Черный изумруд
Рефтинского кордона.
Артемьев Ильдар.
г. Екатеринбург 5 апреля 2007г.
Про Адуйские копи любители камней и профессионалы-геологи, все знают. Описаны, обследованы, исхожены и отвалы перерыты не по разу, мной тоже. Как-то однажды доехал я до Крутихи, от этого села на Адуйские копи дорога начинается, и хотел уже на них отправиться да только заинтересовала меня тропа, что в противоположную сторону идет. Спросил у местных - говорят на Рефтинский кордон по ней ходят. Там из болот речка Рефт начинается, а оттуда и до Малышево до изумрудного месторождения недалеко будет. И то, думаю, все Адуй да Адуй, я как-то слышал, что в районе Рефта копи есть, мне об этом люди, которые на торфяниках работали, рассказывали, а торфяников в этом районе много. Узкокалейки далеко до болот доходят из Лосинки.
Поправил лямку на рюкзаке и изменил маршрут, со мной это часто бывает, когда что-то новенькое можно увидеть. Тропа пошла все больше вдоль болот, они с правой стороны, а вот слева, где взгорки – леса кондовые, старые, но, конечно, проплешины есть от вырубов и пожаров: заросли они молодой порослью. Идти по новой дороге всегда интересно: где-то ямку увижу или бугор на отвал похож, сворачиваю, проверяю. Пегматит попадается, значит, вполне копи на самоцвет могут быть. Потом-то исходил я эти места: и из Костоусова на Рефт пробирался, и копи находил, а одна особенно памятна. В ней в кварцевой жиле прямо в самом белом кварце гранат попадался, как капли крови, да и размер не маленький, а еще прямо в слюде они сидят, прозрачные.
Заблудиться не боялся. На Адуй идешь на запад, а мне прямо на восток надо, иду посвистываю. Темнеть начало, вдруг сзади слышу: идет кто-то; оглянулся – никого, дальше пошел, опять «тук, тук», шаги чьи-то. Одному в лесу всегда не очень-то уютно, начинаешь о разном думать, мало ли что случиться может. Остановился, шаги тоже прекратились, совсем жутко стало, пацан же еще, кто-то не хочет, чтобы я с ним встретился. Ну ладно думаю, пройду еще немного, а потом резко в сторону и притаюсь. Так и поступил, за кустом спрятался, жду. Ну, бывают же чудеса, через куст голова лося просунулась, огромная, и рога, как два куста на голове, посчитать успел: двенадцать отростков на одной лопате. Бородка, как у знакомого казаха, а глаза черные, огромные. Толи он от старости нюх потерял, а, может, от меня уже человеком не пахнет, лесом пропитался, запахами трав. Он, видимо, тоже испугался, как в сторону рванет, аж треск стоит от сломанных березок да кустов. Потом тишина, и я с открытым ртом, рад, что не задавил. Говорят, иногда на людей нападает, если неожиданно встретится. Но я все одно доволен, раньше-то только издали видел, а тут надо же – лоб в лоб. Двинулся дальше и не заметил, как лес расступился, и на поляне на пригорке кордон появился. Дом, пристройки, с одной стороны небольшой прудик, с другой – поляна цветущая, на ней ульев штук десять. Место уютное, вот так бы и пожил среди природы, птицы поют, лес шумит, благодать.
На крыльцо поднялся, стучу. Голос слышу: «Чего стучать-то, заходь и докладай, чаво-ничаво в моих местах потерял. Вроде, за ягодами да грибами еще не сезон, а просто так у меня туто-ка не бродят».
Вы старые пеньки от лиственницы видели? они долго не гниют, только мхом обрастают. Вот и дед такой оказался. Волосы, как у попа, бородища по пояс, ну прямо, дед-лесовик, правда, дедом назвать язык не поворачивается. «Скидывай мешок с плеч-то, разоболакивайся и к столу. Как раз вечерять собрался, как чувствовал, побольше сготовил, что кто-то гостевать придет». Пока собирал на стол, рассказал ему про Адуй, про камни и копи. Он встал, шторку от окна раздвинул, а на полочках между окнами аметисты, цитрины, турмалинов несколько, а главное бериллы, один особенно впечатлил: размером с большой палец, в рубашке мутной светло-зеленой, а в центре зелень чистая-чистая, прозрачная и не такая, что до черноты, а радостная, как трава весной. Я рот открыл, не ожидал увидеть да еще и встретить человека, который камни, видимо, знает и любит, такое в лесу, сами понимаете, не каждый день случается. «Ну-ка, скажи чаво-ничаво, как они называются». Я назвал все, он изрек: «Молоток, знаток». «И откуда все это» - обалдело спросил я. «Дак, аметисты за огородом, там у меня жила была, цитрины-то метров триста отседово, при ручье яма есть, а зелень-то со 105-го квартала, там еще в старину с поселка «Изумруд» мужики добывали». Слово за слово, а шторку не закрывал, сам любуется. Свечи зажег, керосин говорит, шибко пахнет, а со свечами, как в церкви, да и уютнее, при них и камни красивее смотрятся. Свеча заколеблется, пламя задрожит, и аметисты на полке разным цветом мерцают: то фиолетово, то с красна.
Еще не очень темно, и вижу, из леса кот идет, я таких котов в жизни не видел: с рысь размером будет и во рту что-то крупное держит, на зайчонка похоже. Дед смеется, вот, говорит, бестия, чаво-ничаво, а дома не живет, в подполье обитает аки зверь дикий, сам себе пропитание добывает, бывает по три, четыре дня нет, и зимой, варнак, бродит. Надо же, кот зайцев ловит, мыши ему не нравятся, и глаза у кота были зеленые, как два изумруда, как два кабашона. Посуда убрана, чай подал, с медом. Мед золотистый, тягучий, а запах, словно в избе луч расцвел. Дед доволен, а я такой мед потом только на реке Белой в Башкирии ел, а больше не довелось. А о камнях мы разговор-то и не прекращали.
Я, говорит, в войну-то со своего огорода не только картошку убирал, а аметисты. В город на ювелирный завод свезу, тогда принимали, и чаво-ничаво копейка в доме. После войны-то, старый дурак, решил заявку в геолкомитет сделать. Прислали геологов, прости Господи, пропойцев, они с торфяника бульдозер пригнали, все попортили, мне потом огород в другом месте организовывать пришлось. Заявили, дед, не перспективная твоя жила для государства. Тоже мне, не перспективная, от таких, как они, какая перспектива государству. Тьфу, да и только.
Он посмотрел на меня с хитринкой и спросил: «Ну-ка, на сколь лет я выгляжу». «Ну, пятьдесят» - ответил, мне в то время шестьдесят казалось очень старым, а пятьдесят – куда ни шло, вроде, и не обидеть бы. «Да мне, чаво-ничаво, восемьдесят через месяц стукнет. Ты знаешь, а меня не увольняют, лесничь пока справляешься, а я еще того – могу. А знаешь, почему живу столько? Я на «Изумруде» родился, тогда французы зелень-то добывали, концессия какая-то была. Вот они по праздникам столы выставят, на них корчагу, на дно монет насыплют, воды до краев нальют, Пейте, говорят, кто все выпьет, тому и монеты. Дак, я до того навострился, выпью, потом за дом, два пальца в рот, вода на улицу, снова могу корчагу выпить. Видимо, желудок-то часто чистил от всякой заразы. Хорошие времена, а этой зелени-то» - он показал на берилл: «я столько перевидел, да и другие камни попадались, нравятся они мне, дак, мне природное-то все нравится, каменья-то, как на моей пасеке, цветы. А мы на красивые-то камни, как пчелы, летим. Вот и ты на мой луч залетел». Долго он еще вспоминал свое детство, а я уже во сне видел кота, который царапал землю, а из под лап выпадывали аметисты.
Утром дед проводил меня на цитрины. У ручья два бугра, за ними ручей. Значит, в глубину рыть – вода пойдет. Я с надеждой углубился, может, до воды найду цитрины. Кварцевая жила была интересная: она состояла как бы из обкатанных блоков, залегала в красной глине, у стыков блоков вся стена была покрыта мелкими кристаллами, как желтый халцедон, а в самой глине между блоками лежат цитрины небольшие, но очень чистые, а по цвету гуще лимона. Но самое удивительное: на более крупных кристаллах была кварцевая рубашка, а вокруг всего кристалла, как поясок, мелкие-мелкие кристаллики приросли, а под рубашкой камень чистый, цвета густого. В избе показал добычу деду, он похвалил меня, достал с полки свои и сравнил, у меня были не хуже. Достал и тот берилл, что мне так понравился, сам долго вертел в руках, любовался, дал и мне подержать. В руках он был еще лучше, под рубашкой так и светился зеленым цветом; посмотрел в торец и совсем обомлел – ни одной трещинки. Да уж, чего-чего, а таких камней много не бывает. Камень вернулся на полку, и я с завистью проводил его взглядом.
На следующий день рылся на его жиле, которую испохабили геологи, но хорошего аметиста не нашел, но за окном на полке стояли на ножках хрустальных темно-фиолетовые почти все одного размера чуть с дымкой, что характерно и для адуйских аметистов. Дед не удивился, что мне ничего путного не попалось, и с обидой еще долго нехорошими словами вспоминал геологов. Он, когда нервничал, пятерней расчесывал бороду и сожалел, что не может проводить на 105-й квартал. Вспомнил опять про французов, хваля их за хорошую работу, и не очень отзывался о том времени после революции, когда добывали камни для «Москвы», как он выразился. «А ты знаешь, простым людям-то от этой зелени одна беда, не дай Бог, хороший камень найти, потом поживиться на нем хочется, только мало кому удавалось, а так больше – тюрьма, да еще и хуже тюрьмы. Оно и сыздревля, - как он выразился, - одна беда от алмазов да изумрудов, убийства да несчастья преследуют. Для души, не для наживы, тогда, чаво-чаво, польза, радость от них, ну это ежели для души» - снова посмотрел на меня как-то загадочно.
И что же меня толкнуло, я до сих пор переживаю этот момент моего нехорошего – это мало сказать – поступка, и в глубине души где-то на самом дне шевелится что-то волосатое и мерзкое до тошноты. Дед сказал, что на следующий день до вечера позднего его не будет: «А ты хозяевай без меня, где что поесть знаешь», - и утром ушел. Собрал я рюкзак, открыл окно, и в руках у меня оказался этот кристалл в рубашке, откуда-то изнутри лился зеленый чистый свет. Зажав его в руке, я бросился из дома, кот вылез из подпола и почему-то пошел за мной. Брысь-брысь, кинул камнем, но он, отстав, все же преследовал меня, словно хотел остановить. А я пошел другой дорогой, не на Крутиху, а на Костоусово. Дед говорил мне, что есть узкокалейка, по которой возили дрова, - по ней не заблудишься. Я выбрал это маршрут с мыслью, что если дед обнаружит пропажу, то будет догонять меня по дороге на Крутиху. Какие мысли были в голове – трудно сказать. Меня принял, как родного, поил, кормил, а я украл. Я доставал камень из кармана, любовался им, любил его и ненавидел себя. Я бежал от дома без дороги, пер, как тот лось, которого я напугал. Узкокалейка мне не попала. Забрался в какое-то болото, вылез из него весь мокрый и потный, стал обходить, заблудился совсем. С ненавистью смотрел я на свою красоту, что жгла мне руку. Хотел выбросить его, но что-то остановило меня. Я знал, что навряд ли когда найду такое чудо. Измученный не только физически, я еле передвигал ноги, как-то неожиданно закончились заросли ивы, черемухи, появилась тропинка, и я оказался опять у дома лесника. Около дверей сидел кот, словно ждал меня. Я бросился в дом, и, слава Богу, деда не было. Поставил камень на место и чуть не заплакал не то от счастья, что вернул его на место, не то от того, что такого камня у меня никогда не будет. Стемнело, пришел дед, посмотрел на меня с каким-то особенным вниманием: на мои грязные штаны и штурмовку. Удивился, что я не показываю ему камни – я же собирался рыть цитрины. Вечер прошел с натягом, из меня трудно было выдавить слово. Сославшись на усталость, я лег спать. Во сне я куда-то бежал от кота, у которого во рту торчал вместо зайца мой злосчастный кристалл.
Утром, когда поели, дед дал мне литровую банку меда, наговорил хороших слов и с какой-то незнакомой счастливой физиономией достал с полки кристалл и сказал: «Однако, чаво-ничаво, он, вижу, шибко тебе понравился, я им налюбовался, теперь ты любуйся» - и протянул его мне. Я вспотел так, что по спине побежали струйки, отдернув руки, спрятав их за спиной, пятился я к двери. Он удивленно смотрел на меня и засунул мне его в карман: « А ты еще приходи, на 105-й квартал тебя провожу». Ошарашенным я шел на Крутиху, доставал кристалл и не мог понять: радостно мне от него или горько; но еще больше было стыдно. И это чувство я испытал впервые, камень жег руку и не только.
Во времена «чурбановщины», зятя Брежнева, многих коллекционеров сильно потрясли. Искали изумруды, золотые монеты у нумизматов. Одних посадили, у других конфисковали. Тогда многое нельзя было. Нельзя думать, нельзя гранить, нельзя собирать. Конфисковали и у меня этот кристалл. Как сказал Савелий, а звали его так, изумруды да алмазы маленькому человеку ни к чему. Большому тоже. Чурбанова посадили, а – любители и ценители прекрасного камня – все бродим и находим эту красоту для души, оно точно для души, не все можно измерить пользой. У камней, как у людей, своя судьба, но они живут дольше. А это камень помню, и где теперь этот изумруд, другие так не волновали, как этот, а этот особенно помню и еще кота – до сих пор за мной следит своим зелеными глазами.
