Красный бор
Сколько помню себя, нахожусь в таинственной, мистической связи с далеким, нездешним, тамошним. С восьмилетнего возраста нравилось мне ходить к железной дороге, что стучит вагонами недалеко от нашего дома, окруженная деревьями, запахом вагонного дыма, чечёткой колес. Ожидая поезда на солнечной стороне насыпи можно было загорать, играть с ужами, бабочками, жуками. Я клал на рельсы монетку, заворожено смотрел на проносящиеся мимо составы, читал на мелькающих вагонных табличках названия неведомых мне городов: Адлер, Феодосия, Анапа, Владикавказ, Севастополь. Эти слова были для меня прекрасней музыки, я мечтал войти в пахнущий угольным таганком вагон, растянуться на сыроватой простыне, долго смотреть на бегущие мимо дома, деревья, километровые столбы и города, города. Ведь они как люди: у настоящих - своя душа, свое место в мире, и только несчастные, недозревшие, не воплотившиеся похожи друг на друга одинаковыми домами, мыслями, выражениями лица...
К счастью, в деревню к бабушке под Кенигсбергом ездили мы как раз на поезде, и потому ожидание летних каникул начиналось для меня уже осенью. Мне быстро надоедали школа, взрослая заумная околесица, геометрия и математика, ложь политинформаций, затхлый городской воздух, детская несвобода, зимние холода. Вспоминались балтийский ветер, песчаные тропинки в лугах, вереницы опоясанных мелом лип вдоль узких немецких дорог, аисты на черепичных крышах, брусчатка прусских маленьких городков.
Я приезжал в деревню к середине июня, бабушка с дедушкой почему-то стеснялись требовать от меня помощи по хозяйству, я был спасительно предоставлен сам себе. Дома у родителей мне даже на ближнее озеро не разрешалось ходить одному, а тут, в деревне, я мог один ездить в город на автобусе, мог отправиться с друзьями в лес, к реке или залитому водой песчаному карьеру. С этим карьером связаны мои первые проблески сознания – мне исполнилось три года, когда отец стал брать меня в поездки к воде. Я сидел на раме отцовского велосипеда, смотрел на восьмерку переднего колеса, мне казалось, оно само выбирает дорогу меж камней по песку и асфальту, сидеть на раме было больно, я с нетерпением ждал остановки. Карьер мне виделся тогда невероятно большим, почти бескрайним, хотя позднее, когда я увидел его взрослым, он оказался небольшим озерцом с пологими берегами. Но в детстве это был огромный волнующий мир, здесь у берега стаями ходили уклейки, мы с сестрой возводили песчаные лабиринты на мелководье: рыбёшки заплывали в ловушку, оставалось вовремя броситься к воротцам, чтобы закрыть их пригоршнями песка. Из ловушек мы вычерпывали воду своими панамками, выпуская рыб в «аквариум» - песчаную ямку с водой. Однажды наших мальков живыми съел папин брат, дядя Иван, толстяк и балагур, он запивал их компотом, под наш визг и хохот зрителей. Своих детей дядя не имел, ему нравилось катать нас по ровным асфальтовым дорогам на своем грузовике. Он специально разгонялся перед трамплином узеньких мостиков, машина прыгала, повисала в воздухе, все орали от щекотного чувства невесомости. Сидя в кузове, я иногда кидал огрызком яблока в обгоняющие нас машины, водители грозили нам кулаком, но дядя только смеялся или делал вид, что не замечает беспорядка. Дядя Иван умер, когда мне было пять лет - он провалился под лед в машине на зимней рыбалке в Куршском заливе. Я хорошо помню те похороны и горе близких, их плачущие разговоры, деревенское кладбище, на котором мы после часто бывали. За решетчатой оградой стояли два обелиска с красными звездами, чернели овальные фотографии папиных братьев. Пока взрослые выкладывали на столик поминальную снедь, я отходил в сторону, искал среди зарослей крапивы и лопуха гранитные плиты немецких надгробий. Под плесенью, мхом и пылью на них еще проступали чужие письмена, которые вызывали во мне смесь удивления, любопытства, страха и жалости. Большинство немецких надгробий были сняты с могил, брошены в кучу, меня пробирала смутная тревога. Сейчас я понимаю – там, в Восточной Пруссии, война заставила нас преступить важные духовные законы, мы затоптали немецкие могилы, выгнали с родной земли потомков коренных жителей. Быть может, сама земля, невидимые духи пруссов мстили самонадеянным поселенцам – почти никто из живущих в деревне, мне кажется, не был счастлив. Оба отцовских брата погибли, а мой отец спасся тем, что уехал в Россию. Земля имеет память, она скучала, наверное, по рукам пруссов, которые столетиями ласкали и гладили ее. Но теперь у этой землю есть и русская история, а потому нам в будущем нужно сохранить всё: могилу Иммануила Канта, немецкие кладбища, прусскую брусчатку, новые русские деревни – ничего нельзя забывать.
В мое распоряжение дед отдавал старый, но еще легкий на ходу велосипед с облезлой рамой, скрипучим сиденьем и ржавой цепью. Целыми днями я не слезал с него, разъезжая по окрестным дорогам. Иногда я зарывался в пахучее сено на втором этаже огромного сарая - внизу квохтали куры, через щели в досках било яркое солнце. Придвинувшись к щели я читал книгу про космические путешествия, инопланетян, подводный мир океана. Устав от книг, я выходил на солнце понаблюдать за жизнью муравьев и обитателей маленького болотца, что начиналось за огородом - ложился на колючие торфяные кочки, всматривался в прозрачную, коричневатую воду. Там на поверхности, словно капельки ртути, крутились блестящие жучки-вертячки. На длинных, не тонущих ногах скользили водомерки. В глубине кувыркались личинки комаров, головастики, прочая водяная мелочь. Изредка показывался тритон или поднимался за воздухом толстый жук, который грёб, как веслами, большими мохнатыми лапами. К августу над водой появлялись стрекозы, они садились на торчащие из воды травинки, грелись на солнце, поблескивая крыльями. Муравьи жили в фундаменте главного дома. Я выбирал гладкое место на бетонированной площадке у входа, угощал их мухами, сахаром и гусеницами. Добычу муравьи уносили в подземелье. Стоило одному спуститься вниз с сахаром, как из подземелья появлялась цепочка муравьев, безошибочно бегущих к еде. Значит, они умели объясняться на своем муравьином языке, восхищался я. Почему мы считаем себя главными на планете, думал я, если рядом с нами живые существа, которые заботятся о своих детях, умеют разговаривать между собой, и так же боятся смерти. Мухи, сопротивляясь муравьям, бешено жужжали, крутились волчком, расшвыривая маленьких убийц. Те повисали на мушиных лапах и крыльях, вцепившись в них мощными челюстями, словно бульдоги. Когда силы мухи слабели, её утаскивали, ещё живую, в муравьиные подземелья. Иногда я устраивал муравьиные бои - подсаживал с дерева на соломинку десяток черных муравьев, стряхивал их к рыжим, земляным. Крупные черные воины поначалу теснили единичных рыжих, но вскоре из-под земли выбегала подмога, на одного черного муравья набрасывалось несколько земляных. В самый ответственный момент сражения появлялась бабушка, звала меня обедать, или прибегали мои друзья, соседские мальчишки. Мы отправлялись в сад - есть смородину и обсуждать планы на завтра.
У мальчишек всегда много дел: ловля раков, пиротехнические опыты с порохом, карбидом и бутылками, дрессировка собак, поимка летучих мышей, катанье на мотоцикле, охота на голубей. На остов старой раскладушки мы натягивали кусок рыболовной сети, укрепляли снасть на багажнике велосипеда, устремлялись к Дейме - холодной, мутноватой реке, в которой водились раки. Заходили как можно глубже и, ежась от холода, вели «раколов» над илистым дном. Раки пытались уйти от нас вплавь, запутывались в сети. Мы поднимали раскладушку, выпутывали клешнястую добычу из кома водорослей. Валентин, старший в нашей компании, ловил раков руками, ощупывая подводные береговые норы. Он вскрикивал, когда особенно крупный рак вцеплялся ему в палец. Клацая зубами от холода, мы разводили костер, чтобы согреться и запечь в золе часть улова. Раки падали на угли, на глазах краснели. Большую часть добычи мы забирали домой, по-братски делили. Как-то я оставил живых раков на ночь в большой кастрюле с водой - они сумели открыть крышку и разбежались. Привлеченная к розыску собака лаяла в самые темные углы кухни, трясла головой, когда, весь в паутине, беглец повисал у неё на губах. Вечером я сидел на ещё горячей от солнца рубероидной крыше сарая, у входа на сеновал. Грыз раковые хвосты, смотрел, как поднимает пыль идущее на вечернюю дойку стадо. Впереди рысью мчались бойкие телки, затем неторопливо шагали солидные дойные коровы, каждая из них несла тяжёлое ведёрное вымя. Позади семенили пугливые овцы, шарахаясь из стороны в сторону. Черная бабушкина корова подходила к воротам, продевала рог в кольцо щеколды, открывала калитку и направлялась к дому, призывно мыча. Если бабушка не показывалась, Чернушка, постояв у двери, принималась закусывать приготовленными для нее листьями свеклы, молодой картошкой, яблочной падалицей. Появлялась бабушка с подойником, переваливаясь на коротеньких ножках шла к сараю. За ней трусила корова, тычась мордой в хозяйскую руку, ища посоленный хлеб. В сарае бабушка садилась возле Чернушки на маленькую табуретку, обтирала вымя коровы, затем в пустое ведро гулко ударяли первые струи теплого, почти горячего, молока. У дверей сарая появлялась старая кошка с выводком котят. Она возбужденно прохаживалась, требовательно бодая край двери. Все животные у бабушка подбирались черного цвета - кошка, овцы, корова. Черный цвет казался бабушке красивым. Корова стояла смирно, шумно вздыхая от удовольствия, взмахивала хвостом, отгоняя мух. Кончик хвоста может больно пройтись по лицу, потому бабушка привязывала хвост к ноге коровы. Чернушка дергала ногой, бабушка, опасаясь за подойник, строго вскрикивала привычное: «Ну-ка!»
Днем, пока взрослые работали, мы иногда потихоньку брали отцовские ружья, отправлялись к заброшенному складу, где на чердаке обитали голуби. Черепичная крыша сарая всегда покрыта слоем белесого помета. Птицы были осторожны, даже по заросшим травой канавам трудно подобраться к ним ближе, чем на сто метров. Лежа в канаве, мы осторожно прицеливались в сидящих голубей, стреляли одновременно. Хлопая крыльями, стая уносилась прочь, но две-три птицы, кувыркаясь, скользили по крыше вниз. Ощипав голубей, чувствуя себя настоящими охотниками, варили мы их в большом ведре, но есть боялись, отдавали собакам.
В ручье, за голубиным складом, попадалась мелкая рыба. Неглубокую воду мы перегораживали старой сетью, шли берегом вверх по течению, с шумом прыгали в ручей, шлепали ногами по воде, гнали добычу к сети. Большей частью рыба оказывалась настолько мелкой, что без труда проходила сквозь ячеи западни. Мы утешались встречей с беглой нутрией - она еще в прошлом году сбежала из домашнего озерца, которое выкопал отец Валентина, и обитала теперь в ручье. К всеобщему восторгу испуганная нутрия с шумом выскакивала из береговой травы, плюхалась в воду, исчезала в глубокой норе. Деревенские собаки отказывались лезть за ней и мальчишки спорили о преимуществах норных пород, сокрушаясь, что нет у нас фокса или таксы.
Когда в деревню приезжали родители, мы всей семьей собирали чернику. Вставали рано, готовили бутерброды, наливали в бутыль молока, надевали свитера потолще, чтоб не заели комары. Шли мимо гороховых плантаций, вдоль ржаного поля, густо расцвеченного васильками, через ручей, мимо заброшенного хутора. Утренняя росистость сменялась полуденным жаром. В лесу всем детям выдавали по стеклянной банке, которая имела свойство мучительно долго наполняться. Терпения хватало на час. Наевшись до отвала черникой, набрав половину банки, мы сидели, разглядывая друг у друга фиолетовые языки, отгоняя фиолетовыми руками надоедливых комаров. Настроение портилось, но взрослые входили в охотничий раж, приходилось ждать их, часами лежа на опавшей хвое, пряча от комаров руки в карманы, обдувая лицо, разглядывая облака, летящую паутину, лесных птиц. Становилось веселее, когда мы возвращались домой - приятно нести корзину, полную темных, матовых, будто вспотевших ягод, зная, что в ней и твоя банка. Комары отставали, их сменяли оводы и слепни, приходилось зверски хлопать себя по рукам, ногам, шее, лбу. Назавтра из ягод варили пахучее, густое варенье. Зимой, за тысячу километров от деревни, намазывая варенье на булку поверх густой, деревенской сметаны, присланной бабушкой, вспоминали Красный Бор, лето, деда...
Отец всегда был занят в деревне. Рано утром, по росе, он отправлялся с дедом на дальние покосы. Женщины и детвора присоединялись к ним, когда приходила пора ворошить сено. Рядом с нашими копнами ходили аисты, они выслеживали мышей и лягушек. Я пробовал подползти к степенным осанистым птицам, прячась в некошеной траве. Аисты подпускали почти вплотную, затем взлетали, смешно подергивая красными чешуйчатыми лапами. В деревне гнездилось всего три пары аистов, но почти на каждой крыше был укреплен велосипедный обод, корзина, или кусок бороны, как основа для новых гнезд. Считалось, что аисты приносят счастье.
Когда сено высыхало, дедушка заказывал трактор с огромными санями-волокушами. Грузить сено помогали соседские мужики, дома их ждал накрытый стол с дымящимся мясом и бутылями самогона. На санях вырастала огромная, с двухэтажный дом, травяная гора. Мы с мальчишками прыгал наверху, утаптывая сено, помогали увязывать его веревками. Возвращались домой не слезая с копны. Волокуши втаскивали в сарай, с верхнего сеновала оставалось еще достаточно пространства для прыжка. Мы с мальчишками разбегались, делали в полете опасный кувырок или просто летели, раскинув руки, крича: «Я - Юрий Гагарин!» Вскоре сеновал доверху набивали травой, оставалось только делать в ней норы, чтобы прятаться в душистом, колючем сене, вдыхая его пряный аромат.
Прошло время. Давно уж нет дома в деревне, умерли дед и бабушка, состарился отец. Отдыхать я езжу за границу, или к Черному морю, но до сих пор любая деревня мне кажется местом, где живет счастье для другого мальчишки. Вне леса, поля, деревни не понять нам чего-то главного в себе и природе. Вспоминается мне странный обычай, придуманный в детстве. В день отъезда гостей дед рубил курицу, чтобы сварить её в дорогу. Курица лежала у сарая, пока бабушка ощипывала ее. Я садился рядом, собирал в пакетик маленькие перья с шеи курицы. Красно-коричневые, с зеленоватым отливом, в черных прожилках, они блестели, точно лакированные. Когда мы садились в автобус и за окном исчезали красные черепичные крыши, черно-рыжее стадо на блестящем от росы поле, я бросал перо в оконце. Отпускал перья на людных вокзалах Вильнюса и Каунаса, ночью в Можайске и Вязьме, на другой день в Москве и Туле. Ветер уносил перья на мостовые чужих городов, на придорожную траву, ввысь, опуская затем у избы крестьянина, в лодку рыбака, на грядку дачника, объединяя мир в хрупкое целое. Теперь эти перья кажутся мне кусочками детства, забытыми в оставленных городах. Может потому меня всегда тянет в дорогу. Перья зовут.
1995, 2009
