КОНЦЕПЦИЯ ЧЕЛОВЕКА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ

ЛЕСКОВА

(По повести «Очарованный странник»)

План-конкурс урока

Не свет, а лично человек — вот кто дорог мне.

Цель урока.

1. Закрепить навыки анализа произведения.

2. Воспитывать у учащихся любовь к Отечеству,
пробудить желание к нравственному усовершенствованию.

3. Развивать творческие способности учащихся.
Ход урока.

Слово учителя. Ребята, мы познакомились на семинар­ском занятии с жизнью и творчеством . Са­мостоятельно вы должны были прочитать произведения из цикла «Праведники», обратив особое внимание на повесть «Очарованный странник».

Мне хотелось бы начать наш урок с предисловия, кото­рое Лесков предпослал этому циклу.

Однажды один «большой русский читатель» (это был ) высказал свой взгляд на литературу: «— По-вашему, небось, все надо хороших писать, а я, брат, что вижу, то и пишу, а вижу я одни гадости.

Это у вас болезнь зрения.

Может быть <... > но только что же мне делать, когда я ни в своей, ни в твоей душе ничего, кроме мерзости, не вижу <...>.

Мною овладело от его слов лютое беспокойство. «Как, — думал я, — неужто в самом деле ни в моей, ни в его и ни

в чьей иной русской душе не видать ничего, кроме дряни? Неужто все доброе и хорошее, что когда-либо заметил ху­дожественный глаз других писателей, — одна выдумка и вздор? Это не только грустно, это страшно. Если без трех праведных, по народному верованию, не стоит ни один го­рец, то как же устоять целой земле с одной дрянью, которая живет в моей и твоей душе, мой читатель?»

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Мне это было и ужасно, и неясно, и пошел я искать пра­ведных, пошел с обетом не успокоиться, доколе не найду хотя то небольшое число трех праведных, без которых «несть граду стояния».

Так в полемике с формировался у свой взгляд на русского человека. В поисках положительных начал русской жизни, на которые можно опереться в преобразовании России, Лесков в первую оче­редь возлагал надежды на его нравственный потенциал.

Не согласившись со своим оппонентом, писатель верил в то, что добрые усилия отдельных людей, соединенные вмес­те, способны стать мощным двигателем прогресса. «Опыт показывает, — писал он, — что сумма добра и зла, радости и горя, правды и неправды в человеческом обществе может то увеличиваться, то уменьшаться, — ив этом увеличении или уменьшении, конечно, не последним фактором служит усилие отдельных лиц».

Вера в возможность нравственного преобразования рус­ского общества и вселяла в Лескова надежду на светлое будущее России. Он считал, что даже прогрессивный соци­альный переворот сам по себе не является достаточной га­рантией изменения жизни к лучшему. Лесков, подобно Л. Толстому и Достоевскому, пришел к выводу о главенстве нравственного прогресса в жизни общества. «Изменение всего, но сначала всего в самом человеке», — говорит один из его героев, выражая мысль автора.'

Своими произведениями, и в особенности созданной им галереей «праведников», Лесков обращался к современни­кам с призывом «всеми зависящими от нас средствами уве­личить сумму добра в себе и кругом себя». Увеличение «сум­мы добра в себе» означало стремление к постоянному со­вершенствованию; увеличение «добра кругом себя» предпо­лагало вмешательство в жизнь и борьбу со злом, какие бы формы оно ни принимало.

Такова концепция человека в творчестве Лескова. При всей кажущейся отвлеченности этой программы она вопло­щена в творчестве Лескова с максимальной социальной и ис­торической конкретностью. Главными ее проводниками яв­ляются положительные герои Лескова — «чудаки» и «пра­ведники».

Хотелось бы услышать, какое впечатление произвели на

вас произведения из цикла «Праведники».

Ответ ученика. В отличие от Достоевского и Л. Толсто­го, писателей-народников Лесков не находил готовой муд­рости ни в одном из сословий русского общества, в том чис­ле и в крестьянстве.

Поэтому среди его «праведников» дворяне Брянчанинов, Чихачев, Фермор («Инженеры-бессребреники»), офицеры «Кадетского монастыря», жандармский чиновник («Пиг­мей»), разночинец Шерамур, протопоп Туберозов, просто­людин Голован, швейцар Павлин, солдат Постников («Че­ловек на часах»), квартальный Рыжов («Однодум»).

Несмотря на разницу в общественном положении, зачас­тую огромную, их объединяют общие черты нравственного об­лика. Прежде всего это активное отношение к жизни, невоз­можность стоять в стороне от людских бед, действенное сост­радание к людям и потому непримиримая борьба со злом. Они даже не задумываются, что их силы ограничены, что зло могущественно.

Ответ ученика. Я согласен с этим, потому что нищий и бездомный Овцебык без колебаний отказывается от выгод­ных уроков в помещичьем доме ради того, чтобы проучить барчука и защитить от его наглых посягательств молодую крестьянскую женщину. «Ему в самом деле все равно, сколь­ко верст ни пройти и кому ни дать затрещину, если, по его соображениям, затрещину эту дать следует», — читаем мы в рассказе.

Ответ ученика. А бедный дворянин Рогожин из хрони­ки «Захудалый род» всю свою жизнь посвятил борьбе за справедливость, за что и получил прозвище Дон-Кихот. Он не мог жить спокойно, думая только о своем благополучии, и все «водил во все стороны носом по воздуху, чтобы по­чуять: не несет ли откуда-нибудь обидою, за которую ему с кем-нибудь надо переведаться». Если он узнавал, что кому-то нужно помочь, бросался, не задумываясь, на помощь, а молва разносила слухи о его подвигах: «... там офицера на ярмарке проучил; там жадного попа прибил; тут злую по­мещицу в мешке в поле вывез...». Эти «рыцарские нападе­ния на обидчиков» не проходили Рогожину даром; он ме­сяцами вынужден был скрываться от властей, но никакая опасность не могла заставить его отказываться от активно­го вмешательства в жизнь.

Ответ ученика. В легенде «Скоморох Памфалон» Лес­ков резко противопоставляет и сталкивает между собой две позиции — пассивный протест против зла, уход от мира и активную борьбу со злом, жизнь для людей. Герой произ­ведения, столпник, считает, что «о своем опасении всяк дол­жен думать». Он «оставил свет, чтобы думать только об од­ной своей душе». Им движет желание спасти свою душу, уст­ранившись от борьбы против зла. Грешный же скоморох от­кладывает заботу о спасении своей души на неопределенный срок, потому что каждый раз спешит на помощь людям, по­павшим в беду.

Писатель так определял суть этого своего произведения: «Живет скоморох, хочет исправиться, но не может, потому что все увлекается состраданием к несчастным, а в конце ему говорят, что ему уже и исправляться не в чем».

Слово учителя. Как мы видим, лесковские «праведники» — не идеологи, а практики. Они больше действуют, чем раз­мышляют. Главное, что объединяет их — деятельная лю­бовь к людям. «... Человек призван помогать человеку в том, в чем тот временно нуждается, и помочь ему стать и идти, дабы он, в свою очередь, так же помог другому, требующему поддержки и помощи» — это убеждение, в одних случаях осознанное, в других нет, составляет основу поведения лес-ковских «праведников», людей с совестью и сердцем, спо­собных на самопожертвование.

Но писатель также подчеркивает, что «единственное ве­личие — в бескорыстной любви. Даже самопожертвование ничто само по себе». Это означало, что самоотверженность представляет собой ценность только тогда, когда она не средство для личного нравственного спасения, а проявление истинной любви и сострадания к людям.

Своеобразие лесковского решения проблемы нравствен­ного самосовершенствования заключается в том, что писа­тель отвергал его как цель, к которой стоило бы специаль­но стремиться, и признавал лишь как результат деятельности человека, всего себя отдающего людям. Согласны ли вы с этим выводом?

Ответ ученика. Я согласен с этим, потому что скоморох Памфалон, например, поддавшийся на время обаянию идеи нравственного самосовершенствования как цели жизни, вы­нужден был признать, что она сделала его черствым и эго­истичным. «Я не хотел знать ни о чьем несчастье, чтобы оно не лишило меня той твердости, которая нужна человеку, желающему исправить путь своей собственной жизни, не об­ращая внимание на то, что где-нибудь делается с другими»,

— говорит он.

Ответ ученика. Близок к этой мысли и другой герой, про­топоп Туберозов, который записывает в своем дневнике: «Мечтал некогда обиженный, что с достоинством провести мог! у жизнь мою, уже хотя не за деланием во внешности, а за самоусовершенствованием собственным; но не философ я, а гражданин; мало мне сего...».

Ответ ученика. Как мне кажется, мысль Лескова заклю­чалась в том, что добро может делать любой человек, даже нравственно несовершенный, была бы только у него реши­мость.

Слово учителя. Таким образом, можно подвести некото­рые итоги.

Праведники Лескова — не святые и не ангелы, а вполне земные люди, со своими слабостями и недостатками. Каж­дый из них мог бы сказать о себе словами героя легенды «Гора» (1890) Зенона: «Я вовсе не свят, и даже, наоборот,

я очень грешен».

Как мы уже отмечали, Лесков согласен с Толстым в том, что «самое пристойное есть сделать чистое дело чистыми руками», но он уверен, что «есть случаи, когда человек не может остаться. человеком, не оказав самого быстрого и сильного сопротивления злу. И он должен оказать это против­
ление, не чистясь и не приготовляясь, как на смотр, а имен­ но такой, как есть......

И Лесков, уделявший большое внимание проблемам на­ционального характера, считал русского человека способным к нравственному перерождению.

Наиболее полно и целенаправленно эту идею писатель воплотил в повести «Очарованный странник», где описыва­ется сложная духовная эволюция Ивана Северьяныча: на глазах читателя он «вырастает» из вольного сына природы в значительную личность, имеющую глубокие связи со своей Родиной и народом. «Мне за народ очень помереть хочет­ся», — этими словами завершает свой рассказ «очарованный

странник».

Ключевое значение для понимания лесковской концеп­ции народного характера имеет символическое название по­вести «Очарованный странник».

При анализе повести мы попытаемся ответить на вопрос: что же значат слова Лескова о герое, вынесенные в загла­вие повести и не раз повторенные потом на ее страницах?

Вспомните, при каких обстоятельствах мы впервые встре­чаемся с главным героем произведения?

Ответ ученика. Иван Северьяныч совершает свой путь по Ладожскому озеру от острова Коневца к Валааму. Неко­торое время он остается незамеченным, но его прозоцирует к первым рассказам ситуация спора, возникающая в самом начале повести. Один из пассажиров, склонный «к философ­ским обобщениям и политической шутливости», уверенно заявляет, что «любое вольномыслие и свободомыслие» не могут устоять перед однообразием и заунывностью Ладож­ских берегов. Купец — знаток этих мест, подтверждает, что все изгнанники, которым приходилось жить в этих местах, долго не выдерживали. По словам автора, Иван Северьяныч вступает в завязавшуюся беседу именно как «оппонент», ко­торый неожиданно вступился за дьячка, «совершившего над собою смертную казнь без разрешения начальства».

Таким образом, Иван Северьяныч выступает в повести убежденным приверженцем и пропагандистом определенной жизненной философии, а прослушанная на палубе пассажи­рами история его жизни имеет для них учительный смысл. Не случайно в газетной публикации повесть имела подзаго­ловок: «Очарованный странник, его жизнь, опыты, мнения и приключения» (Русский мир. 1873).

Слово учителя. Как мы видим, в рассказе героя пока­зан процесс духовной эволюции. Каковы его этапы?

Ответ ученика. Читая повесть, я понял, что в центре ее не просто народная масса, а личность, яркая, даже по-своему исключительная. Иван Северьяныч Флягин — это не просто удивительно интересный человек, богато одаренная натура, а живое воплощение могучих физических и нравственных сил народа, по словам .

Уже в первом портретном описании богатыря-чернориз­ца автор подчеркивает его сходство с любимым героем русского эпоса Ильей Муромцем. Это был «типичный, просто­душный, добрый русский богатырь», напоминающий дедуш­ку Илью Муромца в прекрасной картине Верещагина и в поэме графа . Но герой повести богатырь не только с виду, по своей стати и необыкновенной физической силе, но и по натуре, которая роднит его с героями древних русских былин и сказок. От рождения ему свойственна неу­держимая жизненная сила, требующая своего выхода. Имен­но эта сила и взыграла в Иване Северьяныче, когда он в бытность свою кучером у графа неожиданно для самого се­бя из одного только молодецкого ухарства вытянул кнутом старика — монаха, который беспечно заснул на возу с се­ном и вовремя не посторонился с дороги.

Ответ ученика. Можно еще привести примеры. Напри­мер, позже, прозябая в вынужденном бездействии в роли няньки при малом ребенке, Иван Северьяныч нарочно зади­рает молодцеватого и самоуверенного офицера, чтобы выз­вать его на драку. Та же потребность испытать свою крепость и выносливость заставляет его сечься «на перепор» с тата­рином.

Слово учителя. Действительно, озорство, проистекающее из молодечества, из желания потешить свою богатырскую силу, измерить ее в боевой схватке, роднит героя Лескова с легендарным Васькой Буслаевым, который в пылу драки убивает старца-Пилигримища.

к героям русских былин осо­бенно очевидна в том эпизоде повести, где ему удается ус­мирить дикого коня, не поддавшегося ни одному из наездни­ков. Даже обращение его к коню: «Стой, собачье мясо, песья снедь!» — вариация гневных слов Ильи Муромца, кото­рые он приговаривает, награждая тяжелыми ударами своего заупрямившегося было коня: «Ах ты, волчья с'ыть да тра­вяной мешок».

Мы можем обратить также внимание на то, что поступ­ки героя часто не имеют логической или практической сооб­разности, многие из них случайны и противоречивы, ибо ве­дущим началом в поведении Ивана Северьяныча оказывается не разум, а чувство, не поддающееся рациональному истол­кованию.

Кому еще из героев устного народного творчества бли­зок Иван Северьяныч?

Ответ ученика. Мне кажется, что есть близость с героем русских народных сказок Иванушкой-дурачком, который, по­лучив быстроногого,- коня, при встрече на дороге со своими братьями не раз с маху огревает их ударами кнута. Как Иванушка-дурачок, герой Лескова в самых трудных житей­ских обстоятельствах берет не умом, а хитростью, «ухватли­востью», лукавством, и в конечном счете, при всем своем дет­ском простодушии и нерасчетливости, он оказывается более находчивым и умелым, чем те, кто на первый взгляд превос­ходят его развитием и здравостью своих суждений.

Слово учителя. То, что Лесков при создании этого обра­за опирался на фольклорные традиции, неслучайно. По убеж­дению писателя в русской жизни невозможно обнаружить какого бы то ни было логического начала, поэтому любые попытки создания объясняющей ее теории заранее обрече­ны на неудачу.

Вот уж поистине «умом Россию не понять»!

Кроме того, писатель хотел отметить огромные потенци­альные силы русского народа, которые в обычное время не дают о себе знать, но в критическую для судеб отечества ми­нуту проявляются в полной мере. В них секрет могущества России.

И гордость Ивана Северьяныча — это не просто обще­человеческая, а именно народная, мужицкая гордость, кото­рая, как и у героев русских былин и сказок, сопряжена с пренебрежительно-снисходительным отношением к дворянам как к людям иной, более слабой породы. В ответ на слова хана Джангара, пожалевшего, что биться «на перепор» за кобылу вышел не русский князь, а простой мужик, Иван Северьяныч замечает; «... наши князья... слабодушные и не мужественные, и сила их самая ничтожная».

Нужно еще заметить, что в годы написания «Очарован­ного странника». Лесков в своих публицистических выступ­лениях берет под сомнение официозное представление о ре­лигиозности русского человека и его приверженности к церк­ви. Поэтому в пророчестве монаха, обращенном к Ивану Северьянычу, — «... будешь ты много раз погибать и ни ра­зу не погибнешь, пока придет твоя настоящая погибель...» — можно видеть не столько религиозный фатализм, сколько символическое выражение идеи бессмертия героя, воплощаю­щего своей судьбой живые силы народа.

Лесков следует здесь опять-таки традициям русского эпоса, где мы встречаем подобное художественное отраже­ние оптимистического самосознания народа. Иван Северья-ныч, как и русские богатыри, свободен от страха перед смер­тью, так же спокойно и просто идет он навстречу опаснос­ти и выходит невредимым из самых острых ситуаций. Во многом именно поэтому его жизнь ему самому представля­ется заколдованной.

Лесков видел в христианском учении не столько «путь к небу», сколько «смысл жизни». Его отношение к религии хорошо выразилось в словах: «Мистику-то прочь бы, а «пре­ломи и даждь» — вот в чем и дело». Религия для Леско­ва — это религия добрых дел, идея служения народу. Ав­тор упоминает в повести имя преподобного Сергия (Сергия Радонежского), который просит за попика, «что за пьянство места лишен». «Сергий, постник и добропо, строгого жития блюститель, ходатайствовал об иерее слабом, творящем жи­тие с небрежением», за попика, который «всегда на святой проскомидии за без покаяния скончавшихся и руки на себя наложивших» молился.

Лесков проповедует не абстрактную любовь к человеку, а конкретную.

Иван Северьяныч, таким образом, отличается националь­ной самобытностью своего душевного склада. В богатырстве своего героя Лесков ищет выражение типических черт рус­ского человека.

Истоки художественного артистизма натуры Флягина видятся писателю в органической слитности героя с родной природой. Сама безграничность русских просторов, находя непосредственный отклик в его чуткой душе, воспитывает в ней ширь и удаль, сообщает ей энергию движения, которые Иван Северьяныч и обнаружит затем в своих многочислен­ных испытаниях.

Где прежде всего проявляется артистическая одарен­ность героя?

Ответ ученика. Она проявляется раньше всего в его го­рячей привязанности к коням, удивительном понимании их нрава, в бескорыстном любовании их грацией и красотой. Сам он считает свое глубокое понимание коня природным даром и гордится им.

Иван Северьяныч способен не только испытать чувство художественного восторга, но и поведать о нем так, как это может сделать только истинный поэт.

Гонимая татарчонком белая кобылка в его рассказе не бежит, а, как волшебный конь в сказке, «окрыляется и точ­но птица летит и не всколыхнет, а как он ей к холочке принагнется да на нее гикнет, так она вместе с песком в один вихрь и воскурится. «Ах ты, змея! — думаю себе, — ах ты, стрепет аспидский! где ты могла такая зародится»? И чув­ствую, что рванулась моя душа к ней, к этой лошади, род­ной страстью».

Ответ ученика. Я хочу дополнить. Не менее выразите­лен рассказ Ивана Северьяныча о кобылице Дидоне, винов­нице его последнего «выхода»: «Дивная была красавица; головка хорошенькая, глазки пригожие, ноздерки субтиль­ные и открытедькие, как хочет, так и дышит; гривка легкая, грудь меж плеч ловко, как кораблик сидит, а в поясу гиб­кая, и ножки в белых чулочках легкие, и она их мечет, как играет...»

Иван Северьяныч, будучи художником по натуре, с по­разительной свободой находит свои, нестертые слова и для описания полюбившихся ему людей.

Ответ ученика. Мне кажется, что свойственное Ивану Северьянычу влечение к красоте, развиваясь в его душе, пос­тепенно перестает быть только эстетическим переживанием. Оно все больше обогащается чувством привязанности, внут­реннего понимания тех, кто вызывает у него любование, подъ­ем, восторг.

Взаимопроникновение этих чувств можно наблюдать уже на первой ступени его духовной эволюции, когда он бо­лее всего очарован красотой коня. Герой не только любуется грацией и красотой необъезженных киргизских лошадей, но и постигает особенность их «сильных характеров», восхища­ется их «веселой фантазией». Он «очеловечивает» их, говоря о тех муках, которые они претерпевают, лишившись свобо­ды: «стоят на дворе — все дивятся и даже от стен шараха­ются, а все только на небо, как птицы, глазами косят. Даже иногда жалость, глядя на него, возьмет, потому что видишь, что вот так бы он, кажется, сердечный, и улетел, да кры­лышек у него нет...»

Даже вспоминая о том, «подлом» коне, который по ди­кости своего нрава чуть не съел «бешеного усмирителя» мистера Рарея, Иван Северьяныч говорит о нем как о близком и почти равном себе существе: «...носил он меня, сердечный, носил... а я его порол да порол... и, наконец, оба мы от этой работы стали уставать». С нескрываемой горечью рассказы­вает он о скорой смерти этого укрощенного им коня, объяс)-няя: «...гордая очень тварь была, поведением смирился, но характера своего, видно, не мог преодолеть».

Слово учителя. Мы уже говорили, что герой показан в эволюции. Как это проявилось в его отношении к красоте?

Ответ ученика. (Подготовлен заранее). Я считаю, что еще более «осердеченной» становится эстетическая отзывчи­вость Ивана Северьяныча, когда его взору вдруг открывает­ся новая красота — красота женщины, и он, со всей прису­щей ему страстностью, отдается во власть этому новому, бо­лее высокому очарованию. Встреча с красавицей цыганкой— это новый этап в «обширной жизненности» Ивана Северья­ныча, новая фаза роста его души, в которой «прорастают» новые возможности, возвышающие ее над прежним естест­венным состоянием.

Еще до того, как Иван Северьяныч увидел красавицу - цыганку, он уже пленился ее пением, в котором столь не­посредственно и драматично выражала себя пылкая, гордая и уязвленная неволей душа: «Но только вслушиваюсь, и слы­шу, что из-за этой циновочной двери льется песня... томная-претомная, сердечнейшая, и поет ее голос, точно колокол ма­линовый, так за душу и щипет, так и берет в полон».

Чуть позже Ивана Северьяныча ослепляет завораживаю­щая пластика движений Груши, огненность танца, но при этом он продолжает ощущать драматизм ее внутреннего сос­тояния.

Такое восприятие порождает в его рассказе яркий и многомерный художественный образ. Груша, по его словам, «точно будто как яркая змея, на хвосте движет и вся станом гнется, а из черных глаз так и жжет огнем...». Это удачно найденное сравнение со змеей развивается в его рассказе.

Окончив песню, Груша подошла к Ивану Северьянычу «и своими устами так слегка даже как и не поцеловала, а только будто тронула устами, а вместо того точно будто ядом каким провела, и прочь отошла». Так ощущение сход­ства со змеей усиливается, хотя прямо о ней и не говорится. По приказу отца Груша поцеловала Ивана Северьяныча другой раз, «и опять то же самое осязание; как будто ядовитою кисточкою уста тронет и во всю кровь до самого серд­ца болью прожжет».

Скрытое сравнение цыганки со змеей имеет и глубокий психологический подтекст. Груша внутренне еще враждебно относится к Ивану Северьянычу, она видит в нем только бо­гатого мужлана, который насильно принуждает ее ублажать себя пением. Иван Северьяныч, со свойственной ему чут­костью, угадывает ее настроенность, поэтому и поцелуй ее кажется жалящим, ядовитым, как укус змеи.

Но вот герой описывает Грушу в танце, и сравнение со змеей получает новое обоснование: на этот раз оно позво­ляет рассказчику передать удивительную пластичность тан­ца цыганки, прирожденную грацию ее движения: «Я видал, как пляшут актерки в театрах, да что все это, тьфу, все равно что офицерский конь без фантазии на параде для од­ного близиру манежится, невесть чего ерихонится, а огня — жизни нет. Эта же краля как пошла, так как фараон плы­вет — не колыхнется, а в самой, в змее, слышно, как и хрящ хрустит и из кости в кость мозжечек идет, а станет, повыг-нется, плечом ведет и бровь с носком ножки на одну линию строит...».

В Груше, которая вынуждена скрыть свои чувства, тем не менее все: и пение, и движение, и лицо, и руки, — так внутренне одушевлено, что кажется наделенным собствен­ной жизнью.

Это и определяет особый характер сравнений — олицет­ворений, на которых строится далее рассказ о ней Ивана Северьяныча. «... ей-богу, — говорит герой, — вот этакие ресницы, длинные-предлинные, черные, и точно они сами по себе живые, и, как птицы какие, шевелятся, а в глазах я за­метил у нее, как старик на нее повелел, то во всей в ней точ­но гневом дунуло».

Уже из первых слов рассказа Ивана Северьяныча вид­но, что, вопреки самым неблагоприятным обстоятельствам знакомства с красавицей-цыганкой, вспыхнувшее в его ду­ше чувство — это не хмельная страсть, не пошлый купечес­кий разгул, а бескорыстное восхищение красотой в новом, высшем, неведомом, ему ранее ее проявлении.

Он испытал душевное потрясение, давшее ему новое по­нимание жизни.

«Сразу, то есть, как она передо мною над подносом наг­нулась и я увидал, как это у нее промеж черных волос на голове, будто серебро, пробор вьется и за спину падает, так я и осатанел, и весь ум у меня отняло. Пью ее угощенье, а сам через стакан ей в лицо смотрю и никак не разберу: смугла она или бела она, а меж тем вижу, как у нее под тонкою кожею, точно в сливе на солнце, краска рдеет и на неж­ном виске жилка бьет... «Вот она, — думаю, — где настоя­щая-то красота, что природы совершенство называется; магнетизер правду сказал: это совсем не то, что в лошади, в продажном звере».

Иван Северьяныч мечет на поднос Груше и под ноги ей все деньги, которые были при нем. Причем красота цыганки заставляет его все вокруг увидеть в новом, поэтическом све­те, поэтому денежные бумажки превращаются в его расска­зе в сказочных синих синиц, серых утиц, красных косачей и белых лебедей. Он их выпускает одну за другой, не считая и не думая о своем долге перед князем, а только кричит "тан­цующей цыганке: «Ходи шибче!»,—и сам идет в пляс. С при­сущей ему чрезмерностью в увлечениях он готов даже аб­солютизировать ту власть, которую несет в себе Грушина красота, почти обожествить ее. «Сам ее так уважаю, что думаю: не ты ли, проклятая, и землю, и небо сделала?».

В эту кульминационную минуту душевного взлета с осо­бой полнотой обнаруживаются коренные свойства его арти­стической натуры: восторженное до самозабвения поклоне­ние прекрасному, молодецкая удаль, которая требует и от всякого другого подобного же размаха души, благородное бессеребреничество.

В таком изображении русской страстности, которую про­являет Иван Северьяныч, Лесков близок Достоевскому, так­же считавшему подобную «увлекательность» характерной чертой национального типа.

Драматическая коллизия, возникающая с первой мину­ты знакомства Ивана Северьяныча с Грушей, получает в по­вести Лескова сложное психологическое развитие. Вслед за Иваном Северьянычем пылкое увлечение Грушей переживает и князь. Здесь невольно можно услышать отзвуки психо­логической коллизии «Бэлы» Лермонтова. Однако сходство ситуации только подчеркивает их глубоко отличное содер­жание. Печорин у Лермонтова натура несравненно более тонкая, сложная и глубокая, чем Максим Максимыч.

Совсем иначе поставлены герои у Лескова. Князь — это сниженный Печорин, лишенный романтического ореола. Он мягкий, добродушный, но пустой, избалованный и никчемный человек.

Иван Северьяныч — это совсем не Максим Максимыч, который просто жалеет Бэлу. Увидев Грушу, Иван Северья­ныч сам переживает истинно поэтический восторг, он гораз­до выше князя, не сумевшего по достоинству оценить прек­расное.

Простой человек в повести Лескова предстает значитель­но более яркой и внутренне богатой личностью, чем князь, титул которого свидетельствует о его «благородном» проис­хождении. Писатель стремится доказать, что тонкость и бла­городство чувства — вовсе не аристократическая привиле­гия, человек из народа, крепостной крестьянин живет под­час не менее содержательной внутренней жизнью, его душе доступны и эстетические наслаждения, и гуманные альтру­истические чувства. Поэтому он с еще большим правом, чем люди дворянского сословия, заслуживает уважения.

После встречи с Грушей в душе Ивана Северьяныча, человека неуемных и страстных желаний, которые он спосо­бен немедленно осуществить, невзирая ни на какие препят­ствия, пробуждается новая способность не только возгорать­ся восторгом, но и ощутить строй другой души, внять чужо­му страданию, всем существом откликнуться на него, явить братскую, самоотверженную любовь к человеку, поразивше­му его своей красотой и талантом. Именно к нему как к родному и верному ей человеку в черный час своей жизни обращается Груша, ища у него спасения от себя самой. Ос­тавленная князем, она чувствует себя неспособной справить­ся с обуревающими ее чувствами ревности и обиды и как о великой милости просит Ивана Северьяныча убить ее. «Ты,— говорит, — поживешь, ты Богу отмолишь и за мою душу и за свою, не погуби же меня, чтобы я на себя руку подняла...» Жалея Грушу, он берет грех на свою душу и, сам себя не помня, сталкивает ее с обрыва в реку.

Трагическая гибель Груши, по точному выражению Ива­на Северьяныча, всего его «зачеркнула». Прежнее бездум­ное своеволие, импульсивность поведения сменяются ответ­ственностью за поступки, подчиненные единому нравствен­ному побуждению: «И ничего у меня на душе нет... а думаю только одно, что Грушина душа теперь погибшая и моя обя­занность за нее отстрадать и ее из ада выручить».

Даже совершив воинский подвиг, возвеличивший его в глазах командира, Иван Северьяныч почитает себя великим грешником, которого якобы ни земля, ни вода принимать не хочет. Такая самооценка — проявление значительного рос­та его нравственного сознания. В новом свете видится ему теперь вся его прошлая жизнь. Долгое время пребывая в младенческой бессознательности, Иван Северьяныч заглу­шал в себе голос совести, звучавший порой в его сновиде­ниях, когда к нему являлся ненароком убитый им монах. Теперь этот голос обретает новую власть в его душе и по­буждает его творить суровый суд над своей былой жизнью. Слово учителя. Как мы видим, претерпев множество са­мых невероятных житейских «злосчастий», Иван Северьяныч под конец жизни оказывается во власти нового очарования— очарования идеей героического самопожертвования во имя спасения отечества, которому, как ему чудится, грозят ве­ликие бедствия. Однако путь к этой духовной высоте ока­зывается для него в высшей степени трудным и сложным. Как вы считаете, было ли чувство Родины присуще Ива­ну Северьянычу изначально?

Ответ ученика. Мне кажется, что да. Просто в обычной обстановке он не задумывается о том, что значит для него родная земля. И только оказавшись в татарском плену, в бескрайней каспийской степи, среди иноверцев, он начинает чувствовать органическую связь с Родиной. В чужом краю его ничего не радует: «... солнце рдеет, печет, и солончак блестит, и море блестит... Одурение от этого блеску даже хуже чем от ковыля делается, и не знаешь тогда, где себя, в какой части света числить, то есть жив ты или умер и в безнадежном аду за грехи мучишься». Именно глубина этой тоски доводит Ивана Северьяныча до галлюцинаций: «Зришь сам не знаешь куда, и вдруг пред тобой отколь ни возь­мется обозначается монастырь или храм, и вспомнишь кре­щеную землю и заплачешь».

Слово учителя. Вы вероятно заметили, что в теме Ро­дины с самого начала ее звучания в повести слышится по-таенный драматизм. Источник этого драматизма — в нераз­решенном противоречии между духовными потребностями героя, который ищет всеобщности, жаждет ощутить себя частицей великого целого — «святой Руси», и реальным сос­тоянием русской жизни, препятствующим реализации его естественного и глубокого стремления.

Но несмотря на это, герой, следуя непосредственному Душевному импульсу, в любой ситуации вступает на сторо­ну справедливости и добра. Он возвращает ребенка мате­ри. Случайно повстречав на пути стариков-родителей, уби­тых горем предстоящей разлуки с единственным сыном, Иван Северьяныч тут же решает подменить его собой и под чужим именем отправляется на Кавказскую войну. В Пе­тербурге вступается за молоденькую артистку, страдающую от домогательств «театрального принца».

Неудачи и разочарования не ослабляют в нем жажду идеала. Постепенно он приближается к своему новому выс­шему «очарованию».

Какое же «очарование» овладело душой героя?

Ответ ученика. Во время службы в монастыре (путь ему был предсказан еще в юности монахом) большую роль в его поисках истинного жизненного определения сыграло прочитанное им во время сидения в яме житие Тихона За­донского. Под влиянием этого жития и известий, почерпну­тых из русских газет, Иван Северьяныч проникается убеж­дением, что скоро настанет опасное для России время. Ис­полнившись страха за свой народ, он решает идти на войну и увещевает монахов молиться за победу над супостатом. Он хочет послужить той самой высшей идее, которая со вре­мен Киевской Руси сплачивала русских людей, воевавших «за веру христианскую, за землю русскую».

В этом «очаровании» Ивана Северьяныча идеей герои­ческого самопожертвования воплощаются самые сильные и глубокие потребности его души; выйти из состояния сонно­го прозябания, заново обрести ощущение «единодушия его с отечеством».

Слово учителя. Итак, история многобразных «очарова­ний» героя — это история роста его души, обретающей в конце его «обширной жизненности» эпическое величие.

не просто судьба отдельно­го человека, а судьба русского народа. ­ныча — это тоже душа русского народа. Как герой произ­ведения «Очарованный странник» прошел долгий жизнен­ный путь, развиваясь и совершенствуясь, так и русский народ способен на это, считал .

Литература.

Лесков Николая Лескова. М., Гослитиздат,1954.

Столярова И В. В поисках идеала ( U Лескова). Л., Изд-во ЛГУ, 1978.

Семенов Лесков. Время и книги. М., Сов­ременник, 1981.

Старыгина в школе. Йошкар-Ола, 1994

Видуэцкая Семенович Лесков. М., Зна­ние, 1979.