Сценарий Пушкинского праздника
Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаются перед одним настоящим.
Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал.
Поговорим о странностях любви,
Другого я не мыслю разговора…
Кто смеет рассуждать или предсказывать, когда высокие чувства овладевают человеком?
Нищие, безоружные люди сбрасывают королей с престола из любви к ближнему. Из любви к родине солдаты попирают смерть ногами, и та бежит без оглядки. Мудрецы поднимаются на небо и ныряют в самый ад – из любви к истине. Землю перестраивают из любви к прекрасному.
Как понять нам, сегодняшним, слишком рациональным и корыстным, чувства лучших людей века XIX, чьи блестящие карьеры разбились о желание облагодетельствовать ближнего, чьи огромные состояния были потеряны ввиду стремления уничтожить саму бедность!
Поговорим о странностях любви… Жертвенной, всепоглощающей любви к родине и ближнему…
Проказники внуки!
С прогулки опять воротились?
«Нам, бабушка, скучно! В ненастные дни,
Когда мы в портретной садились
И ты начинала рассказывать нам,
Так весело было!.. Родная,
Еще что-нибудь расскажи!»… По углам
Уселись. Но их прогнала я:
«Успеете слушать; рассказов моих
Достанет на целые Томы,
Но вы еще глупы: узнаете их,
Как будете с жизнью знакомы!
Я все рассказала, доступное вам
По вашим ребяческим летам:
Идите гулять по полям, по лугам!
Идите же… пользуйтесь летом!»
И вот, не желая остаться в долгу
У внуков, пишу я записки;
Для них я портреты людей берегу,
Которые были мне близки,
Я им завещаю альбом – и цветы
С могилы сестры – Муравьевой,
Коллекцию бабочек, флору Читы
И виды страны той суровой;
Я им завещаю железный браслет…
Пускай берегут его свято:
В подарок жене его выковал дед
Из собственной цепи когда-то…
Бал. Танцуют полонез. Входит посланник.
- Пакет для императора!
Александр 1. Французы перешли Неман. Французский император нападением на наши войска при Ковно открыл первый войну. Не остается нам ничего иного, как поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На начинающего Бог!
И быстрым понеслись потоком
Враги на русские поля.
Пред ними степь лежит во сне глубоком,
Дымится кровию земля;
И села мирные, и грады в мгле пылают,
И небо заревом оделося вокруг,
Леса дремучие бегущих укрывают, и праздный в поле ржавит плуг.
Мы провожали все гвардейские полки, потому что они проходили мимо самого Лицея; мы всегда были тут, при их появлении, выходили даже во время классов, напутствовали воинов сердечною молитвой, обнимались с родными и знакомыми – усатые гренадеры из рядов благославляли нас крестом. Не одна слеза тут пролита.
Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас…
Гроза двенадцатого года настала –
Кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский Бог?
«Дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие.
Зато какое «Ура!» при известии об отступлении Бонапарта из Москвы, какой подарок к первой годовщине Лицея, 19 октября 1812 года. Под Новый год – салют в честь изгнания неприятеля из страны. Потом салют в честь занятия Варшавы. Затем еще и еще военные салюты, вплоть до последнего – за Париж.
Война со славою была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество!
Генералам 12-го года (песня)
Вы, чьи широкие шинели
Напоминали паруса,
Чьи шпоры весело звенели
И голоса, и голоса.
И чьи глаза как бриллианты
На сердце вырезали след
Очаровательные франты
Минувших лет
Одним ожесточеньем воли
Вы брали сердце и скалу
Цари на каждом бранном поле
И на балу
Вам все вершины были малы
И мягок самый черствый хлеб
О молодые генералы
Своих судеб!
О, как мне кажется, могли вы
Рукою, полною перстней
И кудри дев ласкать - и гривы
Своих коней
В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век
И ваши кудри, ваши бачки
Засыпал снег…
Россия присмирела снова,
И пуще царь пошел кутить,
Но искра пламени иного
Уже издавна, может быть,…
Перекличка декабристов:
Мы были сыны 1812 года. Порывом нашего сердца было жертвовать всем, даже жизнью, во имя любви к Отечеству.
Наполеон вторгся в Россию, … и тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости: сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в России.
Войска от генералов до солдат, пришедши назад только и толковали, как хорошо в чужих землях. Сравнение со своим естественно произвело вопрос, почему же не так у нас? Люди, видевшие худое и желавшие лучшего, от множества шпионов предупрежденные, стали разговаривать скрытно, и вот начало тайных обществ.
Многие губернии в России обнищали. Устройство непрочных дорог занимало руки трети России, а хлеб гнил на корню. Злоупотребления исправников стали заметнее обедневшим крестьянам, а угнетение дворян чувствительнее.
Одним словом, в казне, в судах, у губернаторов, везде, где замешался интерес, кто мог, тот грабил, кто не смел, тот крал. Везде честные люди страдали, а ябедники и плуты радовались.
Тактика революций заключается в одном слове: дерзай, и, ежели это будет несчастливо, мы своей неудачей научим других.
Страшный день 14 декабря 1825 г… День, когда Россия видела попытку лучших людей изменить существующее положение, день, о который разбилось мое личное счастье.
К обширной площади бегут
Несметные толпы:
Чиновний люд, торговый люд,
Разносчики, попы;
Пестреют шляпки, бархат, шелк,
Тулупы, армяки…
Стоял уж там какой-то полк,
Пришли еще полки,
Побольше тысячи солдат
Сошлось. Они «ура» кричат,
Они чего-то ждут…
Народ галдел, народ зевал,
Едва ли сотый понимал,
Что делается тут…
Приспели новые полки:
«Сдавайтесь!» - тем кричат.
Ответ им - пули и штыки,
Сдаваться не хотят.
Какой-то бравый генерал,
Влетев в каре, грозиться стал –
С коня снесли его.
Другой приблизился к рядам:
«Прощенье царь дарует вам!»
Убили и того.
Явился сам митрополит
С хоругвями, с крестом:
«Покайтесь, братия! – гласит, -
Падите пред царем!»
Солдаты слушали, крестясь,
Но дружный был ответ:
«Уйди, старик, молись за нас!
Тебе здесь дела нет!...
Тогда-то пушки навели,
Сам царь скомандовал: «па-ли!»
Картечь свистит, ядро ревет,
Рядами валится народ…
Вечером 13 июля 1826 г. я зашла в Казанский собор и была поражена, услышав провозглашение вечной памяти Кондратию, Павлу, Сергею, Михаилу и Петру: облачившись в черные ризы протоирей собора Мысловский служил панихиду по пяти казненным декабристам.
Рылеев, Пестель, Муравьев-Апостол,
Бестужев и Каховский!
Не хрупкие гробницы сохранят
Святую вашу память, а сердца
Грядущих просветленных поколений…
14 декабря 1825 года, после подавления восстания, декабристы начали свой тяжкий тридцатилетний путь от Сенатской площади в Петербурге на каторгу и ссылку, в свое тридцатилетнее «гражданство всех возможных тюрем и изгнаний».
Это были «друзья, братья, товарищи» всех лучших людей тогдашней России, и на призыв Пушкина «хранить гордое терпенье» они ответили:
Мечи скуем мы из цепей
И пламя вновь зажжем свободы!
Она нагрянет на царей,
И радостно вздохнут народы!
Но и в ссылке они были не одиноки. С ними были сердца и думы всей передовой России. И главное – с ними были те, кто составлял счастье жизни – любимые жены.
В пустынной и безрадостной тогда Сибири они похоронили свою молодость, свои лучшие годы, но их высокий подвиг любви и самоотвержения приобретал большое общественное значение. Им Николай I обязан был тем, что на протяжении всех 30 лет его царствования декабристы изо дня в день напоминали ему о своем существовании, вызывая сочувствие к себе всей тогдашней передовой России.
Всего из Петербурга в Сибирь уехали вслед за своими мужьями, женихами 11 женщин. Еще многие хотели разделить участь своих мужей, но Николай I никому больше не разрешил ехать.
Эти одиннадцать женщин, столь разные по складу своих характеров, оказавшись в новых для них и чуждых им условиях, сумели удивительно дополнить друг друга. Вместе со своими мужьями и их товарищами они прошли свой тяжкий путь от каторги до могилы.
24 июля 1826 г. из великолепного особняка на Английской набережной в Петербурге выехала в Сибирь 26-летняя дочь графа Лаваля, княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. Эта выросшая в богатстве и роскоши аристократка была первой русской женщиной, последовавшей на каторгу и в ссылку за своим осужденным мужем декабристом Сергеем Петровичем Трубецким.
Вслед за нею из дома Волконских на набережной Мойки в Петербурге, из той самой квартиры, где через 10 лет после этого поселился Пушкин, выехала к мужу, Сергею Григорьевичу Волконскому, в Нерчинские рудники 20-летняя княгиня Мария Николаевна Волконская, дочь известного героя 1812 г. генерала Николая Николаевича Раевского.
Через день после нее выехала к мужу в Муравьева, дочь графа Чернышева. направил с ней в Сибирь два послания: одно – декабристам, «Во глубине сибирских руд», другое – своему осужденному на вечную каторгу лицейскому товарищу, «первому другу, другу бесценному» - .
И вслед за ними одна за другой по тому же бесконечному сибирскому тракту направились жены декабристов:
Наталья Дмитриевна Фонвизина, урожденная Апухтина, жена генерала . Двоих детей пришлось оставить дома, на попечении бабушки и брата мужа. Николай не разрешил взять их с собой.
, приехала к мужу, Василию Львовичу Давыдову, члену Южного тайного общества. Уезжая, она оставила на попечении бабушки шестерых детей – трех мальчиков и трех девочек.
Елизавета Петровна Нарышкина, единственная дочь известного героя 1812 графа Коновницына. Муж ее, полковник Михаил Михайлович Нарышкин, член Союза Благоденствия и Северного тайного общества, приговорен к 12 годам каторжных работ и поселению.
Александра Васильевна Ентальцева… Родителей она лишилась еще в детстве, с Москвой, где она жила, ее ничто не связывало, и, когда ее муж, член Южного тайного общества подполковник Андрей Васильевич Ентальцев, был приговорен к каторге и поселению, она сразу же последовала за ним в Читу.
Полина Гебль, дочь полковника наполеоновской армии Жоржа Гебль, погибшего во время одного из походов, волею судьбы занесенная в Россию – уехала в Сибирь за своим женихом – Иваном Александровичем Анненковым. В Чите состоялось венчание Анненкова и Полины Гебль, теперь уже Прасковьи Егоровны Анненковой.
Анна Васильевна Розен, дочь директора Царскосельского лицея Василия Федоровича Малиновского, выехала к мужу, декабристу Андрею Евгеньевичу Розену. Дома она оставила пятилетнего сына.
Мария Казимировна Юшневская почти два года добивалась разрешения выехать к своему мужу, Алексею Петровичу Юшневскому, ближайшему другу Пестеля, одному из директоров и главных деятелей Южного общества.
Камилла Ле-Дантю, молодая француженка, приехала в Забайкалье через пять лет после восстания декабристов. Она последовала на каторгу за декабристом Владимиром Петровичем Ивашевым.
Из одиннадцати жен декабристов вернулись из Сибири и вместе с мужьями доживали на родине свои последние годы лишь Волконская, Нарышкина, Анненкова, Фонвизина и Розен.
Потеряв в Сибири мужей, вернулись на родину умирать Давыдова, Ентальцева, Юшневская.
Трубецкая и Ивашева погибли.
«Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования? Поймут ли они?.. О. Пусть они остановятся с мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем, - мы заслужили их грусть…» (Герцен)
«Vivos voco» - «Живых призываю» - этими двумя латинскими словами из «песни о колоколе» Шиллера, призывавшими к свободе, равенству и миру, декабристы шутя называли свои кандалы… Их звон разбудил целое поколение…
Летом 1826 года два мальчика, 14 и 13-ти лет, дали клятву, которой оказались верны всю всю жизнь. Это были Александр Герцен и Николай Огарев.
Казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудила ребяческий сон моей души. Я клялся отомстить казненных и обрекал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками.
Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое пространство над горой, свежий ветерок подувал на нас, постояли мы, постояли, оперлись друг на друга и, вдруг обнявшись, присягнули, в виду всей Москвы, пожертвовать нашей жизнью на избранную нами борьбу.
...Быть бы мне поспокойней,
Не казаться, а быть!
...Здесь мосты, словно кони -
По ночам на дыбы!
Здесь всегда по квадрату
На рассвете полки -
От Синода к Сенату,
Как четыре строки!
Все земные печали -
Были в этом краю...
Вот и платим молчаньем
За причастность свою!
Мальчишки были безумны,
К чему им мои советы?!
Лечиться бы им, лечиться,
На кислые ездить воды -
Они ж по ночам :
" Отчизна!
Тираны! Заря свободы!"
И я восклицал : "Тираны!"
И я прославлял свободу,
Под пламенные тирады
Мы пили вино, как воду.
И в то роковое утро,
( Отнюдь не угрозой чести!)
Казалось, куда как мудро
Себя объявить в отъезде.
...Болят к непогоде раны,
Уныло проходят годы...
Но я же кричал : "Тираны!"
И славил зарю свободы!
Повторяется шепот,
Повторяем следы.
Никого еще опыт
Не спасал от беды!
И все так же, не проще,
Век наш пробует нас -
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь,
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!
Заключительная песня «Поднявший меч на наш союз»
Поднявший меч на наш союз
достоин будет худшей кары.
И я за жизнь его тогда
не дам и самой ломаной гитары.
Как вожделенно жаждет век
нащупать брешь у нас в цепочке.
Возьмемся за руки, друзья, |
возьмемся за руки, друзья, |
чтоб не пропасть поодиночке. | 2 раза
Среди совсем чужих пиров
и слишком ненадежных истин,
не дожидаясь похвалы,
мы перья белые свои почистим.
Пока безумный наш султан
сулит дорогу нам к острогу,
возьмемся за руки, друзья, |
возьмемся за руки, друзья, |
возьмемся за руки, ей-Богу. | 2 раза
Когда ж придет дележки час,
не нас калач ржаной поманит,
и рай настанет не для нас,
зато Офелия всех нас помянет.
Пока ж не грянула пора
нам отправляться понемногу,
возьмемся за руки, друзья, |
возьмемся за руки, друзья, |
возьмемся за руки, ей-Богу. | 2 раза
