменщик Иван Медведев снял первый камень со стен сгоревшего дворца для сооружения храма. Был вырыт котлован и окончена кладка фундамента до горизонта земли. Затем все это было закрыто песком и землей для предохранения от влияния погоды до наступления весны, когда можно будет вновь продолжить работы. Всю зиму в Ореанде заготавливали камень для строительства.
Несмотря на внезапную тяжелую болезнь, А. А. Авдеев находит в себе силы и весной прибывает с планами храма в Петербург. Однако ему не суждено было самому претворить в жизнь свои идеи и замыслы: 18 марта Императорская Академия художеств сообщила о кончине академика архитектуры Алексея Александровича Авдеева[13]. Великий князь Константин Николаевич обратился за помощью к бывшему вице-президенту Академии художеств, одному из лучших знатоков византийской архитектуры и иконописи, князю Григорию Григорьевичу Гагарину. Главным руководителем строительства Константин Николаевич назначил инженер-полковника морской строительной части Алексея Николаевича Чикалева, который в Севастополе занимался строительством новых корабельных доков.
5 апреля 1885 г. Константин Николаевич прибыл в Ореанду из Санкт-Петербурга, а через шесть дней строители приступили к кладке первого ряда цоколя по фундаменту. 17 апреля 1885 г., в день рождения покойного императора Александра II, любимого брата Константина Николаевича, состоялась закладка храма. В тот же день великий князь подробно описывает это событие: «В среднем камне алтарного полукруга (как раз по оси Церкви) была высечена ямка, в которую налили вина и елея, насыпали много монет и положили закладную дощечку, заливши ее алебастром. Потом прикрыли все это первым камнем второго ряда цоколя. При этом присутствовали, кроме всех ореандских жителей, граф Милютин, барон Врангель (голова) с женою, старики Эшлиман и Классен. Все при этой работе прилагали свои руки, и взрослые и дети, и мужчины и женщины. Выбрал я для этой церемонии сегодняшний день рождения Государя, который непременно сам бы очень заинтересовался этой постройкой и принял бы сам в ней участие. Потому сперва мы отслужили панихиду, а потом молебен с чудесными молитвами для закладки»[14]. До наших дней чудом сохранилась посеребренная медная закладная дощечка, с надписью на лицевой стороне: «В лето по Р. Х. 1885-ое Апреля 17 дня. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Усердием и ревностью владельца Ореанды, Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Константина Николаевича сооружается храм сей в память дня Праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Аминь»[15]. Теперь эта реликвия хранится в алтаре Оренадского храма.
29 апреля началась кладка стен, а по распоряжению Константина Николаевича 2 мая была сделана первая фотография строительства. Затем каждый месяц делались новые снимки. Средняя часть храма складывалась из инкерманского камня, а входная и алтарная — из керченского с облицовкой из инкерманского, так как последнего не хватало. По той же причине арки и своды решили сооружать из местного бетона — смеси песка, морской гальки и новороссийского цемента. Это упрощало работу и экономило стройматериал. Оконные рамы из белого каррарского мрамора были заказаны итальянцу Бенони, который поставлял мрамор для храма Святого Владимира в Севастополе. Мрамор для выпуклых крестов на спаренных апсидах брали недалеко, в Мисхоре.
К строительству церкви в Ореанде с большим желанием и усердием подключились все военно-морские интендантские службы, заводы и мастерские. Все материалы, предназначенные для храма, проходили тщательную экспертизу: так, камень специально испытывался на прочность в лаборатории по строительству корабельных доков в Севастополе. Морские инженеры-строители старались не только восполнить отсутствие архитектора, но и ликвидировать ошибки, которые были допущены в процессе проектирования.
Эскизы к мозаичным иконам для церкви взялся писать князь Гагарин. Уже 4 мая 1885 г. великий князь телеграфирует из Ливадии: «…картины князя Григория Гагарина я получил сегодня в совершенной исправности. Картинами я несказанно восхищен и прошу искренне благодарить князя, добавлю только золотые звездочки и отправлю в Венецию. На днях сам напишу князю, чтобы благодарить и просить взяться за иконостас. Константин»[16]. Вскоре первые два рисунка к иконам Спасителя и Покрова Божьей Матери были доставлены доктору мозаики Антонио Сальвиати в Венецию через Константинополь, а к осени готовые мозаики украсили Церковь.
Гагарин вызвался не только написать иконы, но и сделать эскизы для церковной утвари. Но Константин Николаевич вносит свои коррективы и отдает указание: «Желал бы, чтобы она (дарохранительница — Н. А.) была заказана теперь Хлебникову в виде точной полной модели нашей Церкви по имеющемуся подлинному проекту Авдеева. Надо, чтоб она была длиною в 7¼ вершков, а вышиною в 5½ считая с крестом. Надо, чтоб вся крыша центральной части, начиная с карниза, снималась прочь, так чтоб во внутреннюю часть дарохранительницы-Церкви вкладывалась дарохранительница обыкновенная с запасными дарами. Это не существует и в Исаакиевском Соборе, и в Конногвардейской Церкви, и эта мысль мне очень нравится. Она должна быть посеребренная матовая, но я желал бы, чтобы крыши и все купола и полукупола были вызолочены. Боковые кресты в стенах желал бы, если Хлебников этим не затруднится, иметь из маленьких пластинок того же мрамора, из которого они сделаны в действительности. Еще желал бы, чтоб обе венецианские мозаичные иконы Спасителя и Покрова были на модели воспроизведены из эмали»[17].
Работы по строительству шли полным ходом. К 8 июня все стены уже были готовы до высоты карнизов и вставлены шесть мраморных наружных крестов. К 14 июня окончены все арки и своды центральной части. Месяцем раньше на шхуне «Ингуль» в Ореанду доставили дубовые брусья для перекрытия потолка центральной части, на которой затем легла дорогая марсельская черепица.
Во второй половине июня приступили к созданию наружной каменной галереи из восемнадцати колонн и шестигранного барабана, на который затем должны были поставить купол и ажурный четырехконечный византийский крест. Присланный в июле первый купольный крест работы московского ювелира Ивана Петровича Хлебникова был не принят великим князем. Константин Николаевич пишет: «Крест красив, но ужасно жидок, не соответствует заявленной цене в 700 рублей. Я его не принимаю и от него решительно отказываюсь, т. к. он не соответствует рисунку Гагарина. Временно поставлю теперь крест деревянный»[18].
Для великого князя не было ни одной второстепенной детали, каждая являлась главной в его храме. Вот что он пишет в другом своем письме: «…купольный крест — своеобразный маяк, памятник всем русским морякам, русскому флоту, как и весь храм… А Хлебников, надеясь на поспешность в сроках, решил сбыть крест, сделанный им для другого храма и кем-то забракованный»[19]. Поэтому на Преображение Господне, 6 августа 1885 г., вместо «полуигрушечного креста», как выразился сам Константин Николаевич, освятили временный деревянный крест, изготовленный столяром Кубышко по эскизу Григория Григорьевича Гагарина. На купол храма его водружали собственноручно великий князь и граф Милютин. Теперь церковь была готова к внутренней отделке.
«Я должен сознаться, — писал Константин Николаевич, — что Церковь вполне меня восхищает изяществом и пропорциональностью всех своих форм, всего своего ансамбля. Стиль выдержан превосходно, и она дает впечатление, можно сказать, архаическое — своей изящной и благородной простотой. При окончательном украшении Церкви в будущие времена, надо будет непременно стараться сохранять эту простоту, чтобы излишними украшениями не нарушить оную. Главная простота Церкви, по-моему, заключается в действительном согласии и благородстве всех линий, в удивительной пропорциональности всех форм и частей. Я совершенно ею восхищен, и все, которые до сих пор видели ее, разделяют мое мнение»[20].
Строительство шло быстрыми темпами. В амвонной части появился великолепный иконостас. «И в Петербурге, — отмечал князь, — не умели бы выделать более щегольски и закончено всю замысловатую резьбу, как это исполнил столяр Кубышко». Основа иконостаса была ореховая, с восемью точеными дубовыми колоннами. Накладная резьба над образами можжевеловая. Резные кресты и Царские врата из кипариса. В отделке использовались ясень и клен. Все детали натерли воском. Иконостас работы ялтинского мастера, простого крестьянина Харьковской губернии Ивана Федоровича Кубышко, выполненный по рисункам Авдеева с балюстрадами для двух клиросов обошелся Константину Николаевичу в 1787 рублей. Все резные и столярные работы выполнялись непосредственно в имении, под мастерскую было выделено прекрасное помещение, в котором и производилась выделка и сбор иконостаса[21].
Великолепием отличались и семь дверей, выходящих на каменную галерею: они были сделаны из сосны, обшиты дубовыми досками, украшены железными гальванизированными оковками, изготовленными в Севастополе по рисункам Гагарина. Резные оковки на семь дверей должны были обойтись в 1680 рублей, поэтому в целях разумной экономии было решено сделать самые дорогие оковки только на центральный западный вход, а на остальные двери заказали детали подешевле[22].
Но еще не было церковной утвари и бронзового золоченого креста для купола, который, по замыслу Константина Николаевича, «должен быть самой яркой позолоты» и «гореть как жар», а главное — чтобы «он стоял и не мог быть опрокинут сильными горными ветрами»[23].
Самый красивый дуб на крутом берегу Черного моря, справа от алтаря, был приспособлен под необычную звонницу. Из архивного дела о строительстве церкви следует: «Колоколов медных 5, подвешены на распущенном дубе, для входа на звонницу устроена деревянная с поручнями лестница шириной 0,37 саженей, длиной 1,45 саженей. Площадка в 1,26 кв. саженей настлана из двух досок, все деревянные части окрашены охрой на масле»[24]. Первый самый большой колокол тон «До» весил 10 пудов 6 фунтов. Надпись на нем гласила: «Вылит сей колокол в 1885 г. по повелению Государя Великого Князя Константина Николаевича для церкви сооружаемой в Ореанде во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Отливался в Ярославле, в заводе П. И. Оловянишникова сыновей, под наблюдением Аристарха Израилева»[25]. Братья Иван и Сергей Порфирьевичи Оловянишниковы, торговавшие под фирмою «П. И. Оловянишникова сыновья», по заказу великого князя отливают четыре медных колокола. Но «к этим четырем колоколам, для полноты музыкального аккорда, — пишет в письме Аристарх, — я решился присовокупить еще пятый колокольчик, тон которого составляет верхнюю двойную октаву „до“. Мне очень желательно, чтобы Его Императорское Высочество Великий этот колокольчик, как малую лепту, благоволил принять от меня в жертву для сооружаемой Им в Ореанде Покровской церкви. …Имею честь быть покорнейшим слугою и богомольцем Ростовским, Ярославской губернии, женского монастыря протоиерей Аристарх Израилев»[26]. А в следующем своем письме он дает совет: «Теперь имею честь покорнейше просить повесить колокола так, чтобы при звоне языком каждого колокола можно было ударять прямо против кружечка, означенного пунктиром снаружи на ободе каждого колокола: потому что, при таком ударе, звук колокола выладить чище»[27]. 21 сентября 1885 г., в день памяти Святителя Дмитрия Ростовского, были освящены колокола на звоннице. Великий князь пригласил монаха-звонаря из Херсонесского монастыря. «У него предобродушное лицо, которое все сияет радостью, когда он исполняет свою звонарскую должность... и звонил он действительно артистически. Созвучие этих колоколов чрезвычайно гармонично и производит прекрасное и отрадное впечатление. Наш звонарь-монах есть олицетворенное добродушие»[28], — писал Константин Николаевич. Своему мастерству звонарь обучил добровольцев имения. Этим божественным звоном наслаждалась вся царская фамилия и отдыхавшая в Ялте публика, когда они присутствовали в Ореанде на богослужениях.
Отец Аристарх изобрел специальный акустический прибор для точного определения числа колебаний звучащих колоколов. Прибор состоял из 56 камертонов и особого аппарата, подобного метроному. Аристарх Израилев был противником каких бы то ни было украшений на колоколах, так как считал, что от этого ухудшается чистота звука. Протоиерей сам настраивал колокола посредством их подточки в требуемые чудесные музыкальные тоны. В начале ХХ века гармонически настроенные Аристархом Израилевым колокола с удивительным звучанием находились на колокольне Аничкова дворца, Казанского собора в Санкт-Петербурге, Покровской церкви в Ореанде, в Киеве, Нижнем Новгороде и Гефсимании близь старого Иерусалима при храме Марии Магдалины[29].
Весь сентябрь в Ореанде готовились к освящению храма. Из Ливорно были доставлены оконные рамы, изготовленные из каррарского мрамора, к ним желтые стекла, чтобы внутри храма всегда было светящееся золото вечернего заходящего солнца. Крышу покрыли дорогой марсельской черепицей.
30 сентября все необходимое доставили в храм. Отслужили молебен, окропили новый крест, который был водружен взамен деревянного. «Он прелесть как красив, точно кружевной, потому что весь ажурный», — писал Константин Николаевич. Теперь церковь была готова к освящению, которое произошло на следующий день. На памятной доске был выгравирован текст: «Храм сей Покрова Пресвятой Богородицы сооружен усердием Великого Князя Константина Николаевича. Освящен 1 октября в лето 1885 года». Церемония освящения православной церкви, которую наблюдал великий князь, поразила его красотой и мудростью древнейших традиций. С восторгом описывает он мельчайшие подробности более чем двухчасовой службы и начавшегося после этого праздника. Общее большое доброе дело объединило великого князя Дома Романовых и простых рабочих: «Прямо из Церкви я пришел в палатку, которая было разбита в нескольких шагах от нее в дубовой роще. Тут было приготовлено угощение для всех наших рабочих, более 80 человек. Все они уже стояли за тремя длинными столами. Я к ним подошел, выпил за их здоровье и благодарил за их усердную работу. Они мне отвечали громким «ура». Тут же я расцеловал отличного нашего десятника Егора Медведева, особенно его благодарил и пришпилил ему на грудь в петлицу серебряную медаль за усердие на Станиславской ленте, которую удалось мне добыть для него. Такую же медаль, но на шею, утром еще я дал главному нашему подрядчику Дюкро. Они были очень довольны»[30]. Третью «серебряную медаль, для ношения на груди, на Станиславской ленте» получил столяр Кубышко за «произведенную им резную и столярную работы во вновь сооруженной Ореандской церкви»[31].
Но не обошлось и без маленьких курьезов. 10 октября Константин Николаевич в своем письме пишет о необходимости составления церковной описи всех предметов для полной их сохранности, так как «одна вещь уже у нас пропала в самый день освящения, это — полотенце с кружевами для обтирания креста после водосвятия, присланное Головниным»[32].
А через месяц после освящения состоялось знаменательное событие: были привезены две самые первые мозаичные иконы работы итальянского мастера Антонио Сальвиати. Над центральными западными дверями установили образ Спасителя, а под коньком крыши — поясное изображение образа Покрова Пресвятой Богородицы. Они были освящены 6 ноября 1885 г. Выполненные по оригиналам князя Гагарина, великолепные мозаичные иконы привели в восторг владельца Ореанды — он увидел в них верх совершенства. пригласил Антонио Сальвиати в Ореанду для выполнения большого заказа по убранству Покровской церкви. Приглашение было с удовлетворением принято, и весной 1886 г. знаменитый итальянец впервые прибыл в Россию. «6 мая вечером приехал Сальвиати, — писал великий князь. — Это было очень счастливое для меня обстоятельство. Все досужее время уходило на разговоры с ним... Надеюсь, что результаты этих разговоров с Сальвиати будут полезны не только для моей Ореандской церкви, но и для всей России, и составят исходный пункт в истории ее художественного развития»[33]. Так и случилось: позже Антонио Сальвиати выполнит мозаичные работы для Свято-Никольского Храма в Севастополе и Крестовоздвиженской Церкви в Ливадии. Огромная заслуга великого князя состоит в том, что он способствовал возрождению в России забытого искусства мозаики.
Остальные мозаичные иконы доставлялись в Ореанду летом 1887–1888 гг., а к 1893 г., когда из жизни уйдет и Константин Николаевич, и Антонио Сальвиати, будут смонтированы восемь больших панно и сорок пять икон.
Для иконостаса к марту 1886 г. академик живописи Василий Васильевич Васильев написал 13 образов на дереве на золотых чеканных фонах с бордюрами. К сожалению, резной иконостас и все иконы утрачены. Сейчас мы можем только предполагать, какими чудесными они были. В иконостасе располагались семь местных образов, из них три круглых — Покрова, , Святого Николая Чудотворца, четыре прямоугольных — Спасителя, Богоматери, Святой Марины и Святого Иулиана Тарсийского. Для Царских Врат были исполнены две иконы Благовещения и образы Евангелистов Святого Матфея, Святого Иоанна, Святого Луки и Святого Марка. Год спустя живописец Васильев исполнил рисунки для четырех парных икон. Они располагались на высоких столбах у алтаря. Справа находились лики Святых Симеона и Анны, Константина и Елены, а слева Георгия и Александры, Владимира и Ольги[34].
Интересна история, которая связана с иконой великомученицы Марины. 17 июля 1854 г., во время Крымской войны, в Кронштадте при очень сильном ветре и волнении моря, шли испытания нового военного судна. Великий князь никогда не щадил себя и подвергался опасностям наравне с другими. Как только судно, на котором находилось шесть человек, в том числе и Константин Николаевич, вышло в открытое море, оно начало тонуть и мгновенно исчезло под водой. Великий князь, отличный пловец, легко добрался самостоятельно вплавь до сопровождающего катера, не потеряв при этом не только присутствия духа, но и очков и фуражки с головы. Еще один из офицеров последовал его примеру, трое других были спасены матросами с катера, а адъютант Константина Николаевича исчез под водой и погиб. После этого события в письме к великому князю московский митрополит Филарет пишет, что именно Ангел-Хранитель сберег Константина Николаевича для Отечества, флота и семьи. С тех пор великий князь стал особо почитать Святую Великомученицу Марину и ее день ее памяти — 17 июля[35]. Константин Николаевич дает указание, чтобы образ Святой Марины соответствовал следующему описанию: «…млада, лицом была и доброзрачна, на голове платок, из-под него распущены по плечам волосы. Одежда верхняя зеленая, исподняя багряная в руках крест»[36].
К 1 ноября 1886 г. мраморных дел мастер Ефим Ландонкин облицевал черными мраморными плитами внутренний цоколь храма. Раньше поставили фонтан перед центральным входом. Продолжалась внутренняя роспись церкви, а по инициативе Гагарина были заказаны эскизы цветных кафелей. Григорий Григорьевич предложил Константину Николаевичу вместо дорогостоящей золоченой деревянной резьбы употребить в храме кафельные украшения, которые отличаются и большой прочностью, и изяществом, и сравнительной дешевизной. По его мнению, между различными способами украшения храмов у наших предков не последнее место занимали и эти изделия, так что предложение «собственно, лишь воскресило забытую старину»[37],[38]. Доминирующую роль в формировании великолепного убранства храма принадлежала главному заказчику — Константину Николаевичу. Великий князь по-прежнему занимался с любовью своим детищем и восхищался им. Он приглашает знаменитого русского архитектора, прекрасного знатока церковных построек византийского стиля Давида Ивановича Грамма, который привозит эскизы цветных кафелей и орнаментов для внутреннего убранства Церкви. Вот как описывает это событие Великий князь: «Гримм остался очень доволен нашей Церковью, верности и цельности ее византийского стиля. Особенно же он был поражен, как, впрочем, и все видевшие ее, когда мы затворили все двери, и Церковь осталась освещенною только одним крестовым окном в алтаре и окнами в куполе. Ты знаешь что и в алтарном окне и в купольных окнах вставлены рамы из белого каррарского мрамора с круглыми отверстиями в которых вставлены желтые стекла. От этого, при запертых дверях, когда в Церковь проникает свет только через эти стекла, кажется, что она освещена как бы заходящим солнцем и весь этот свет какой-то золотистый и несказанно легкий и изящный. Все без исключения бывают поражены этим впечатлением и находят, что оно как-то особенно располагает к молитве. То же впечатление Церковь произвела и на Гримма»[39]. За счет необычного золотого света в церкви происходит волшебное изменение в цветовой гамме — так голубой цвет трансформируется в разные цвета и оттенки. Как пишет Константин Николаевич, «воздухи, вышитые дочерьми графа Милютина по голубому атласу, выглядят совершенно зелеными», а гарусный ковер голубого цвета, вышитый дочерьми Голенко «сохраняется голубым, или едва обращается в бирюзовый, но вовсе не в зеленый»[40]. По этой причине Гримм забраковал яркую цветовую гамму в своем рисунке, так как «краски в нем должны быть самыми скромными, так сказать нейтральными, дабы эта крестовая панель служила как бы переходом от почти черного мрамора цоколя к верхним краскам икон»[41]. Цветовую гамму для кафелей пришлось самостоятельно подбирать великому князю Константину Николаевичу и Николаю Алексеевичу Лукашевичу, который учился рисованию у Карла Брюллова, долго служил в Эрмитаже, а теперь нашел приют в Ореанде и был ее управляющим[42].
Путешествуя по всему миру, великий князь знакомился с лучшими художественными мировыми образцами, он сам был большим знатоком и ценителем прекрасного. Рассказ о художественном убранстве церкви был бы не полным, если не отметить особенности внутреннего оформления и изысканного убранства, его логическую связь с мировой и национальной архитектурой. Красота форм, отделки, цветовое решение доведены до уровня, вызывающего постоянное восхищение талантом и мастерством человека. Все было красиво и необычно в церкви, каждая деталь тщательно обдумывалась и подбиралась.
В плане Церковь крестообразная, ее купол опирается на шестнадцатигранный барабан в центре перед алтарем, что создает неповторимое впечатление расширяющегося вверх купольного пространства. Этот эффект подчеркнут золотым фоном купольной мозаики, искусно расположенной на сферических и вогнутых поверхностях. Обладая тонким художественным вкусом, великий князь Константин Николаевич смог удачно расставить акценты, выделив важнейшие библейские сюжеты, интуитивно чувствуя цветовую гармонию в композиции художественного убранства. Константин Николаевич настоял на том, чтобы «фигуру Спасителя в куполе сделать грудною, да при том так, чтоб голова приходилась в самом центре купола, а пояс фигуры касался его края. Необходимо, чтобы в самом центре купола пришлись бы глаза с переносьем… При этом единственном условии, при крутизне погибы купола возможно сохранить изящество всего изображения. Человеческое изображение Эммануила должно представлять не мальчика, а цветущего юношу, безбородого, лет 18 или 20...»[43]. Лик юного Христа поражает высокой духовной экспрессией и аскетизмом, жест рук с тонкими пальцами одухотворен и властен. Сверхмощная Божественная энергия преобладает в образе юноши. Его Лик контрастирует с сияющим ослепительно-золотым ореолом. Восемь Ангелов, сомкнув крылья в едином хороводе, парят вокруг Христа, своими жестами провозглашая радость. Все образы несут на себе печать одухотворенной красоты, все исполнено величавой гармонии, сдержанности и выразительности. И, вглядываясь, кажется, что нет в мире более совершенного произведения человеческих рук во славу Творца.
Великому князю была присуща необыкновенная точность в ежедневном распределении своих дел, даже в мелочах обыденной жизни: он обладал колоссальным трудолюбием и энергией, с редкой проницательностью умел определить каждого к делу, в полной мере помогая другим творить шедевры. Все силы, всю энергию Константин Николаевич направил на строительство небольшого храма Покрова Пресвятой Богородицы, благодаря чему церковь была возведена в очень короткие сроки. Все это время, как пишет сам великий князь, «в Ореанде живется отлично, вкусно, тихо, мирно, безмятежно и я сказать не могу как я счастлив и наслаждаюсь жизнью, время проходит с необыкновенной быстротой и нет ничего чтобы нас тянуло в Петербург, напротив — здесь так хорошо, что остаток дней моих желал бы здесь провести»[44]. Но судьба распорядилась иначе. В марте 1889 г. великий князь по пути в Ореанду заезжает в Москву, «чтоб хорошенько посоветоваться с известным доктором Захарьиным на счет здоровья»[45]. Константин Николаевич пишет: «Головные боли в Петербурге меня по временам сильно мучали, надеюсь, что он мне укажет средства, которыми я бы мог в Ореанде от них наконец отделаться»[46]. Всю весну великий князь провел в любимой Ореанде, а в конце июня вновь вернулся в Петербург. В Павловске отмечали день рождения внука Иоанна и жены Александры Иосифовны. Но вернуться в Ореанду Константину Николаевичу было не суждено. Утром 7 июля 1889 г. с ним сделался удар, а на следующий день положение ухудшилось, отнялась правая нога, паралич языка и руки усилились. Доктор Боткин из Павловска телеграфирует Александру III: «Состояние здоровья Великого Князя Константина Николаевича почти в безвыходном положении. Если минует опасность для жизни, поправление возможно неполное»[47].
В день Покрова Божией Матери все население Ореанды, ближайшие друзья и сподвижники великого князя были у обедни на молебне с коленопреклонением о здравии Константина Николаевича. Церковь была полна народа, многие прихожане искренне плакали и молились. Но спустя некоторое время Покровская церковь была закрыта, службы в ней прекращены, а настоятель отец Трифон был отправлен служить в общину Сестер Милосердия в Ялту. Вот что писала по этому поводу баронесса Врангель: «…мы горюем и тоскуем о болезни Великого Князя и сердечно молим Господа излечить Его и возвратить ему дар слова, чтобы он мог собой располагать и избавится от своего беспомощного состояния. Здесь все ужасно возмущены и громко ропщут о закрытии и прекращении службы в Ореандской церкви! Когда же и молиться о его здравии, как не теперь? Все это очень прискорбно и грустно и в особенности для нас, привычных так часто иметь счастье его видеть!»[48]
Здоровье больного и ухудшалось с каждым днем. Врачи, надеясь на улучшение, настойчиво требовали, чтобы Константина Николаевича отправили в Крым, но он долго и мучительно умирал в Павловске, вдали от любимой и родной Ореанды. 13 января 1892 г. великого князя Константина Николаевича, генерал-адмирала русского флота, не стало. В 1891 г., перед самой смертью владельца Ореанды, на одном из колоколов звонницы Покровской церкви появилась трещина. Колокол в тон «соль» при звоне дребезжал, но служил еще несколько лет за неимением другого. Примерно в тоже время появилась и трещина на мозаике Покрова Богородицы в алтарной части храма. При неоднократных попытках реставрации трещину не удавалось устранить.
P. S. По воле Божией, судьбе было угодно свести меня с замечательной нашей соотечественницей. Переступив порог ее квартиры, я вошла в просторную гостиную, и мой взгляд мгновенно был прикован к двум небольшим картинам с Крымским пейзажем. Как мне стало известно от хозяйки дома, это работы Айвазовского. Обе картины в рамах из красного бархата — семейная реликвия, которая передавалась из поколения в поколение. Но только одна из двух картин потрясла меня до глубины души. Сейчас кажется, что этого чудо я ждала всю жизнь. Передо мной «древний запутанный парк», который «был темен, сыр и молчалив, и нельзя было разглядеть вершин его столетних деревьев, сплетшихся в черный сплошной поток. Лунные пятна издалека лежали на траве и на заросших дорожках. Иногда сквозь просветы густых ветвей сверкало море, струившее далеко впереди свой золотой и серебряный атлас. Где-то журчали невидимые ручейки, бежавшие с гор. Было невиданно сказочно прелестно, и немного жутко от тишины и мрака, и немного грустно и томно, как от всякой большой красоты». Где-то недалеко «искусственное озеро, в черной воде которого, точно в черном воздухе, беззвучно и плавно, как заводной, плавал белый лебедь»[49]. Вдали, где-то во тьме, между столетними дубами, — ясные и четкие очертания Покровской церкви. По дороге ведущей от Адмиральского домика к Храму идут мужчина и женщина, они счастливы. Когда-нибудь искусствоведы догадаются, кто это. А в церкви готовятся к службе, двери раскрыты настежь, и удивительный яркий, неземной свет излучается и струится изнутри, приковывая и концентрируя все внимание, отражаясь на купольном кресте, который «горит, как жар». Будем надеяться, что огонь этот не погаснет, — он всегда будет согревать души и наших современников, и наших детей, и потомки наши смогут зажигать от него свои лампады.
[1] См.: Сергеев В. На склонах Могаби. Силуэты Ялтинского побережья. Ялта, 2000. С. 7.
[2] См.: Церковь Покрова Пресвятой Богородицы в Ореанде в имении Великого Князя Константина Николаевича // «Нива». 1888. № 41. С. 1018–1019.
[3] См.: Евдокимов В. Крест на скале в Ореанде // Курортная газета — Советский Крым — Курортный Крым — Крымская газета. 19 августа 2001 г..
[4] См.: КалининН., Земляниченко М.. Романовы и Крым. «У всех нас осталась тоска по Крыму…». Симферополь, 2002. C. 20.
[5] См.: Там же. C. 24.
[6] Там же. С. 28.
[7] Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном дворце. Мемуары. М., 2001. С. 348.
[8] РГАВМФ. 315. Оп. 1. Ед. хр. 1928.
[9] РГАВМФ. 315. Оп. 1. Ед. хр. 1928.
[10] М. Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Нижней Ореанде (Большая Ялта): Путеводитель. Симферополь, 2002. С. 3.
[11] Калинин Н., Земляниченко М. Указ. соч. С. 32.
[12] М. Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Нижней Ореанде… С. 3.
[13] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 76.
[14] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-б. С. 1а–2.
[15] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 67.
[16] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 100.
[17] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-б. С. 23 (об.).
[18] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 119.
[19] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-б. С. 32–34.
[20] М. Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Нижней Ореанде... С. 7.
[21] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 78.
[22] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-б. С. 15.
[23] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 110.
[24] М. Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Нижней Ореанде… С. 9.
[25] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 125.
[26] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 126.
[27] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 131.
[28] Цит. по: Евдокимов В. В. Ореанде вновь зазвучал голос колокола. // Курортная газета — Советский Крым — Курортный Крым — Крымская газета. 20 февраля 2002 г.
[29] Соловьев Н. Колокола. // Большой словарь А., А.. 1895. С. 724.
[30] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 222.
[31] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 216.
[32] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-б. С. 46.
[33] См.: КалининН., Земляниченко М.. Романовы и Крым. «У всех нас осталась тоска по Крыму…». Симферополь, 2002. C. 35.
[34] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 265-266.
[35] В. Записки для немногих. СПб., 2004. С. 145–146.
[36] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 97 (об.).
[37] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-а. С. 143-144.
[38] В конце XV века в декоре московской архитектуры появляются изразцы — керамические плитки для облицовки стен и других поверхностей. В их расцветке преобладает зеленый, желтый и синий цвета. Вначале ими украшают парапеты лестниц и галереи, затем целые фризы. В XVII веке узорными изразцами облицовывают уже большие поверхности фасадов. Наиболее яркий тому пример — Крутицкий терем, созданный в конце XVII века. Широкое распространение получили в Ярославле и других городах России.
[39] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-б. С. 106–107.
[40] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-б. С. 117 (об.).
[41] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-. С. 106 (об.).
[42] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-б. С. 64.
[43] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-б. С. 141 (об.) — 142.
[44] РГИА. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 1747-б. С. 96.
[45] Частный архив Т. Ю. Карнаковой (праправнучки Константина Николаевича). Письма Константина Николаевича к дочери Мариночке Князевой. Письмо от 2 марта 1889 г. С. 1.
[46] Там же.
[47] ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Ед. хр. 1010. С. 2.
[48] Частный архив Т. Ю. Карнаковой (праправнучки Константина Николаевича). Письма баронессы Врангель к Анне Васильевне Князевой. Письмо от 19 декабря 1889 г. С. 1.
[49] И. В Крыму. // Собрание сочинений. Т. V (). М., 1972. С. 145.
