Организованная комплексность: конвенции координации и композиция экономических образований

Лоран Тевено

ОРГАНИЗОВАННАЯ КОМПЛЕКСНОСТЬ:

конвенции КООРДИНАЦИИ И композиция ЭКОНОМИЧЕСКИХ ОБРАЗОВАНИЙ[1]

Представленный здесь подход к изучению организаций опирается на исследовательскую программу, в рамках которой на теоретическом и практическом уровнях рассматривается фундаментальное понятие координации.[2] В основу этой программы положен реалистический и прагматический подход к проблемам координации, позволяющий исследовать когнитивные и оценочные формы, которые управляют различными способами координации (часть 1).[3] Анализ большинства легитимных конвенций в отношении координации приводит к возникновению нового подхода к анализу фирмы, когда последняя понимается как средство достижения компромисса (часть 2). Наша схема предлагает аналитический инструмент, позволяющий осуществить сравнительное исследование фирм, рынка и других организационных образований – таких, как регулирующие органы, которые играют все бóльшую роль в процессе управления Европейским союзом (часть 3).

1. Способы координации: основания организаций

Как соотносятся понятия координации и комплексности?

Какое понятие координации необходимо нам для изучения динамики организаций? Распространен подход, в рамках которого понятие координации четко связывается с идеей стабильного коллективного порядка. Считается, что этот порядок поддерживается различными типами ограничений: правилами, иерархическими предписаниями, рационализирующими и бюрократическими методами, социальными структурами, разделяемыми представлениями [shared representations] или общей культурой и т. п. Развивая утверждения Д. Ронга и М. Грановеттера о пересоциализованных [over-socialized] представлениях в социологии, я предполагаю, что предшествующие понятия организаций грешат «перекоординированным» [over-coordinated] видением. Социальные исследования организаций отреагировали на представления о фирме как «чересчур упорядоченном» образовании и продемонстрировали ее более сложную и противоречивую природу (А. Гоулднер). Интеракционисты поставили в центр внимания согласуемый порядок [negotiated order] (А. Стросс). Другие представления включают стратегическое использование правил рациональными индивидами, действующими в рамках этих правил (М. Крозье и Э. Фридберг); конфликтные поля (П. Бурдье) или соперничающие между собой группы интересов, скрывающиеся за процессом институционализации (Н. Флигстин). Социология практик вскрыла неформальные практики, бросающие вызов формальным правилам и правилоподобным предписаниям (А. Сикурель).[4]

Опыт этих исследований позволяет мне сделать два вывода.

Во-первых, необходимо выработать понятие координации, которое было бы более чувствительным к неопределенности, критическим разногласиям и творческим построениям, нежели идеи стабилизированного и воспроизводящегося порядка. Я довольно подозрительно отношусь к таким понятиям, как ценности, коллективные представления, правила или габитус, когда их используют для обоснования того или иного порядка. Попытки охарактеризовать способы координации должны быть нацелены на анализ их динамики, а не на изучение проистекающего из них порядка.

Во-вторых, требуется найти объяснение разнообразию способов координации. Социологи зачастую сбрасывают со счетов наиболее формализованные средства координации и уделяют основное внимание альтернативным средствам, определяемым с точки зрения интересов или материальных диспозиций [corporeal dispositions]. Я склонен утверждать, что нам следует признать существование способов привычного приспосабливания, не отрицая важной роли формальных средств. Это даст нам более адекватное представление о сложной природе координации.[5]

Многие социологи рассматривают комплексность как результат сосуществования множества контрастных социальных сред. В этом случае, координация основана на характеристиках разных категорий людей с точки зрения их идентичности, групп интересов, габитуса и т. д. Комплексность и конфликт проистекают здесь из противостояния различных социальных групп. Этот подход, хотя он и продуктивен для социальных наук, упускает из виду проблему, которая становится все более важной в современных обществах: «один и тот же» человек вовлекается в различные способы поведения, которые варьируются от ситуации к ситуации. В рамках различных социологических течений эта дифференциация изучалась или в макропонятиях системной дифференциации (Т. Парсонс, Н. Луман), или на уровне ситуационных микросхем (фреймов) (И. Гоффман). Один из способов избежать этой дихотомии – последовать примеру социологов, обращавших внимание прежде всего на сдвиги между публичными и частными способами поведения (Н. Элиас) и на разнообразие связей [affiliation ties] (Г. Зиммель). Гидденс исследовал противоречие между воздействием глобализации и личными диспозициями. Возможно ли усовершенствовать основное понятие социальной координации с тем, чтобы в результате объяснить эту прагматическую многогранность?

Когнитивный, реалистический

и прагматический подход к координации

Очевидно, что организации созданы для того, чтобы обобщать определенные формы отношений между людьми и окружающей их средой во временнóм и пространственном измерениях. Социологические редукции к практикам и локальным ситуациям порою упускают из виду значение этих форм генерализации, а также тип трансформации, необходимой для их построения на основе более локализованных и персонализированных отношений. «Инвестиция в формы» [investment in forms] способствует этой обобщенной координации и позволяет людям и вещам становиться более похожими и безликими независимо от контекстов [Thévenot 1984]. Инвестиция в формы – дело затратное, требующее переговоров и материальной оснащенности. Однако подобные издержки могут покрываться выгодами от координации, которые зависят от временнуй и пространственной протяженности областей, на которые она распространяется.

Если мы хотим исследовать общие когнитивные формы, используемые акторами и позволяющие им координировать свои действия, прежде всего нам следует остановиться на категоризации и кодификации. Поиск статистического эквивалента играет главную роль для типа генерализации, свойственного социальным наукам [Desrosières, Thévenot 1988; Desrosières 1998]. Далее, нам необходимо изучить огромное разнообразие способов формирования эквивалентности между людьми или вещами путем выработки стандартов или иных конвенциональных установлений.

При обозначении социальной значимости категоризации, чрезвычайно полезной оказывается когнитивная социология Э. Дюркгейма [Durkheim, Mauss 1], как это показывает работа Мэри Дуглас, посвященная исследованию ограничений [boundaries].[6] Вместо того, чтобы увязывать когнитивные формы с принадлежностью к социальной группе (как центральной единице координации), я предлагаю увязывать их с определенным способом координации [mode of coordination], предполагающим особый информационный «формат». Дюркгейм выдвинул ценную идею о связи между социальным познанием и объектами. Однако в его работе объективность была тесно связана с коллективностью социальной группы. Нам же необходимо более тонкое понимание формы познания, объективности и реализма, нежели те, что предлагались классическими представлениями о социальной объективности. Различные инвестиции в формы порождают разнообразные «формы вероятного» [forms of the probable], которые ограничивают диапазон того, что может быть доказано и предложено в качестве значимого свидетельства. Например, статистическая вероятность совершенно отлична от доказательства, основанного на сходстве с прототипом. Серийным объектам требуется вероятность, которая сродни закону, в то время как персонализированные и локализованные объекты подчиняются принципу правдоподобия [plausibility], основанному на близости [proximity]. Это указывает нам на необходимость исследовать различные типы прорыва к реальности и реализму.

Исследование социального познания, как правило, не затрагивает связи между познанием и действием – я же помещаю эту связь в центр моего анализа способов координации [Thévenot 1998b]. Эта связь, однако, занимала и представителей американской философии прагматизма (Дж. Дьюи, У. Джеймса, Ч. Пирса) и повлияла на некоторые течения современной философии знания и науки (Й. Хекинг, Дж. Роуз). Социологический интеракционизм также обогатился от знакомства с этой философской традицией. М. Ламон и Р. Вутнау [Lamont, Wuthnow 1990] отмечают, что американский подход к исследованию культурных кодов заметно отличается от своей европейской версии именно в силу упомянутого влияния американского прагматизма.[7] Хотя Джеймс и пытался разграничить различные виды знания и сферы опыта, столь важное для прагматизма понятие действия остается уникальным и неизменным при характеристике различных ситуаций.[8]

Цель моего исследования – выявить множество способов «вовлеченности» [engagement], каждый из которых подразумевает особый когнитивный формат, связанный со своим понятием реализма, – иными словами, особый тип интерпретации окружающей природной среды и артефактов. Тонкий анализ, произведенный в рамках символического интеракционизма, или этнометодологии, уже обозначил сложную динамику приспособления к локальным условиям. Однако здесь зачастую переоценивается степень существующего согласия по поводу смыслов; требования же, накладываемые физическим взаимодействием с окружающей средой, – напротив, оцениваются не в полной мере[9]. Мы же хотим выработать понятие координации, которое учитывало бы взаимодействие с вещами в такой же степени, как и взаимодействие с людьми. В этом отношении достижения социальных исследований науки и техники оказались чрезвычайно плодотворными, особенно в тех случаях, когда уделялось достаточное внимание объектной стороне дела. Особенно важна здесь теория Б. Латура и М. Каллона об акторах и сетях [actor-network theory], в которой предлагается радикальный и совершенно новый способ включения неживой материи в социальные науки. Понятие сети здесь весьма привлекательно, ибо оно позволяет включать в описание ряд общностей, который значительно шире, чем тот, что предлагается существующими моделями действия и практики. Однако это понятие склонно переоценивать гетерогенность связей в пользу унифицированной картины взаимосвязанных объектов [interconnected entities]. Данная работа нацелена на выявление этой гетерогенности, что позволит прояснить механизм достижения компромисса между акторами (то, что в сетевой теории называется «переводом» [«translation»]).

Например, «центры калькуляции» [calculus centers] [Latour 1987] и «калькулирующие агентства» [calculative agencies] [Callon 1998] зависят от предшествующего им способа построения форм эквивалентности. Этих форм великое множество, и все они не соответствуют типу калькуляции, который предполагает принцип рациональной оптимизации. Форма эквивалентности, основанная на ее общем узнавании (как правило, зрительном) и подразумевающая реализм знаков (логотипа, торговой марки и т. д.) предполагает иную вероятность калькуляции, нежели та, что основана на реализме технических и функциональных инструментов. Сопоставление этих форм эквивалентности показывает, что в каждой из них время и пространство образуют особые конфигурации. И это имеет серьезные последствия для калькуляции, а на более общем уровне – для оценивающих суждений [judgement].

Соотношение познания и оценивания: генезис способов обоснования ценности[10]

Хотя анализ различных инвестиций в формы по разным критериям (таким, как время, пространство, объективность) несколько проясняет существование множества способов координации, требуется еще один шаг, чтобы соотнести между собой познание и оценивание. Мы с Люком Болтански попытались это сделать, взяв за основу эмпирические данные экспериментальных наблюдений над тем, как люди осуществляют категоризацию [Boltanski, Thévenot 1983]. Позднее мы отбирали наиболее легитимные характеристики людей и вещей, используемые в публичной критике, и обоснованиях и исследовали связь между такого рода когнитивными формами, с одной стороны, и имеющимися представлениями о всеобщем благе – с другой. Эта связь лежит в основе порядков обоснования ценности [orders of worth], к которым люди апеллируют в своей аргументации и которые должны соотноситься с определенными политическими и нравственными требованиями [Boltanski, Thévenot 1991].[11] Каждый из этих конвенциональных и наиболее легитимных принципов оценивания (то, что мы называем «обоснованием») составляет основу особого способа координации, осуществляемого посредством распознавания качества людей и вещей[12].

В работе «О процессе обоснования» [Idid.] мы подробно рассматриваем эти порядки обоснования ценности и сравниваем их с философскими построениями политической сферы. У многих обществоведов подобная логика анализа «сверху – вниз» неизбежно вызывает подозрение по поводу категорий, которые как бы зависают в воздухе. Откуда берутся эти принципы? Ограничено ли их число? В какой степени они историчны? Следуя логике этих вопросов, я попытаюсь представить другой взгляд на порядки обоснования ценности – взгляд «снизу». Предполагается, что есть некий генетический процесс, порождающий новые конвенции координации, и мне кажется, что в этом «генетическом» подходе содержится еще одно достоинство. Он позволяет увидеть способы вовлеченности в мир, которые возникают не вследствие обобщенной координации [generalized coordination], а развились в процессе приспособления более локального и ограниченного характера, на основе большего сходства. Причем эти способы вовлеченности первичны по отношению к конвенциональным способам координации. Здесь я хотел бы уточнить: большинство легитимных конвенциональных способов координации складывается на основании более фундаментальных режимов вовлеченности [regimes of engagement]. Они возникают из ограничений этих режимов, когда появляется необходимость в более масштабной координации с отдаленным окружением, а следовательно, и в большей публичности.

Я выделяю следующие этапы в процессе складывания нового порядка обоснования ценности.

1. Исходная ситуация соответствует некоей элементарной форме прикрепленности между людьми и их окружением (человеческим и материальным). Я использую термин «прикрепленность» [attachment], чтобы оставить открытым определение характера связи с окружающей средой. Подобная прикрепленность усиливает способности человека и ведет к некоторой асимметрии позиций. Однако здесь необходим еще один шаг: мы должны рассмотреть «ресурсы» в целом, сравнить их между собой и выявить различия, ведущие к формам неравенства. Например, в значительной степени локализованная, привычная вовлеченность в мир не позволяет категорически и однозначно приписывать людям и вещам те или иные качества и тем более сравнивать их между собой [Thévenot 1994]. Будь то личностный и телесный способ приспособиться к кому-то или чему-то, или идиосинкратичное визуальное решение проблемы идентификации, или одна и та же эмоция в сходной ситуации – ни один из способов прикрепленности не формируется так, чтобы сразу привести к общему способу координации.

Люди постоянно испытывают достоинства и недостатки новых типов прикрепленности, исследуя новые способы связи с миром. Примером исследования такой новой прикрепленности является связь между человеческими агентами и компьютеризированной информационной средой. Связь с природой уже будет выглядеть совершенно иначе. Таким образом, с одной стороны, это исследование отнюдь не сводится к техническому прогрессу. С другой стороны, новой конфигурации связей всегда предшествуют идентификация и разработка человечеством какого-либо нового оснащения [equipment].

2. Второй шаг заключается в расширении границ прикрепленности: последняя усиливается и обретает более общий характер в ходе специализации и развития оснащения. Такое расширение – результат неистребимого людского стремления к сравнению. Сравнение же оказывается возможным путем подстраивания материального окружения под себя таким образом, чтобы систематизировать более локальные или идиосинкратичные прикрепленности и обнаружить параметры эквивалентности между общностями независимо от конкретных ситуаций. Например, связь, основанная на визуальном восприятии, хотя и коренится в перцептивных способностях человека, превратилась в обобщенную связь, а в результате путем развития специального оснащения, визуальных способностей породила и новый способ упорядочения оценок – мир вещей, специально созданных и квалифицируемых в качестве знаков.

3. На третьем шаге, который отвечает политическим и нравственным требованиям публичного пространства, систематизированная связь между людьми и вещами ставит вопрос о справедливости: появляются видимые несоответствия между способностями людей, составляющих одно сообщество. Для оценки этих асимметрий требуется конструирование некоей формы эквивалентности. Однако поскольку оценка неравенства возможна лишь посредством одной из форм эквивалентности, возникает противоречие с идеями общечеловеческих ценностей и равного достоинства, которые и составляют ядро повседневного чувства справедливости.

Порядки обоснования ценности суть моральные и политические артефакты, в основе которых лежат сомнения в справедливости власти по отношению к систематической связи между людьми и вещами. Однако с точки зрения справедливости эти сомнения подготовлены обобщением некоторых способов вовлеченности людей в их «оснащенную среду».

2. Согласующие организации как средства достижения компромисса

Мы рассмотрели подход к комплексности, которая возникает как результат различия в способах координации. Последние находятся в конфликтных отношениях между собой, но предполагают возможность компромиссов, которые позволят сопоставлять их во времени и пространстве. Тогда мы сможем представить организации как сложные образования, специально созданные для достижения компромисса [compromised complexity]. Следовательно, их члены должны быть вовлечены в различные способы координации в зависимости от конфигурации ситуации, в которой они находятся. Мы не считаем, что организации или институты жестко соответствуют тому или иному порядку оценивания – например, что гражданские ценности соответствуют государству, духовные ценности – церкви, а ценности домашнего очага – семье[13]. Все организации должны преодолевать нестыковки между различными порядками обоснования ценности.

Нестыковки между способами координации и фирма

как компромиссное средство комплексной координации

То, что каждый порядок обоснования ценности находится в конфликтных отношениях с другими порядками, по сути, является основным источником повседневных разногласий. Ситуации, в которых несколько различных порядков обоснования одновременно выходят на передний план, приводят к разногласиям не только в оценке статуса ценностей, но и при выборе наиболее приемлемого порядка обоснования. Так, дискуссия о «конкурентоспособности общественных услуг» [competitiveness of the public service] тяготеет к двум различным основаниям: гражданскому и рыночному порядкам. Это ведет к возникновению критики и взаимных разоблачений. Данный процесс проходит через два этапа: сначала некое общее благо дискредитируется и объявляется частным благом (изобличается его фальшивая ценность); затем из другого порядка обоснования извлекается иное общее благо и объявляется ценностью (демонстрируется его истинная ценность). В результате этого процесса ситуация переворачивается с ног на голову, и мы попадаем в другой мир: так называемый «гражданин» оказывается всего-навсего совокупностью клиентов с частными интересами, или, аналогично, так называемый «клиент» на деле оказывается гражданином, наделенным правом пользоваться открытыми для всех общественными услугами.

Сложные ситуации содержат общности, которые оцениваются при помощи разных порядков обоснования. Однако не все они ведут к разногласиям. Мы используем термин «компромисс» особым образом, обозначая способ согласования между порядками обоснования ценности (а не только между отдельными интересами). Компромисс приостанавливает возникновение разногласий, но не отменяет их вовсе путем оценки с позиций одного-единственного порядка обоснования. Например, в сложносоставной ситуации «конкурентоспособных общественных услуг» можно найти компромисс между гражданским и рыночным порядками обоснования. Понятие «пользователя» вбирает в себя противоречие между «гражданином» и «клиентом». Тем не менее компромиссы становятся предметом критики и легко распадаются, поскольку они предполагают одновременное функционирование двух соперничающих между собой порядков обоснования.

Что касается фирмы, то представленная здесь аналитическая схема позволяет выявить основные используемые конвенции координации, а также объяснить конфликтные отношения и согласуемые общности, оцениваемые с помощью различных порядков обоснования. Это согласование требует интенсивной работы по адаптации, направленной на разрешение противоречий между различными конвенциями координации. Я полагаю, что фирму следует рассматривать как средство достижения компромисса между несколькими способами координации, включая по меньшей мере два из них – рыночный и индустриальный. Это определение подчеркивает наличие нескольких миров, вовлеченных в существование фирмы. Напротив, ситуации, основанные преимущественно на одном порядке обоснования, не нуждаются в согласованном устройстве, лежащем в основе фирмы. Их проверка реальностью может вести к разногласиям и повторной адаптации, но не к критической неопределенности [critical uncertainty] [Thévenot 2001]. Если бы не было необходимости нахождения компромисса между координацией с позиций рынка и другими способами координации, не возникло бы и необходимости в фирме. Как отметил Р. Коуз, нет никакого априорного повода заменять систему цен какой-либо другой «интегрирующей силой», исходящей от фирмы [Coase 1937: 149].

Компромисс между рыночными и

индустриальными способами координации

Растущая экспансия рыночного порядка обоснования ценности приводит к возникновению конфликтов с другими типами ценностей. В своем глубоком анализе распространения рыночных отношений в сферы, далекие от рынка, Вивиана Зелизер продемонстрировала конфликты, которые может вызывать создание новых рыночных товаров, когда сама жизнь превращается в одну из экономических ценностей [Zelizer 1994][14]. Здесь я остановлюсь прежде всего на одном источнике конфликтов, основном для экономической сферы – конфликте между рыночным и индустриальным порядками обоснования. Первый основывается на рыночной конкуренции, а второй – на техническом исполнении [technical performances]. Экономисты не всегда видят этот внутренний конфликт, поскольку в соответствии с теорией Эрроу – Дебре, напротив, существует концептуальное единство, одинаково трактующее производственную и потребительскую функции.

За рамками этой формализованной модели есть несколько концептуальных категорий, таких, как эффективность или рациональность, которые служат связующими звеньями между двумя указанными порядками. Привлечение внимания к различию между ними и построение разного рода компромиссов помогло бы выработать различные концепции «рациональности» вместо того, чтобы выводить единую модель индустриализации (и в обычном смысле, и в более узком смысле – как индустриального порядка обоснования ценности). Так, Ф. Доббин отмечает, что «выравнивание цен в Америке трактовалась как неудача политики стимулирования конкуренции, а в Великобритании – как успех политики, нацеленной на стабилизацию промышленности» [Dobbin 1994: 12].

Будущее и конфликтные отношения между рыночным

и индустриальным порядками обоснования ценности

Несомненно, самый простой путь проанализировать конфликтные отношения между рыночной и индустриальной формами координации – это обратить внимание на ряд следствий, возникающих при введении в анализ категории времени. В рыночном порядке обоснования время редуцируется к настоящему, а в индустриальном порядке формируется временна´я перспектива будущего, основанного на инвестициях. Временна´я перспектива поддерживается ожидаемой стабильностью методов и надежностью технического оборудования, от которых зависит будущее.

С точки зрения рыночной координации недостаток индустриальной формы координации состоит, главным образом, в негибкости индустриальных образований. Типичную формулировку подобной критики можно найти в нападках Л. фон Мизеса на технократические приспособления, а также в его трактовке прибыли как оправданного вознаграждения за принесенную в жертву стабильность [von Mises 1944][15]. Он подчеркивает расхождение взглядов между людьми, которые ведут себя сообразно тому или иному принципу действия: бизнесмен неизбежно повздорит с инженером, вмешается в его планы, чем вызовет его неудовольствие [Ibid.][16]. Это очень распространенный ныне конфликт внутри фирмы, когда немедленное удовлетворение рынком желаний потребителей – означающее доставку «точно вовремя» [just-in-time delivery] – обесценивает ресурсы планирования, относящиеся к сфере индустриальной координации [Eymard-Duvernay 1987, 1989].

Аналогичной критике подвергаются субъекты, действующие в рамках рыночных ценностей: подчеркивается, что их непредсказуемость подрывает индустриальную ценность инвестирования и планирования, так как рыночный оппортунизм препятствует выстраиванию действий во времени. В этом случае инвестициями в широком смысле считаются стабилизирующие инструменты и методы [Thévenot 1984], а конфликт возникает вследствие нестыковки линий поведения, каждая из которых оптимальна в конкретный момент времени [Kydland, Prescott 1977]. Эффективный метод борьбы с этим конфликтом в долгосрочной перспективе – «сдержать чью-то инициативу» [Elster 1979].

Вслед за А. Маршаллом, разграничивающим краткосрочный рыночный оппортунизм и долгосрочную индустриальную ориентацию, Дж. Кейнс привлек внимание к конфликту, проистекающему из взаимодействия двух несопоставимых логик рассуждения [rationales], и представил их взаимную критику. С одной стороны, она была направлена против индивида, требующего быстрого успеха и скорого обогащения, придающего чрезмерное значение краткосрочным рыночным колебаниям; с другой стороны – против индивида, нацеленного на долгосрочные инвестиции [Keynes 1936][17]. Кейнс показал ведущую роль «конвенции» стабильности в бизнесе, которая позволяет инвестициям быть ликвидными для индивида (оставаясь фиксированными для сообщества) и тем самым способствует достижению компромисса между индустриальными и рыночными ценностями.

В самом функционировании фирмы весь набор разрозненных технических или организационных инструментов, выявленных в результате экономических или исторических исследований эффективности корпоративных фирм, обретает внутреннюю взаимосвязь, если мы рассматриваем их как механизмы достижения компромисса между рыночной и индустриальной ориентациями. Складыванию такого компромисса между логикой рынка, для которой естественно не иметь будущего, и индустриальным действием, для которого естественна стабилизация посредством инвестиций, могут способствовать столь разные материальные средства, как холодильные установки [Chandler 1977; Thévenot 1989b] и фондовые процедуры; или такие организационные образования, как долгосрочные закупочные контракты, позволяющие стабилизировать спрос посредством организации массового производства [Piore, Sabel 1984]. Исследования процесса регулирования в рамках «фордистской модели» [Aglietta 1976; Boyer 1986] показали, насколько сильно эта организация отличается от рыночных предписаний. Глубокое несоответствие данной модели условиям рыночной конкурентной среды, характеризуемой нестабильностью спроса и диверсификацией продуктов, пошатнуло фордистский компромисс, подвергнув его проверке с точки зрения чисто рыночной идеологии.

Как различаются пространственные образования

Функциональная экономика индустриальных методов зависит от выявления не только временны´х, но и, как это показал Т. Веблен, пространственных эквивалентов [Veblen 1]. А. Чандлер описал административную координацию, обеспечивающую успех крупных фирм и массового производства как результат их способности программировать потоки сырья и готовой продукции и стандартизировать этот процесс [Chandler 1980]. Инвестирование в формы необходимо для того, чтобы поддерживать упорядоченность во времени и стандартизацию в пространстве, ибо они обеспечивают экономию от масштаба [economies of scale] в условиях массового производства. Напротив, немедленное следование потребительскому спросу (стратегия «точно вовремя») подрывает индустриальные требования стабилизации и планирования: поведение, основанное на соответствии одной форме координации, ведет к недочетам и провалам при другой форме координации.

В качестве примера рассмотрим новое оснащение – экспертную систему, позволяющую рационализировать размещение кредитов отделениями банка. Такое оснащение эффективно только до тех пор, пока оно соотносится с другими, уже имеющимися инструментами и ресурсами. Оно требует предварительных инвестиций в формы, позволяющие упорядочить информацию в критериальном и серийном формате, приспособленном к кредитной функции промышленного производства. Для работы оснащения необходимо стандартное досье с цифрами, позволяющее осуществлять расчеты; с результатами экспертизы специалистов по кредитам; с базой данных. Например, «идеальное» кредитное досье указывает на фирму, «хорошо структурированную на техническом, финансовом и человеческом уровне», которая производит продукты, «отвечающие стандартам Европейского экономического сообщества», и обращается за кредитом, собираясь делать «вложения в расширение деятельности» [Wissler 1989].

С позиций рынка схема принятия решений относительно кредита совершенно иная: здесь уже нет экспертов – а есть продавцы, переходящие из одной двери в другую; уже нет толстых папок, просмотр которых занимает изрядное количество времени, а есть прямой контакт с клиентом и необходимость сразу же чутко реагировать на его субъективную потребность в покупке. Что же касается мотивов клиента, то они уже не рассматриваются как нацеленность на эффективные инвестиции в рамках планирования на будущее. Кредитная операция подчиняется рыночной координации и рассматривает быстротечный каприз клиента как подходящую возможность, которую надо суметь ухватить, оказав клиенту должное внимание. Внимание следует уделять и конкурирующим банкам – с тем, чтобы предложить приемлемую ставку процента.

Объекты и конвенции «домашнего» (патримониального) способа координации

Домашний порядок обоснования ценности строится на доверительности, включающей три компонента: составляющую времени (предшествующий опыт), составляющую пространства (локальная близость) и иерархическую составляющую (авторитет).

Подобно индустриальной форме координации, домашняя форма позволяет ориентировать действие во временнóй перспективе. Однако формирование времени в рамках этого порядка происходит совершенно иначе, нежели связь между настоящим и будущим, выстраиваемая индустриальными инвестициями. Прошлое здесь влияет на будущее через обычай и накопленный опыт. Домашняя сфера и в индустриальном пространстве не обладает однородностью декартовых координат: это соседское пространство, поляризованное оппозицией далекого или близкого, понятий «здесь» и «там», «свой» и «чужой». Преданность и верность материально подкрепляются вовлечением разных объектов, хранящих память о предшествующем опыте, и сходством того, что близко [Lafaye 1989, 1990]. Вовлеченность в комбинации этих объектов – иными словами, вписанность в длительные отношения близости – координирует действия согласно домашнему порядку обоснования ценности. Это заметно в отношениях найма на локальном уровне [Eumard-Duvernay, Marchal 1997], телесной близости, образовании кланов и этнических групп, которые «облегчают процесс освоения местных ноу-хау» и обучение «мелочам, важным для данной среды» [Storper, Scott 1988].

Множество таких элементов формируют механизм «внутренних рынков» [internal markets] [Doeringer, Piore 1985], которые находятся в противоречии с механизмом конкурентного рынка. Они кажутся бессвязными, но обретают внутреннюю логику, если рассматривать их с позиций доверительности, свойственной домашнему порядку обоснования. Как показал Оливье Фавро, выявленные правила – это подлинные «субституты рыночных механизмов» [Favereau 1986]. Эти правила, создающие внутренние рынки, принадлежат домашнему порядку обоснования ценности и коренятся в особых навыках, обычаях и обучении на месте работы.

Анализ того, как происходит оценивание с позиций домашних ценностей, показывает, что три вышеназванные составляющие тесно взаимосвязаны [Thévenot 1989; Wissler 1989]. Установление доверительных отношений как проявление домашних ценностей требует: связи поколения с его опытом, из которого складывается прошлое; отношений близости, обеспечивающих общность и приверженность; общего принятия решений, что позволяет формировать авторитет, дающий защиту и опору.[18] Способ координации, основанной на домашних ценностях, – если вглядеться в его исходные черты и не пытаться сводить его к рыночной координации, – ясно показывает связь между этими тремя сторонами: опытом, который обеспечивает длительность во времени, близостью, которая проясняет отношения, и авторитетом, который их направляет. Домашний порядок отличается и от индустриальной иерархии ценностей, построенной на технической, профессиональной компетентности, и от рыночной иерархии, измеряемой ценами: проверка доверием здесь всякий раз сопровождается переоценкой репутаций. Кроме того, обращая внимание на подобную проверку и переоценку репутации, мы сумеем избавиться от представления о том, что этот порядок уже окончательно оформился и застыл – в то время как критическое осмысление рыночных отношений изредка позволяет сделать подобный вывод.

Пытаясь найти средство предотвращения оппортунизма и обеспечения длительных отношений, О. Уильямсон указывает на ряд элементов, принадлежащих домашнему порядку обоснования ценности: интегрированность в одном «помещении», территориальную обособленность или ограничения взаимозависимости, накладываемые обязательствами, которые гарантируют выполнение обещаний и ограничивают свободу [Williamson 1985]. Специфический характер активов и привычный характер отношений, которые он считает основными чертами этой ситуации, как мы уже видели, особенно важны для различения домашней и рыночной форм координации. Точно так же, рассуждая о «неявном контракте» [implicit contract], Б. Кляйн показывает, что время не имеет значения для составления формального контракта, однако оно играет решающую роль в случае неявного контракта, поскольку единственная возможная санкция здесь состоит в прекращении контрактных отношений. А это зависит от сравнительной оценки репутации партнера и возможности его удержать, которая строится на специфике вложений, обговоренной обеими сторонами [Klein 1984: 333]. И можно ли представить, чтобы модель рыночной координации была способна интегрировать в себя эту стабильность во времени, основанную на доверии, без достижения компромисса с другими способами координации? Люди и вещи, ориентированные на рыночные ценности, не имеют памяти – она присуща домашним, патримониальным объектам и конвенциям.

Доверие и конфликтные отношения

между рыночным и домашним способами координации

Ценность домашних предметов, имущества, наследства, патримониального уклада во многом зависит от их связи с владельцем, от его/ее репутации – иными словами, от его/ее собственного места в порядке обоснования ценности. Оценка с точки зрения рынка, напротив, предполагает, что блага отделены от людей, а люди вольны хвататься за любую представившуюся им возможность. М. Мосс описывал процесс трансформации домашних товаров в рыночные – в частности, обычаи, не позволявшие возвращать скот своему прежнему владельцу [Mauss 1950: 259][19]. Рыночные правила управления рабочей силой, предполагающие ротацию персонала, нацелены на то, чтобы избежать прикрепленности, предвзятости и длительного влияния [Wissler 1989], и подразумевают отрицание всего, что связано с домашней сферой. Подобной отстраненности особенно трудно достичь в случае, когда в качестве рыночного блага выступает услуга. Так, Л. фон Мизес пишет, что в сфере услуг людская приязнь или неприязнь играет решающую роль, и отношения носят более «человеческий характер» [von Mises 1944].

Выделение нескольких порядков обоснования ценности позволяет прояснить различные трактовки понятия «коммерческий». Оно может означать как рыночный инструмент, созданный для «поиска клиентов повсюду», так и компромисс с домашними ресурсами, предполагающими специализацию на производстве конкретных продуктов и длительные отношения с клиентами. Как правило, инструменты, разработанные в рамках «коммерческой» функции фирм, не ограничены элементами рыночного конкурентного характера. Они включают также домашние предметы и отношения, которые прослеживаются в работе торговых представителей или открытии «местных» отделений, способствующих формированию «лояльности» данной фирме со стороны покупателей и имеющих в своей основе топографическое и временнóе измерения, свойственные домашней сфере. Можно предположить, что эти домашние элементы разрушат рыночную координацию между торговыми представителями фирмы и узко локализованной сетью розничных торговцев. Р. Тедлоу [Tedlow 1990] обнаружил такую фразу в архивах компании «Форд» за 1921 г.: «[они] подвергают угрозе статус представителей нашей фирмы, принимая гостеприимство розничных продавцов, иногда даже соглашаясь пообедать у них дома или останавливаясь у них на ночь вместо того, чтобы отправиться в гостиницу, как им предписано». Обеспокоенность вызывает само согласие на домашний обед вместо обеда в ресторане или же согласие провести ночь в доме конкретного человека вместо ночи в анонимной гостинице. В русле этой же критики Тедлоу приводит и другие действия компании «Форд», направленные на подрыв домашних элементов торгового дела. Так, он отмечает отмену исключительного права на определенную территорию и введение вместо этого единых принципов распространения торговых точек («на каждом перекрестке…»), отмену специальных условий платежа для дилеров и отказ консультироваться с ними [Ibid.]. Эти различные действия, по мнению Тедлоу, существенно затрудняли адаптацию «Форда» на рынке, что совершенно логично, если признавать важность элементов домашней сферы. Напротив, попытка достичь компромисса с другим миром расширяет спектр доступных ресурсов и, следовательно, способности фирмы к адаптации.

Другим достоинством представленной здесь аналитической схемы является то, что в ней учитываются различия в информационном формате, который значим для той или иной конвенции координации и при этом не сводит различия лишь к количественному неравенству или к асимметрии доступа к общему для всех типу информации. Таким образом, проблемы «субъективного риска» [moral hazard], как правило, возникают тогда, когда предполагающая близость домашняя логика накладывается на рыночную логику, представленную в повсеместно распространенных ценах на товары. В этом ключе можно по-новому интерпретировать сложную ситуацию «рынка» подержанных вещей [Akerlof 1970][20] или базара К. Гирца, когда «интенсивный» поиск связей товара с его прежними владельцами основательно противоречит требованию сбора информации, свойственной конкурентному рынку [Geertz 1978]. Это конфликтное противостояние хорошо прослеживается в нашем примере с механизмом принятия решения о кредите. Дж. Стиглиц и А. Вайс исследовали эти комплексные ситуации, представленные в виде отбора худших исходов [adverse selection], чтобы продемонстрировать эффективность распределения кредита [Stiglitz, Weiss 1981], точно так же, как распределение предложений о найме на работу иллюстрирует реакцию на моральный ущерб, нанесенный работникам [Shapiro, Stiglitz 1984].

Составные элементы ситуации оказываются более сбалансированными, если рассматривать ее с позиций различных конвенций координации. Точно так же, как мы описывали схему предоставления кредита с позиций индустриальных ценностей, а затем – с позиций рынка, мы можем сделать это и с позиций домашних схем. Когда открыта сеть местных отделений, укорененных в локальном сообществе, поддерживаются личные контакты с клиентами, верными именно этому банку и долгое время держащими счета в местном отделении, когда информация доступна им в устной форме, банк вполне может положиться на домашние формы расчета вероятности и принять с полным доверием заявление о предоставлении кредита [Wissler 1989]. При этом другой банк может избрать стратегию рыночной конкуренции в отношении того же самого клиента. Однако, как отмечают Стиглиц и Вайс, «если банк хочет переманить клиентов у своих конкурентов, предлагая им более низкие ставки по кредиту, он столкнется с трудностями в привлечении именно “хороших” клиентов, потому что в других банках проценты для таких клиентов тоже понизятся и останутся на прежнем уровне для обычных заемщиков, которые не относятся к “хорошим” клиентам. Поэтому банки редко пытаются переманить клиентов друг у друга» [Stiglitz, Weiss 1981].

Отношения между домашним и

индустриальным способами координации

Приведенный пример домашнего обоснования ценностей и координации показывает, что они не просто сводятся к деятельности архаичной патерналистской фирмы, управляемой консервативными способами. Подобная обесценивающая характеристика [depreciative characterization] уже выступает результатом существенной редукции к индустриальным или рыночным ценностям. Домашняя форма координации обобщает тип отношений, основанных на доверии и власти, которые связаны с семейным родством. Уильямсона позволяет выявить несколько характеристик этой координации в работе фирмы. И не удивительно, что работа, основанная на такой координации, находит в семейных отношениях эти характеристики, которые в результате трактуются как издержки трансакции [Ben Porath 1980]. Полагание индустриального и домашнего способов координации в качестве равноправных способов позволяет более явственно увидеть компромисс, уравновешивающий их разные требования. Такого рода сложные образования, как правило, выпадают из поля зрения исследователей фирм, которые склонны уделять внимание только индустриальным или только рыночным элементам. Эти образования появляются лишь в подходах, делающих акцент на привычной или коллективной социальной укорененности экономических отношений [Granovetter 1985]. Предложенная здесь схема анализа позволяет осуществить систематическое исследование того, как достигаются подобные компромиссы. Широкий диапазон этих компромиссов разрешает противоречия между требованиями стандартизации и децентрализацией локальных практик. В приведенном выше примере с банком видны многие элементы взаимодействия между персоналом местных отделений, знакомых с местными условиями и близких к постоянной клиентуре, и специалистами, поддерживающими стандартизованные требования головного офиса [Wissler 1989].

3. Аналитический инструмент

для сравнительного исследования

В последнем разделе я попытаюсь вкратце описать, как наша схема может быть использована для сравнительного исследования – в пространственном и в историческом аспектах. Будут предложены аналитические инструменты для проведения сравнений во времени и пространстве на самых разных уровнях – от уровня фирмы до уровня социетальных изменений. Мы также поставим под вопрос классическое различие на макро - и микро-, поскольку оценивание ценности означает расширение рамок оценивания, переходящего от локального контекста к обобщенным утверждениям.

Уровень фирмы

Первый уровень вариаций соответствует неравному весу каждого способа координации в рамках организации. С этой точки зрения мы можем выстроить типологию фирм или организаций в зависимости от того, какой порядок оценки ресурсов у них наиболее развит. Поскольку порядки обоснования ценности обладают общей значимостью, они оказываются хорошим основанием для такой типологии. В зависимости от того, превалируют ли ресурсы, связанные с рыночной, индустриальной координацией или основанной на доверии домашней координацией и т. д., можно говорить о различных «моделях производства» или «моделях фирмы» [Eymard-Duvernay 1987]. Использование данной схемы позволяет улавливать тонкие различия в оценке качества товаров и услуг. В отличие от простой характеристики, даваемой с индустриальных позиций, она показывает и другие аспекты функционирования более сложных по своему составу фирм, которые (особенно в сельском хозяйстве и пищевой промышленности) находят компромисс между домашним качеством продуктов, основанным на традиции и локальности, и индустриальными характеристиками, предполагающими определенную степень стандартизации [Thévenot 1989, 1998a].

Анализ компромиссов и сложных по составу фирм предлагает продуктивный подход с позиций гибкости [flexibility]. Открытость фирмы разным способам координации позволяет ей справляться с опасной неопределенностью, проистекающей из столкновения нескольких способов координации [Thévenot 2001c]. Используемый нами симметричный подход показывает, что индустриальная координация может обеспечивать гибкость рыночного порядка (парадокс, отмеченный Г. Саймоном [Simon 1981: 51]), причем обратная связь тоже возможна. О. Фавро исследовал два вида жесткости, возникающих вследствие ограниченности рыночной и организационной структур [Favereau 1988]. Аналогично, основываясь на сравнении способов обеспечения гибкости в северо-американском и венгерском хозяйствах, Д. Старк предлагает симметричную схему между рыночной и индустриальной организациями. Если господствует рыночная координация, то возвращение к преимущественно «бюрократической» организации способствует снижению неопределенности. Аналогично, если ведущую роль играет бюрократическое регулирование, то введение рыночных механизмов внутреннего субподряда также способствует уменьшению неопределенностей в сфере производства [Stark 1986]. Наличие нескольких способов координации делает экономическую организацию более адаптивной, обеспечивая своего рода динамическую эффективность [Stark 1996][21].

Уровень социетальных изменений

При смещении фокуса та же самая схема позволит осуществить сравнение на другом уровне – уровне социетальных различий между различными странами и периодами времени [Lamont, Thévenot 2000]. С ее помощью можно избежать использования таких крайне общих категорий, как рационализация, современность, тавтологического определения национальных характеров или чисто контекстуальных сюжетов.

Мы по-прежнему анализируем здесь различную значимость порядков обоснования ценности и способы достижения компромисса между ними. Однако на макроуровне компромиссы поддерживаются стабилизирующими институтами, в том числе устройствами публичного и правового действия. Эта схема помогает понять, в частности, произошедшие в 1980-е гг. сдвиги в государственном аппарате и публичной политике – от компромисса гражданского общества и индустриальных ценностей [civic-industrial compromise] к образованиям, более открытым для рынка и оценок общественного мнения [Bessy, Eymard-Duvernay, Gomel, Simonin 1995; de Foucauld, Thévenot 1995; Simonin 1995].

Однако на уровне обществ мы решаем уже другую задачу – исследуем генезис новых легитимных способов координации и их соответствия или несоответствия порядку обоснования. Здесь анализируется прогрессивность «зеленых» способов координации и соответствующего им порядка обоснования ценности во Франции и в США [Lafaye, Thévenot 1993; Thévenot, Moody, Lafaye 2000], а также «информационного» порядка обоснования [Thévenot 1997]. Л. Болтански и Э. Кьяпелло детально исследовали возможный генезис нового порядка обоснования, базирующегося на сетях и проектном менеджменте [Boltanski, Chiapello 1999].

Наша схема полезна также и при анализе формирования Европейского сообщества. Конституирующие документы Европейского сообщества проводят понятие Общего рынка, основанное на уникальном понятии общего блага, что соответствует рыночному порядку обоснования ценности. Европейский суд принимает очень немногие исключения из этого правила, что указывает на другие порядки обоснования: это общественное здравоохранение и защита потребителей или защита окружающей среды. Такая одномерная позиция опасно ограничивает диапазон общих благ, рассматриваемых в Европейском сообществе в качестве наиболее легитимных. Тем не менее для управления экономическими отношениями в Европейском сообществе были выработаны новые организационные инструменты, – не относящиеся ни к фирмам, ни к государству – которые предусматривают какое-то место (хотя и явно не достаточное) для нерыночных порядков обоснования. Чтобы достичь общих стандартов в сфере здравоохранения и безопасности, европейские комитеты по стандартам собирают вместе технических экспертов, представителей промышленности и потребителей. Эти комитеты играют ныне решающую роль в управлении Европейским сообществом. Они также являются новым основным средством межфирменной координации. Этот сложный по составу инструмент координации [composite coordination device] специально создан для того, чтобы способствовать более взвешенному принятию решений, касающихся общественных интересов. Наша схема позволяет исследовать, как эти средства координации вовлекают в анализ не только частные интересы, но товары или интересы самого разного уровня [Thévenot 1997, 1998a].

* * *

Среди социологов существует тенденция использовать при анализе ценностей слова «ресурс» или «инструмент». Однако ценности или понятия общего блага – это не обычные «ресурсы». Я попытался принять во внимание также политическую и моральную ориентацию агентов, ибо они занимают центральное место в динамике координации. Подобный подход к анализу сложной координации позволяет лучше понять связь между познанием и оцениванием, а также ощутить потребность в развитии политической и моральной социологии хозяйства. Нам следует преодолеть неловкость, испытываемую социальными науками в их отношении к проблемам морального характера и даже к политическим проблемам, если только они не представлены в терминах властных игр. Это, однако, не означает, что мы не обращаем внимания на ситуации злоупотребления властью и господства, когда оценки принимают жесткий характер и более не подлежат оспариванию. Не означает это и того, что мы не задумываемся о стратегическом использовании конвенций [Moody, Thévenot 2000]. Или, что нас не интересует, как в этой схеме располагаются интересы индивида. Однако, прежде всего, нам необходимо разобраться с основами и взаимосвязью общих или индивидуальных благ.

Литература

Aglietta M. Regulation et crise du capitalisme. Paris: Calmann-Lévy, 1976.

Akerlof G. Loyalty Filters // American Economic Review. 1983. Vol. 73. No. 1. P. 54–63.

Akerlof G. The Market for «Lemons»: Quality Uncertainty and the Market Mechanism // Quarterly Journal of Economics. 1970. Vol. 84. P. 488–500.

Appadurai A. (ed.) The Social Life of modities in Cultural Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Ben-Porath Y. The F-Connection: Families, Friends, and Firms and the organization of exchange // Population and Development Review. 1980. Vol. 6. No. 1. P. 1–30.

Bessy C., Eymard-Duvernay F., Gomel B., Simonin B.. Les politiques publiques d'emploi: le rôle des agents locaux // Les politiques publiques de l'empoi / B. Simonin (ed.). Paris: PUF (Cahiers du Centre d'Etudes de l'Emploi. Vol. 34), 1995. P. 3–34.

Boltanski L. Taxinomies populaires, taxinomies savantes; les objets de la consommation et leur classement // Revue française de sociologie. 1970. No 11. P. 34–44.

Boltanski Lc. The Making of a Class. Cadres in French Society. Cambridge: Cambridge University Press; Paris: Editions de la Maison des Sciences de l'Homme, 1987.

Boltanski L., Chiapello E. Le nouvel esprit du capitalisme. Paris: Gallimard, 1999.

Boltanski L., Thévenot L. Finding One's Way in Social Space: A Study Based on Games // Social Sciences Information. 1983. Vol. 22. No. 4/5. P. 631–679.

Boltanski L., Thévenot L. (eds.). Justesse et justice dans le travail. Paris: PUF (Cahiers du Centre d'Etudes de l'Emploi. Vol. 33), 1989.

Boltanski L., Thévenot L. De la justification. Paris: Gallimard, 1991.

Boltanski L., Thévenot L. The Sociology of Critical Capacity // European Journal of Social Theory. 1999. Vol. 2. No. 3. P. 359–377.

Boltanski L., Thévenot L. The Reality of Moral Expectations: A Sociology of Situated Judgment // Philosophical Explorations. 2000. Vol. 3. No. 3.

Bourdieu P., Boltanski L. Le titre et le poste: rapports entre le système de production et le système de reproduction // Actes de la recherche en science sociales. 1974. No 2. P. 95–107.

Boyer R. (ed.). Capitalisme fin de siècle. Paris: PUF, 1986.

Callon M. (ed.). The Laws of the Markets. Oxford: Blackwell, 1998.

Chandler A. D. The United States: Seedbed of Managerial Capitalism // Managerial parative Perspectives on the Rise of the Modern Industrial Enterprise / A. D. Chandler, H. Daems (eds.). Cambridge: Harvard University Press, 1980. P. 9–40.

Coase R. H. The Nature of the Firm // Economica. 1937. Vol. 4. P. 386–405.

Conein B. L'action avec les objets. Un autre visage de l'action située? // Cognition et information en société / B. Conein, L. Thévenot (eds.). Paris: Ed. de l'EHESS (Raisons pratiques. No. 8), 1997. P. 25–45.

Conein B., Dodier N., Thévenot L. (eds.). Les objets dans l'action; de la maison au laboratoire. Paris: Ed. de l'EHESS (Raisons Pratiques. No. 4), 1993.

Conein B., Thévenot L. (eds.). Cognition et information en société. Paris: Ed. de l'EHESS (Raisons pratiques. No. 8), 1997.

Foucauld J.-B. de, Thévenot L. Evolution des politiques sociales et transformation de l'action publique // Les politiques publiques d'emploi et leurs acteurs / B. Simonin (ed.). Paris: PUF (Cahiers du Centre d'Etudes de l'Emploi. Vol. 34), 1995. P. 319–349.

Desrosières A., Thévenot L. Les catégories socioprofessionnelles. Paris: La Découverte, 1988.

Desrosières A. The Politics of Large Numbers. A History of Statistical Reasoning / C. Naish. Cambridge: Harvard University Press, 1998.

DiMaggio P. Culture and Cognition // Annual Review Sociology. 1997. Vol. 23. P. 263–287.

DiMaggio P., Powell W. (eds.). The New Institutionalism in Organizational Theory. Chicago: University of Chicago Press, 1990.

Dobbin F. Forging Industrial Policy: The United States, Britain, and France in the Railway Age. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Doeringer P. В., Piore M. J. Internal Labor Markets and Manpower Analysis. New York: M. E. Sharpe, 1

Durkheim E., Mauss M. De quelques formes primitives de classification. Contribution a l'étude des représentations collectives // Année sociologique. Vol.Republié dans Mauss M. Essais de sociologie. Paris: Ed. de Minuit, Col. Points, 1971.

Elster J. Ulysses and the Sirens. Cambridge, Paris: Cambridge University Press, Ed. de la Maison des sciences de l'homme, 1979.

Eymard-Duvernay F. Introduction: les entreprises et leurs modèles // Entreprise et Produit. Cahiers du Centre d'Etudes de l'Emploi. Vol. 30. Paris: PUF, 1987. P. V–XXII.

Eymard-Duvernay F. Conventions de qualité et formes de coordination // Revue économique. 1989. Vol. 2. P. 329–359.

Eymard-Duvernay F., Marchai E. Façons de recruter. Le jugement des compétences sur le marché du travail. Paris: Centre d'Etudes de l'Emploi & éd. Metailié, 1997.

Favereau O. La formalisation du rôle des conventions dans l'allocation de resources // Le travail / R. Salais, L. Thévenot (eds.). Marchés, règles, conventions. Paris: INSEE-Economica, 1986.

Favereau O. Probability and uncertainty: «After All, Keynes was right» // Oeconomia. 1988. Vol. 10. P. 133–167.

Geertz C. The Bazaar Economy: Information and Search in Peasant Marketing // American Economic Review. 1978. Vol. 68. No. 2.

Granovetter M. Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 3. P. 481–510.

Hayek F. A. Scientism and the Study of Society. Glencoe, Ill.: The Free Press, 1952.

Joas H. La créativité de l'agir / *****sch, preface by A. Touraine. Paris: Ed. du Cerf, 1999.

Keynes J. M. The General Theory of Employment, Interest and Money. New York: Harcourt, Brace, 1936.

Klein B. Contract Costs and Administered Prices: An Economic Theory of Rigid Prices // AEA Papers and Proceedings. 1984. Vol. 74. No. 2. P. 332–338.

Knorr-Cetina K., Schatzki T., Savigny E. von. (eds.). The Practice Turn in Contemporary Theory. London: Routledge, 2001.

Kydland F., Prescott *****les Rather Than Discretion: The Inconsistency of Optimal Plans // Journal of Political Economy. 1977. Vol. 85. P. 473–491.

Lafaye C. Réorganisation industrielle d'une municipalité de gauche // Justesse et justice dans le travail / L. Boltanski, L. Thévenot (eds.). Paris: PUF (Cahiers du Centre d'Etudes de l'Emploi. Vol. 33), 1989. P. 43–66.

Lafaye C. Situations tendues et sens ordinaires de la justice au sein d'une administration municipale // Revue française de sociologie. 1990. Vol. 31. No. 2. P. 199–223.

Lafaye C., Thévenot L. Une justification écologique? Conflits dans l'aménagement de la nature // Revue française de sociologie. 1993. Vol. 34. No. 4. P. 495–524.

Lamont M., Fournier M. (eds.). Cultivating Differences. Symbolic Boundaries and the Making of Inequality. Chicago: Chicago University Press, 1992.

Lamont M., Thévenot L. (eds.). Rethinking Comparative Cultural Sociology: Repertoires of Evaluation in France and the United States. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Lamont M., Wuthnow R. Betwixt and Between; Recent Cultural Sociology in Europe and the United States // Frontiers of Social Theory: The New Syntheses / G. Ritzer (ed.). New York: Columbia University Press, 1990.

Latour B. Science in Action. Milton Keynes: Open University Press, 1987.

Law J., Mol A. (eds.). Complexities in Science, Technology and Medicine. Durham, North Carolina: Duke University Press, 2001 (forthcoming).

Mauss Marcel. Essai sur le don // Sociologie et anthropologie. 1950. Paris: PUF. P. 149–279.

Mises Ludwig, von. Bureaucracy. New Haven: Yale University Press, 1944.

Moody M., Thévenot paring Models of Strategy, In­terests, and the Public Good in French and American Environmental Dis­putes // Rethinking Compara­tive Cultural Sociology: Repertoires of Evaluation in France and the United States / M. Lamont, L. Thévenot (eds.). Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 273–306.

Orléan A. (ed.). Analyse économique des conventions. Paris: PUF, 1994.

Piore M., Sabel C. The Second Industrial Divide: Possibilities of Prosperity. New York: Basic Books, 1984.

Revue économique. L'économie des conventions. 1989. No 2. Mars.

Salais R., Thévenot L. (eds.). Le travail. Marchés, règles, conventions. Paris: INSEE-Economica, 1986.

Shapiro C., Stiglitz J. E. Equilibrium Unemployment as a Worker Discipline Device // American Economic Review. 1984. Vol. 74. P. 433–444.

Simon H. A. The Sciences of the Artificial. Cambridge: MIT Press, 1981.

Simonin B. (ed.). Les politiques publiques d'emploi et leurs ac­teurs. Paris: PUF (Cahiers du Centre d'Etudes de l'Emploi. Vol. 34), 1995.

Stark D. Rethinking Internal Labor Markets: New Insights From a Comparative Perspective // American Sociological Review. 1986. Vol. 51. P. 492–504.

Stark D. Recombinant Property in East European Capi­talism // American Journal of Sociology. 1996. Vol. 101. No. 4. P. 993–1027.

Stiglitz J. E., Weiss A. Credit Rationing in Markets with Im­perfect Information // American Economic Review. 1981. Vol. 71. No. 3. P. 393–410.

Storper M., Salais R. Worlds of Production. The Ac­tion Frameworks of the Economy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

Storper M., Scott A. J. (eds.). Pathways to Industriali­zation and Regional Development. London, New York: Routledge, 1992.

Swedberg R. (ed.) Economics and Sociology. Princeton: Princeton University Press, 1990.

Swidler A. Culture in Action: Symbols and Strategies // American Sociological Review. 1986. Vol. 51. No. 2. P. 273–286.

Tedlow R. S. New and Improved: The Story of Mass Mar­keting in America. New York: Basic Books, 1990.

Thévenot *****les and Implements: Investment in Forms // Social Science Information. 1984. Vol. 23. No. 1. P. 1–45.

Thévenot L. (ed.). Conventions économiques. Paris: PUF (Cahiers du Centre d'Etudes de l'Emploi), 1986.

Thévenot L. Economie et politique de l'entreprise; économies de l'efficacité et de la confiance // Justesse et justice dans le travail / L. Boltanski, L. Thévenot (eds.). Paris: CEE-PUF, 1989.

Thévenot L. L'action qui convient // Les formes de l'action / P. Pharo, L. Quéré (eds.). Paris: Ed. de l'EHESS (Raisons pratiques. No. 1), 1990. P. 39–69.

Thévenot L. Le régime de familiarité; des choses en per­sonnes // Genèses. 1994. No 17. P. 72–101.

Thévenot L. Un gouvernement par les normes; pratiques et politiques des formats d'information // Cognition et information en société / B. Conein, L. Thévenot (eds.). Paris: Ed. de l'EHESS (Raisons Pratiques. No. 8), 1997. P. 205–241.

Thévenot L. Innovating in «Qualified» Markets. Qual­ity, Norms and Conventions // Contribution to the conference «Systems and Trajectories of Agricultural Innovation». Berkeley: University of California Press, 1998a. 23–25 April.

Thévenot L. Pragmatiques de la connaissance // Sociologie et connaissance. Nouvelles approches cognitives / A. Borzeix, A. Bouvier, P. Pharo (eds.). Paris: Ed. du CNRS, 1998b. P. 101–139.

Thévenot L. Pragmatic Regimes Governing the Engage­ment with the World // The Practice Turn in Contemporary Theory / K. Knorr-Cetina, T. Schatzki, E. Savigny (eds.). London: Routledge, 2001a (forthcoming). P. 56–73.

Thévenot L. Which Road to Follow? The Moral Com­plexity of an «Equipped» Humanity // Complexities in Science, Technology and Medicine / J. Law, A. Mol (eds.). Durham, North Carolina: Duke University Press, 2001b.

Thévenot L. Legitimate Modes of Coordination in the «Economics of conventions» // Intersubjectivity in Economics / E. Fullbrook (ed.). London: Routledge, 2001c (forthcoming).

Thévenot L., Lamont M. Exploring the French and American polity // Rethinking Com­parative Cultural Sociology: Repertoires of Evaluation in France and the United States / M. Lamont, L. Thévenot (eds.). Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 307–327.

Thévenot L., Moody M., Lafaye C. Forms of Valuing Na­ture: Arguments and Modes of Justification in French and American En­vironmental Disputes // Rethinking Com­parative Cultural Sociology: Repertoires of Evaluation in France and the United States / M. Lamont, L. Thévenot (eds.). Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 229–272.

Veblen T. The Theory of Business Enterprise. New Brunswick, New Jersey: Transaction Books, 1

Walzer M. Spheres of Justice. A Defense of Pluralism and Equality. New York: Basic Books, 1983.

Weber M. Economy and Society / G. Roth, C. Wittich (eds.). Berkeley: University of Cali­fornia Press, 1978.

Wilkinson J. A New Paradigm for Economic Analysis? // Economy and Society. 1997. Vol. 26. No. 3. P. 305–339.

Williamson O. E. The Economic Institutions of Capitalism: Firms, Market, Relational Contracting. New York, London: The Free Press-Macmillan, 1985.

Wissler A. Les jugements dans l'octroi de crédit // Justesse et justice dans le travail / L. Boltan­ski, L. Thévenot (eds.). Paris: CEE-PUF, 1989.

Zelizer V. The Social Meaning of Money. New York: Basic Books, 1994.

[1] Thévenot L. Organized Complexity: Conventions of Coordination and the Composition of Economic Arrangements // Paper presented at the Conference «New Economic Sociology in Europe 2000». Stockholm University, 2000. 2–3 June. Пер. с англ. . Науч. ред. .

[2] Первый вариант этой статьи был представлен на конференции «Новая экономическая социология в Европе – 2000», организованной в Стокгольмском университете Дженсом Беккертом [Jens Beckert] и Ричардом Сведбергом [Richard Swedberg] 2–3 июня 2000 г. Я хотел бы выразить благодарность двум анонимным критикам, а также всем участникам этой конференции за их комментарии и замечания. Особая благодарность – организаторам конференции, которые сделали возможной открытую и плодотворную дискуссию.

[3] Я остановлюсь только на способах координации, которые основаны на наиболее легитимных конвенциях и лишь вскользь затрону другие исследования, посвященные более ограниченным «прагматичным режимам вовлеченности» [pragmatic regimes of engagement] [Thévenot 1990, 2001a, 2001b]. Понятие «конвенции» является центральным в недавно возникшем течении, которое в рамках социальных наук во Франции распространяется и на экономическую социологию, и на институциональную экономическую теорию. Вместе они образуют «экономику конвенций» [économie des conventions]. Это течение представлено в ряде книг, которые свидетельствуют об увеличении точек соприкосновения экономической теории и социологии [Salais, Thévenot 1986; Thévenot 1986; Revue économique 1989; Boltanski, Thévenot 1989, 1991; Orléan 1994; Eymard-Duvernay, Marchal 1997; Storper, Salais 1997; дискуссию с экономических позиций см.: Wilkinson 1997].

[4] Описание последних разработок в рамках «прагматического поворота» в современной теории см: [Knorr-Cetina, Schatzki, Savigny 2001].

[5] Новую работу об анализе комплексности в науке, технологии и медицине см: [Law, Mol 2001].

[6] Л. Болтански и П. Бурдье [Boltanski 1970; Bourdieu, Boltanski 1974] связывают борьбу в области классификации с классовой борьбой, их работы также послужили серьезным основанием для возрождения когнитивной социологии Дюркгейма – Мосса. Более поздняя работа Болтански «Специалисты» [«Les Cadres»] развивает это направление и содержит тщательный анализ процесса социальной категоризации [Boltanski 1987]. О символических ограничениях см.: [Lamont, Fournier 1992].

[7] См., в частности: [Swidler 1986; DiMaggio, Powell 1990; DiMaggio 1997].

[8] Попытка анализа творческой стороны действия, предпринятая Х. Йоасом [Joas 1999], однозначно нацелена на анализ общей модели действия, а не дифференциацию таких моделей. В этом она явно противостоит идеям Ю. Хабермаса.

[9] О недостатках этого свойственного этнометодологии и символическому интеракционизму способа видения объектов, когда основное внимание уделяется смыслам, см.: [Conein 1997].

[10] «Оценка» или «ценность» [worth] – означает в данном случае то, что значимо в любой форме, материальной или нравственной. – Прим. перев.

[11] Краткий англоязычный вариант этих рассуждений см.: [Boltanski, Thévenot 1999, 2000]

[12] Более подробно о понятии распознавания качества, а также примеры из эмпирических наблюдений в области развития экономического планирования см.: [Thévenot 2001b].

[13] Такой подход представлен в работе М. Уолцера «Сферы справедливости» [Walzer 1983].

[14] См. также: Социальное значение денег. М.: ГУ–ВШЭ, 2004 (в печати).

[15] См. также: фон. Бюрократия. Запланированный хаос. Антикапиталистическая ментальность. М.: Дело, 1993.

[16] Примечательно, что в ходе этих критических разоблачений и Ф. Хайек [Hayek 1952], и Л. фон Мизес [von Mises 1944] ссылаются на политическую философию А. Сен-Симона, в которой предлагается наиболее систематический анализ именно индустриального порядка [Boltanski, Thévenot 1991].

[17] См. также: Кейнс Дж. Общая теория занятости, процента и денег. М.: Гелиос, 1999.

[18] Некоторые авторы признают множество элементов, относящихся к домашнем миру, не желая, однако, задумываться о специфике принципа координации, лежащего в основе доверия. Они отмечают, что эти ресурсы «не производят доверие, а скорее являются его функциональным субститутом» [Granovetter 1985: 489]. Дж. Акерлоф, вдохновленный М. Вебером [1978], пишет, что квакеры, несмотря на все их доверительные отношения и сомнительную экономическую рациональность, как правило, считаются одним из самых богатых меньшинств в США: «людям выгодно приобретать черты, благодаря которым они кажутся честными. А самый дешевый путь приобрести такие черты, согласно нашей модели, – это просто быть честным» [Akerlof 1983: 55–56].

[19] По этому вопросу см. также: [Appadurai 1986].

[20] См. также: Акерлоф Дж. Рынок «лимонов»: неопределенность качества и рыночный механизм // THESIS. 1994. № 5. С 91–104 (http://www. *****/science/igiti/thesis. shtml).

[21] См. также: Рекомбинированная собственность и рождение восточноевропейского капитализма // Вопросы экономики. 1996. № 6. С. 4–24.