Виктор Рудерман
Август 2007 г.
Санкт-Петербург.
ХВАТ
Сентиментализм в одном действии.
А. - Антон Епифаньевич Осьмушкин - мелкий Чин канцелярии.
В. Н. - Варвара Никитична - его Мать.
Х. - Степан Афанасьевич Хватов - Генерал - губернатор.
Н. - Анастасия Степановна (Настасья) - его Дочь.
К. И. - Клавдия Ивановна - ее Мать, супруга генерал -губернатора.
Е. - Ефим - дворник.
С. М. - Семен Маркович Перельман - стоматолог.
Ц. - Цирюльник.
И. Е. - Ипполит Евсеевич - Большой чин канцелярии.
З. - Звонцов - хроникер-газетчик.
Д.- Дворецкий.
П. - Посыльный.
Ш. - Фокусник - шулер.
Т. - Половой в трактире - трактирный.
Кумушки, вдовушки, цыганки, рабочие и питухи, Яшка цыган, барская челядь Хватовых, жандармы, бумажная птичка, тигрица Мальма и черепаха без имени.
187... г. Губернск. Вечер. Бедный мещанский дом.
Желтый портфель, появившийся в доме Осьмушкиных, произвел изрядный переворот в раз и навсегда казалось размеренном течении жизни, служки Антона Епифаньевича Осьмушкина, и его любезной матушки Варвары Никитичны в девичестве Востриковой.
Отбрасывая гордые блики идущего от подслеповатой керосиновой лампы света, своими лаковой желтой кожи боками, портфель гордо и независимо высился на столе над присевшими на краешек стула маман и Антоном Епифаньевичем. Маман, прикрыв рот руками, беззвучно жевала губами, искренне страшась этого пузатого и пышного в своем великолепии портфеля, который, казалось, ухмылялся своим блестящим ртом-замком, хитро посматривая на мир металлической шильдой с надписью: "Канцелярия Землепользования. Письмоводитель.", а Антон Епифаньевич, переводил горящий взгляд с портфеля на маман и обратно, сам еще не веря в то, что сия превосходная степень отличия, по всем правам и законам, является в некотором смысле его собственностью. Жар от осознания сего приятного события, волнами накатывал от его сердца к горделиво вскинутой голове, и получив восхищенный взгляд маменьки, удовлетворенно стекал на торопливое сердце. Дышать было трудно.
А. - Так-то, вот маменька-с! Отметили-с. Заслужил-с! И не только старанием, да тщанием
своим в службе, но и молитвами вашими к Господу Богу нашему! Так - то-с!
Оно ведь и светлее стало, - как в тронной зале, - ишь как кожа то светится
благородством, - оно и не обман! Сие, - настоящее искусство маменька, из лучших
телячьих кож, с огромной любовью изготовлено! Изумительно! А ручка какая?
Только посмотрите, - шелком прошита, а как в руке сидит, - несешь его, а чувство
такое словно он тебя несет, - этак натурально от земли отрывает, словно я птица
какая, и всю дорогу мне прыгалось!
В. Н. - Ой ты Господи...
А. - Натурально прыгалось! Сам был восхищен удивлением этим настолько, что боялся
будто на портфель мой, да на меня, все только и смотрят! Даже смущение испытывал!
Вот что значит дорогие вещи - стоит вот он сейчас на столе, - словно солнце, и этаким
натуральным медом гречишным светится! А вот так, посмотришь, - то нежнейшим
липовым! А замок? Анненский орден, а не замок! Отчего же сияет-то, он так?
А маменька?
В. Н. - Знамо немецкий, али аглицкий...
А. - А мы сейчас и посмотрим, маменька, чьих рук сие искусство механическое!
В. Н. - Не нарушить бы...
А. - Респект! Какой респект! Та-ак...Скобяных товаров купца Дворыкина, сей замок!
Да разве ж это замок? Это маменька сейф! Вот эти циферки, да нолики, - есть
возможность, секретный код установить, и уж тогда, акромя хозяина, его в жизни
никто не откроет, - так сложен сей секрет! Изумительно!
В. Н. - Так ведь если... Могут ить и распороть бочину-то?
А. - Как?! Распороть?! Распороть красоту такую, - надо не иметь никакого сердца
маменька! Это, я думаю, - как человека убить, - вот так вот, но коже ножом вести и
видеть как она разрезывается? Это страшно маменька....
В. Н. - Свят, свят... Ну а ежели ты сам, не сможешь открыть?
А. - Я, маменька, когда секрет менять буду, - то стану циферки эти для памяти
записывать, и вон за образок класть. Помолюсь вот так перед сном, запру на новый
секрет, а номерок записавши, там и схороню. Вы да я, - всех душ что знают.
Вот оно как! Ловко?
В. Н. - Да зачем же тебе, его менять-то?
А. - Отсталый вы мама человек! Да что б никто подобрать не смог! Ведь нынче,
маменька, человеки шагают в ногу со временем, и везде поспевать надобно, - будь то
научная мысль, или торговля упряжью, - во всем, стало быть, надо добиваться
успеху, да и посматривать что другие поделывают! А ну как, мне придется,
схоронить от чужого глаза в нем что дельное? Тайну какую? То-то.
В. Н. - Ну, так то оно и так... Ужин-то, простыл поди. Подавать?
А. - Хм... А мы вот поставим портфель замес-то вазы, а сами с краешку здесь и со -
трапезничаем, чем Бог послал.
В. Н. - Что ж тут и будет стоять?
А. - А от чего же и нет? И хорошо бы маменька, вспрыснуть эту радость вашей
настоечкой!
В. Н. - Забродила она опять. Надо б вылить.
А. - Вылить мы всегда успеем, а сначала попробовать надобно. Ах, какой все же
портфель! И премило моему сердцу маменька, осознание того, что по всем статьям,
можно мне нынче же, как человеку при должности, и карьеры свои предчувствуя,
свататься к генеральской дочери, - Анастасии Степановне Хватовой!
В. Н. - Чего?... Вот уж выдумал...
А. - А вовсе и нет маменька! Вижу я ее в мечтах своих высоких, - самой своей
Клеопатрой.
В. Н. - Настасью?
А. - Ее маменька.
В. Н. - Что ж за имя такое некрасивое Клепатра?
А. - Ах маменька! То, была дивной красоты и ума великого женщина! Ныне уж и нет
таких, а как хочется!
В. Н. - Царица небось?
А. - Да. Моя несбыточная мечта... Ах, от чего я не жил в те времена!
В. Н. - А чем ж те милок, нонешние не нравятся?
А. - Романтизм, маменька, - где он ныне?... Эх... Ну да счастие, надобно видеть и в
современности! Вот, - Настасья Степанна? Лицом она... ну...вполне и хороша. малость
широковата в кости, конечно-же, но так ведь ей рожать, а это лишь плюс ей один и
наше одобренье. Умна она и образованна, не стыдно в свете и беседы завести о чем
угодно. И слышал я, поет романсы. Как думаете, отдадут ее за меня?
В. Н. - Не посватавши-то, как узнаешь? Только не твоего это полета птица.
А. - Что ж это не моего? Ладно ли ей сидеть в отцовском доме как в клетке?
В. Н. - Золотая клетка-то...
А. - Ах, все вы не так понимаете мама! А где же, - упоенье, чувства, воля?!... Птицам, -
воздух необходим! Иначе, маменька, это уж и не птицы вовсе, а курицы!
В. Н. - А чем те курица не птица? Вон сколько проку от нее, - и яйца тебе, и мясо, и
пуховые перины да подушки. Царь, а не птица. Да и клетка, - оно надежней, - всегда
при тебе.
А. - Эх, маменька... Птица, это нечто другое... Эх, ничего вы не понимаете.
Пауза.
В. Н. - Боязно мне одно, Антошка. Уж говорят, больно крут генерал Хватов, а дочка и
вовсе гордячка.
А. - Ну, это не беда. Я и сам, могу твердым словом так сказать, отрубил словно. На Пасху
лошадь меня почему не переехала? А от того маменька, что замер я, как думали от
робости, а я гляжу в ее глаза и вижу там беса затаившегося, и тогда сказал я ему:
"Изыйди!", и все! Так просто оказалось!
В. Н. - Просто... Порты-то, обмочил.
А. - Так то, любой бы мог в такой ситуации, - сам диавол навстречу вылетел, - глаза
налиты, с губ пена, грива смоляная туда-сюда(!), как тут не растеряться?
Но ведь отвернула коняка?
В. Н. - Мордвин, перетянул жердиной, того коня, вот он и отвернул...
А. - Не-ет маменька, тут сила духа. Не хотите вы во мне героического замечать, - сколь
лет служу в канцелярии, столько и слышу да вижу смешки за спиной, а придешь
домой, и от вас утешенья нету. Но вот попомните, - стану я в чинах расти, и сей же
момент недоброжелательства прекратятся, и будет мне один почет и уваженье,
городовой станет кланяться, дворник по имени отчеству обращаться научится, а
супруга и вы маменька станете кликать меня Антонием, - в доме, сие допустимо.
В. Н. - Ох, и соловей ты Антошка. Хлебай суп, - простыл совсем.
А. - А дочку, генерал Хватов за меня отдаст. Ибо молод я, в силе, и к карьерам способен.
Да и в девках остаться никому не охота поди, когда к тебе с предложением да со всеми
нашими нижайшими почтениями. Как думаете?
Мать не отвечает.
А дом, буду я маменька, вот как держать. Вот как! У меня брат не забалуешь!
Жена, - она все ж должна и себя блюсти, и дом скрести...
Маман удивленно уставилась на Антония, впервые заподозрив в нем домашнего тирана.
А. - (смешался) .... Ну, детки там, конфетки...
В. Н. - Кабы Антошка тебе не пришлось дом-то, скрести. "Детки-конфетки"...
А. - Напрасные тревоги маменька! Где, так и лаской, а где я Ух!
Как думаете матушка скольких деток нам завести? Этаких ангелочков, чтоб в
кругляшках белокурых голова? А?
В. Н. - Сколь Бог пошлет, столь и будет, Антоша.
А. - Ах маменька, зваться я стану на римский манер Антонием, и многие правила истинно
хорошие, в доме своем, установлю на римский манер, - ибо римляне были весьма и
весьма просвещенными людьми, и сильны своим духом, - вот что мне симпатично!
И дом наш, райскими кущами должен быть и упокоением души, - оно ведь когда на
душе светло, да покойно, Господь благоволит и в делах. Куда не посмотри, - как
статский или тайный советник, - так дом его полная чаша, а к этому у всех и завсегда
полнейший почет и уваженье, и от того, в друзьях у него сплошь прокуроры, да
министры, а это маменька птицы высокого полета! И тщанием моим нынешним к
службе, заслужу по всему это видать, я себе чины немалые. Нынешнее место, - не
ахти хлебное, но и правду сказать, - кто еще в канцелярии к письмоводительству
такой талант имеет? А лучше меня карандаши очиняет? Да нету таких.
А этими самыми карандашами, маменька, почитай все распоряжения рождены.
Бежит вот так по бумаге, карандашик мной оточенный, острым грифелем
поблескивая, и оставляет на бумаге самую что ни на есть историю государства
российского. Вопрос только в том,- какая рука его ведет, - Петр Николаевич, он
карандашики не бережет, - все чиркает, словно подзатыльники отвешивает, и
грифилечки, словно людей неугодных, без жалости всякой ломает, а Эммануил
Карлович к примеру, - тихонько так, без нажима ведет, и линии у него тонкие,
узорчатые и мысль такова же его, и умеренность в этом, и любовь к своему делу.
Вот и я, - так уж люблю свою работу, что не заметить меня, да не отметить, - никак
нельзя! Ах, ну что за прелестный портфель! Право, так и хочется поцеловать его!
В. Н. - Благодари Господа нашего, да и пора спать ложиться. Ох, и зеваю уже...Прости
Господи...
Мать ушла в свою спаленку, а Антон Епифаньевич, возжегши лампадку, принялся торопливо бить поклоны Отцу, Сыну, и Святому духу. Благодарность, и добродетельные помыслы его, изливались заученным с детства ручейком глуховатого бормотания старославянских слов, многие из которых, Антоний не понимал вовсе. Оборачиваясь периодически на портфель, продолжавший властвовать над всем миром Антония, он успокаивался видя его на своем месте, и опять принимался молиться.
Исполнив таким образом ритуал, Антоний экономно погасил лампадку, предварительно сплюнув на пальцы, и только затем, торопливо сжал огонек, - он погас. Метнув на себя еще один крест для пущего успокоения, Антоний углубившись по пояс, засуетился в заскрипевшем всеми своими древними суставами шкапу.
А. - Жилетка... Хм. Засалилась моя жилетка. Где-то должна быть еще... Прекрасно!
Прекрасная жилетка!
Приложил ее к портфелю.
Развитой человек, - будь он дворянин или мещанин, интуицией чувствует прекрасное!
Манжеты... Маменька? Маменька, а где же моя шляпа?
Слышно бормотание, выходит матушка.
В. Н. - Креста на тебе нет. Ну какая шляпа, в такой час?
А. - Котелок-с маман. Где мой котелок-с?
В. Н.- Зачем же тебе ночью шляпа?
А. - Маменька! Ну как вы не понимаете, что мне вовсе не спится! Подайте мне котелок, и
идите себе отдыхать. Когда уж мне что и придет в голову, так мне не до сна, -
непременно необходимо мне, чтобы гардероб мой ныне, обрел этакую ансамблевость!
В. Н. - Чего?
А. - Ах, маменька, - стиль, и стиль добротный!
В. Н. - Какой же стиль, тут получится? Обносился ты. Надо бы, новое что покупать.
Да где ж на это взять средств? Одно пальто, тридцати рублей стоит.
А. - А мне и не надо пальто. Чем это не плащ? Распахну вот так, - будто мне жарко.
Лишь бы котелок найти и трость папенькину, - и тогда чем не жених? О-ля-ля?
В. Н. - Хм.
А. - Что-то не так? Ах вы об этом? Не беда. Кальсоны, можно и подтянуть. А брюки
можно подспустить немного, зато какова жилетка? И где-то были новые манжеты,
я надевал их всего-то пару раз, да и то в церковь. Ну вот и дивно. Манжеты.
Как я вам? А так? Подождите, подождите! А так? А?
Ужо скажу дворнику, чтобы табличку к двери укрепил, и журнал французский
выпишу. Ах, жаль что герба у нас нет фамильного маменька... Ну да ничего!
Титулы да званья, - все это наживное. По средам, в гостиной салон открою, - пусть на
пианинах играют, да стихи декламируют. Много интересных, да нужных людей у нас
бывать станет, а это все карьерам успех и в делах вспомоществование.
И канарейку, в клетке под золото, обязательно где-то... Ну вот у окна к примеру, или
над столом! Нет, тут портфель...
В. Н. - Что ж, он и будет тут стоять, распузатившись, этот портфель?
А. - Мама! Как вы можете?!
В. Н. - Хорошо, хорошо! Пусть стоит где хочет!
А. - Надобно маменька, уваженье иметь к подобным вещам, - ибо такими вот шагами да
шажочками, поклонами да угожденьицем где, а где и лести ласковой надобно,
карьеры и делаются. С умом надобно. Ничего, я еще молод, спина на поклоны легкая,
- не болит! Зато уж возьму свое, - всем вот... Вот так в кулаке все у меня будут!
Попомните мои слова маменька!
В. Н. - Снимай порты. Чинить стану. Вон колени светятся уже, да и на заду протерлось
сукно...
А. - Вы маменька, отвыкайте от таких слов простых, -"порты"..., а не угодно ли вам,
называть их брюками?
В. Н. - Нет же никого? Чего ради тогда, эти порты, брюками величать?
А. - Ах, маменька, маменька... Постойте, что вы делаете? Это ж не подойдет такая ткань,
это ж за версту видно что заплатка!
В. Н. - Ну так что ж что заплатка? Люди мы бедные.
А. - Бедные, но гордые! Вот если большие лоскуты пришить... вот так... так, и вот так...
то получатся английские брюки для верховой езды.
В. Н. - Но у нас нет лошади.
А. - Хм. Ну и что? Мало у кого нынче есть выезд, - не модно, и старо. А выездка, как
развлеченье, - удел богатых. Вот и получится, - что я, от скуки ради, этакий
наездник.
В. Н. - Жук ты, а не наездник.
А. - Ну маменька?!... Что ж вы мечты мои все оскверняете, до приземления полнейшего?
Может я и не ездил еще на лошади, но собираюсь. Вот будет у меня свободная
минутка, - я раз, и в седло! Раз, и на коне! Чувствуете как звучит,- "на коне"?
То-то же! Осьмушкины, - это не фунт изюма, - поднимай выше! Да если бы мне...
В. Н. - Накинь же хотя бы халат, что ж ты перед матерью в кальсонах скачешь?
А. - Пардон. Пардон. Вот... Вот так. Ну чем не барин на отдыхе? Маман, назовите меня
Антонием. Ну что же вы? Я жду.
В. Н. - Антоний.
А. - А так?
В. Н. - А чего ты на стул-то, залез? Ну, Антоний.
А. - Ах, мама' ! Я родился конечно же не в свое время! Что вокруг? Пошлость, серость и
никаких полетов мысли! Если бы я был современником Цезаря, я бы повернул
историю в правильном направлении, - я бы не допустил правления Антипарта, а его
сынка Ирода, и вовсе сослал бы в Сирию.
В. Н. - Он там и был почитай.
А. - Да? Откуда вам это известно маман?
В. Н. - Ты и говорил. Что когда Ирод иудейскую шайку побил, евреи отдали его под суд, а
сирийцы наоборот, - чествовали. В Галилее-то. Забыл?
А. - Это я вам, говорил?
В. Н. - Мне. Слезай со стула Антоний. Сломаешь. Ох, спать как хочу...
А. - О! Мама'! Что это? Ваша муфта?
В. Н. - Надо бы выкинуть, всю моль изъела.
А. - Все бы вам лишь выкинуть, маман! А ежели я ее сейчас вот так... распорю, да вот эдак
заверну... и вот так... пришить сюда, смотрите... как? Да это же превосходно!
Изумительно! Даже знаете как-то нескромно... Или ничего? Шейте! Шейте маман, и
пусть я буду этаким франтом. Уж лучше казаться фатом, чем серой мышой! О Боги...
Прости меня Христос. О небо! О чайки! О птицы! Маменька, у меня сейчас страсть к
стихосложению! Маменька вы спите? Маменька? Спит. Тиха, очарованьем тишина...
Звуки стихли и свет медленно погас, пряча от нас мятежного поэта.
Наступило утро. Маменька, проснувшись, тихо что-то шепча, закончила перешивать обноски, и разбудила спящего на стуле Антония. Закипел самовар. Снеди почти не было.
В. Н. - (в Красный угол) Да святится имя Твое, да будет царствие Твое...
А. - (проснувшись) Маман, всю ночь я скитался по райским кущам, как сладостно пели там
птицы... Ах!... (сочно потянулся) В уборной, должно быть холодно...
Ушел.
В. Н. - Прости его, Господи, да святится имя твое... Аминь.
Повернувшись от икон, маман диковато посмотрела на портфель, и движимая недопустимым суеверием,
перекрестила на всякий случай и портфель, - хуже не будет.
Возвращается умытый и повеселевший Антоний.
А. - Надобно гири гимнастические купить. По утрам, буду их поднимать.
В. Н. - Дрова бы переколол, вот тебе и гири, и польза.
А. - Ах, маман, все вы о прозе... Нет ли в доме чистой тряпицы? Хочу обтереть портфель.
А что вы так смотрите? За хорошей кожей и уход должен быть надлежащий, - не лишь
бы как. Вот эта подойдет. Ну прелесть, он так сияет, что на душе светает! Прелесть!
Сейчас же одеваюсь, и был таков!
В. Н. - Вот те раз... Чаю то хоть попей...
А. - Не терпится мне пройтись по улице! Отпрошусь в канцелярии, и.... Ах, Настасья
Степанна!... Одеваюсь! Теперь - же! Шикарно, шикарно! Чем не денди?
Золотые руки у вас маман, от того что сердце золотое! Сушку вот...Ой!!!
В. Н. - Сломал?!
А. - Фломал...
В. Н. - Матерь Божья... Спереду?
А. - Фпереду. Фбоку. Ууууу... Фтоф дефафь тефефь?
В. Н. - Что?
А. - Как фенитьфя? Фенефальф не пфимеф тефей!
В. Н.-Что?
Антоний пишет, матушка по слогам читает:
Генерал не примет теперь, как жениться... Кто о чем, а голому, - баня. На службу-то,
как теперь?
А. - Не фнаю. Фафантафы тофить... Фу!
Антоний пишет, матушка по слогам читает:
В. Н. - Карандаши точить, зубы не нужны, а вот бумаги... Что бумаги?
А. - Фуфаги неф фофмофнофти... Фтфу!
Антоний пишет, матушка по слогам читает:
В. Н. - Бумаги, нет воз-можности раз-бирать, да, гос-подам пре... пред-ставлять...
Надо зуб ставить, ох горе какое... денег стоит немалых, сломать - то, ума не надо,
а где ж новый взять... Вот, в тряпице сберегла, на похорон свой, да что уж делать?
Иди сей момент к Перельману. Ох, и надо же так... Иди, горе мое...
А. - Фафифо тефе мафуфка, фекф фуфу блафофафить... Фафель, фафель! Ооо...
Взяв портфель, Антоний устремился к доктору Перельману, а матушка пошла прилечь, так как от волнений вызванных, у нее поднялось давление и голова пошла кругом.
Н. В. - Пришла беда, - откуда не ждали... Совсем без копеечки теперь... Охо-хо...
Вышедши из дому, Антон Епифаньевич, подумал было вступить в спор с дворником, по поводу неудовлетворительного содержания двора, но вспомнив о проблемах с речью, молча забрал из его рук топор, и подражая мужикам, хряснул что было мочи, стоящий на колоде кругляк, - топор застрял намертво. Покрутив топорище туда-сюда, Антоний взволнованно прочитал Ефиму нотацию о недопустимости колки сырых дров, и об удобстве кизяка в качестве топлива:
А. - Фыфые дфофа!
Е. - Чего?
А. - Фуб, у меня. Фуб фломалфя.
Е. - А, зуб...
А. - Фтоф ты фельма, леф перефодифъ, а кифяка фолно фокфук? Фолько фофивай!
Е. - Что есть, тому и рады. А кизяк, вона, пусть бабы сушат, а я дерьмом топить не желаю.
Увольте. Отказываюсь.
А. - Сефый тфы муфык Ефим! Сефый!
Послышался цокот копыт, и ухватив портфель за ручку, с воплем - "Ифофик! Ифофик! Фтой фаналья! "Антоний удалился со двора. Ефим, ударив обухом о колоду, освободил топор, и продолжил работу.
Е. - Стрекотун. От стрекотун.
.
В. Н. - Бог те в помощь Ефим.
Е. - Благодарствую, матушка. Портфель то какой у Антон Епифаньича, стало быть с
продвижениецем?
В. Н. - Оно самое. Так уж он ждал, ждал, да и то сказать, - прибавленье к жалованью, - хоть
и шести рублей, да не убыток.
Е. - Оно так.
В. Н. - Жениться теперь хочет.
Е. - Дело нужное, а кого присмотрел уже?
В. Н. - Говорить-то, и то боязно, - Настасью Хватову.
Е. - Енеральскую дочку? Эко хватил! Хват, хват! Токмо сомневаюсь я.
В. Н. - Чего сомневаешься?
Е. - Сомневаюсь.
В. Н. - Он у меня и учен, и лицом вроде Бог не обидел... Всех дел-то, - сословие.
Е. - Оно так.
В. Н. - Ну и беден.
Е. - Так, так.
В. Н. - А Настасья ряба, да костиста. Уж какой годок в девках пересиживает. Прынцеса.
Е. - Прынцеса. Сам будет свататься?
В. Н. - А как еще? Времена то нынче, - к старине, ни какого почету. Одни надсмешки.
Сам решил, сам пусть и сватается. Ни - чо, на язык он бойкий, а за спрос, - не бьют в
нос.
Е. - Так-то оно так, да енерал - то, может и в нос. Ежели не проспится...
В. Н. - Да уж, хам известный. Хоть бы отказали, - куда он к таким родителям? Одно слово,
- хомут. Анютка Смирнова, чем не невеста? Богачку захотел... Ох...
Е. - Да уж.
Квартира Перельмана.
В полной темноте гостиной Перельмана, робко тренькнул и умолк колокольчик.
Из внутренних покоев, зажегши свет, вышел хозяин - Семен Маркович Перельман, - одет он был в домашний халат поверх белого больничного. Доктор был ярким представителем своего народа,-
идеи сионизма он приветствовал, но принимать активное участие в переселении единоверцев на Землю Обетованную не спешил, объясняя это личным неудовлетворительным материальным положением.
По этой же причине, доктор продолжал проживать в изгнании. От этого, его периодически мучила совесть, которую он в своих размышлениях, баюкал умеренной самокритикой, неизменно оправдывая себя как гражданина, и в этом тоже была правда, - жить от погрома до погрома,- надобно иметь изрядное мужество.
Отпирать дверь, Семен Маркович не спешил, - его нервные, чистейшие белые руки усеянные черными волосами, нервно поигрывали серебряным лорнетом.
С. М. - Минутчку, минутчку! Кто там - здесь?... Вы один?
А. - Дофтоф, это Анфон Ефифаньефись Офьмуфкин. Фуп у меня, фуп фломалфя!
С. М. - (отпер дверь) Здравствуйте, вы ко мне?
(и вытянув шею, цепко осмотрел лестничную площадку)
А. - К фам, фофтор.
С. М. - Проходите. Проходите милейший. На что жалуетесь? Ах, да, - понимаю. Сюда,
пожалуйста. Сюда. Что слышно на улицах? Ах, ну да, простите. Зуб. Ну-с...
Усадив Антония в кресло, за белой ширмой, доктор приказал открыть рот и
констатировал:
С. М. - Ну что ж, голубчик... Ничего страшного. Придется чуть потерпеть. Подточим,
насверлим и хоть сейчас в женихи!
С этими словами, Семен Маркович, принялся за работу, - в его руках словно по волшебству появлялись и сменяли друг - друга долото и молоточек, немецкое ручное сверло, и нижегородский рашпиль, - все это хрустело, шкрябало и постукивало до мурашек, а Антоний лишь мычал, и руки его периодически отрываясь от подлокотников, напоминали порхающие кисти дирижера во власти вдохновения. Периодически, дирижер требовал оркестровое тутти, и сам орал при этом высокие ноты. Затем, сюита было окончена, и потрясенный маэстро, долго благодарил Перельмана трясущимися от возбуждения руками, а тот обтирал свой лоб и лицо Антония белоснежным платком, и благодарил за стоицизм. Расстались.
Оказавшись один, Антоний решил проверить произношение.
А. - Напрраво... Налево... Деревня, деревня... Хорошо. Здравфуйсте... тьфу!
Направо, налево... Зд-ррррр... Зд-рраввввв.... Хорошо. Здрафствуйте, здравствтфуйте!
Тьфу!
Новый фарфоровый штифтовый зуб, на ощупь явно казался лишним, и оттого язык Антония, вместо того чтобы перемешивать буквы в слова, предательски ускользал к этому новому зубу и против воли вновь и вновь, ощупывал и облизывал фарфорового чужака. Антоний не сдавался.
Здравствуйте Милостивый государь, Ваше Превосходительстфо...
Первосходительство... Тьфу ты черт!
Ваше Превосходительство! Вот! Так вот! Гм, гм. Мпа-м, пам-парам...
Тореадор, - смелее в бой! Трам-та-рара-рара-рара-рам! Тореодор, - смелее в бой!
Настроение становилось все более приподнятым, и глаза Антония ощупав любимый портфель, вновь стали лучезарными и чуточку надменными. С достоинством неся благоприобретенное превосходство над работным людом и мелкими купчишками, он дефилировал по Воскресенской улице, негромко напевая тот же мотив.
Тореадор, - смелее в бой! Трам-та-рара-рара-рара-рам! Тореодор, - смелее в бой!
Остановившись под навесом у питейного заведения, он завязал разговор сразу со всеми разношерстными посетителями.
А. - Чудная погода нынче! Вы не находите? А меня вот повысили в чинах!
И я тому премного рад, и благодарен за прозорливость моего начальства, - ибо при
массе государственных дел, - не забыли и про меня, отметив тщание мое к службе и
старания к совершенству! Так то-с господа! Вот и портфель как у министра выдали,
настоящей кожи и с секретом. Не чепуха какая ни будь. От того и на душе дивно!
Питухи. - Эт дело. Хорошее дело. Надо б обмыть. Угощай тогда.
Чувствуя поддержку и понимание, Антоний вдохновился еще более, и не смотря на
сверлившую мозг мысль о недостатке оставшейся от Перельмана наличности, он
по хозяйски отрубил:
А. - Всех угощу! Эй! Водки всем несите! Да поживее!
Питухи - Вот это дело! Хват! Ну, за тебя мил-человек. Как кличут-то?
ААнтоний. Да. Можно и Антоном Епифаньичем.
Питухи - Ну, дай те Бог здоровья, да в делах сладу, рабу твоему Антонию!
Чинно выпили.
А. - Ух крепка, водка-то...Вина, - приятственней, скажу я вам! И я вам еще больше скажу
господа, - женюсь! Нынче же, вот только зайду на службу, и отпросившись на часок,
направлюсь я делать предложение даме сердца своего! Ах, как это здорово, просить
руки и сердца! Жил, вот так, жил себе один, не считая матушки своей, и вдруг тебе -
раз, и женился! Раз, и семья! Раз, и детки пошли!
Питухи - Ну, за энто, сам Бог велел. Надо теперь, крепко пить. А ну давай мужики, тоже
скинемся! Эй! Хозяин! Четверть нам на столы, и закусок!
А. - Ой... Четверти не много - ль будет?
Питухи - Не боись уважаемый! И не стоко пили! Водку несите!
А. - Ой, и лихие вы люди! А еще у меня, к путешествиям страсть! Мечтаю я в Африке
побывать, и в обеих Америках!
Питухи - А их две, что - ли? Америки-то?
А. - Две.
Питухи - У меня, тоже - иду меж столбов, по середке, и вижу, - два... А прищурюсь, -
один! Ха-ха-ха!
А. - Хе-хе... Гм, гм...
Питухи - Твое здоровье, и царю - батюшке, нашему многие лета!
Выпив за собственное Здравие, затем за здоровье Императора и его Августейшей семьи, малопьющий Антоний почувствовал опьянение, и продолжать чествовать далее, великокняжеских особ, учитывая их великое число, извинившись, благоразумно отказался.
А. - Премного благодарен вам! Ух! Пора бы мне и откланяться.
Питухи - Да погодь сударь, тока начали! Куда ж? Э-э нет так не гоже!
А. - Нет, нет! Надобно мне на службу, и отпросившись, - спешить по делам сердечным!
Сами понимаете.
Питухи - Ну, оно так. Служба, - туда-сюда, а энто ждать - себя мучить. Дай обнимемся
хоть на прощанье?
А. - Всех благ! Всех благ вам!
Питухи - Ну и сударь, ну и человек! Душа-человек! Дай поцелую тебя!
Так, перелетая из объятий одного пьяницы к другому, Антоний трогательно прощался с добрыми и душевными новыми знакомцами, - право, ничто так не роднит русского человека с первым встречным,
как водка...
Питухи - Ну, сокол! И партфеля! Ох и хват! Всех те благ!
А. - Ох и люди! Ох (!) и вам тоже, судари мои, вам всех благ!
Питухи - Потом-то, заходи. Мы завсегда здесь!
А. - Ах, что за люди!
Хмель шумел в его голове Травиатой, а портфель, норовил заглянуть, - то, в открытые двери салунов, то - в глубину канавы. Несмотря на чуть нывшие от мужицких объятий косточки, и горький вкус махорки на губах, жизнь представлялась прекрасной. Обняв столб, Антоний встряхнулся и взяв себя в руки постарался прогнать это смешливое легкое опьянение.
А. - Прелестно... Прелестно! Но блюсти трезвость ума, - значит шагать к успехам. Шагаю.
И с этими словами, Антоний двинулся далее по Воскресенской. До места службы, оставалось каких-то пятьсот шагов. Обыватели спешили по своим делам, и казалось, им не было никакого дела до Антония,
его удивительно портфеля, и грядущих перемен в холостяцкой жизни. Такое положение вещей несколько обескураживало чуть хмельной мозг Антония, и требовало переустройства.
Антоний вышел на Знаменскую площадь, и завязал разговор со скучавшим цирюльником.
А. - А что, бритье нынче дорого? Пятак-с?
Ц. - Шею подбрить, - пятак.
А. - Что ж так дорого??...
Ц. - Где ж? Тридцать копеек, бритье. Уши, и в носу, не брею-с.
А. - А нос, и не надобно. Кхе-кхе... Я вот в чинах вырос. (кивнул на портфель)
Ц. - Добре.
А. - А ты бы сделал для меня скидку голубчик, я бы и побрился. Хочешь двугривенный?
Ц. - Маловато будет.
А. - Чего ж тебе маловато братец, ежели другого и вовсе нет?
Ц. - Так то - сейчас. Маловато. Добавь пятак, - побрею.
А. - Что ж я, - ни за' што, ни про' што, тебе, буду лишний пятак платить, коли ты итак
клиентов не имеешь?
Ц. - Клиент никуда не денется, а у меня такса. Отступать не велено.
А. - Кем же это не велено?
Ц. - Хозяин есть.
А. - Да, а где ж он, твой хозяин? Для тебя, - клиент - государь, с него и живешь.
Будешь брить, за двугривенный?
Ц. - Ааа... Садись. Все одно.
А. - Ты меня милейший чисто брей, так - как свататься мне сегодня. Сам понимаешь.
Ц. - Угу.
А. - А дело сие важное, и на долгие годы может оказаться, а то и на всю жизнь.
Я ведь по здравому размышлению с холостыми привычками прощаюсь.
Ц. - Не вертись, сударь. Порежу неровен час.
А. - Сам то женат?
Ц. - Угу.
А. - Ну и как?
Ц. - Что "как"?
А. - Счастлив ты браке?
Ц. - По разному.
А. - А я буду счастлив! Да я уже счастлив! Эко удивительная жизнь нас окружает, -
лошади ездют, птички чирикают! Ах хорошо!
ЦНу садись уже, что вскочил то? Говорю же порежу.
А. - Эээ нет, братец. Резать меня никак не можно.
(громко приветствует идущего мимо важного мужчину:)
Ипполит Евсеич! Наше вам искреннее почтенье!
(И. Е. молча кивнул и остановился.)
Через четверть часа, буду в канцелярии, Ипполит Евсеич!
И. Е. - А что, разнес уже поручения?
А. - Исполняю. Не сомневайтесь! Забегу пометки сдать, да испросить разрешенья
отлучиться у надворного. Личная надобность у меня, Ипполит Евсеич, - женюсь!
И. Е. - Вот, те на... Дело хорошее. На ком, Антоша, жениться собрался?
А. - На Настасье Хватовой.
И. Е. - Ой-ли?
А. - Уж как побреют, так и бегу свататься! (Цирюльнику:) Большой человек.
У парикмахерской, остановились две кумушки:
Кумушки: К кому? К кому свататься то решили, Антон Епифаньич?
К подругам, спешила спорая вдовушка, подошел заспанный от безделья извозчик, -
не любивший свое ремесло цыган Яшка, увидев Яшку, к цирюльне заспешили его
соплеменники.
А. - Ужель есть у меня лучший выбор? К Анастасии Степановне Хватовой. Так то-с!
Я. - (усмехнувшись) Эко хватил, - и сват и хват...
Люди все прибывали. Закутанный в белую простыню, роняющий хлопья мыльной пены
с недобритых щек Антоний, вдохновенно проповедовал добродетельное влияние
истинных ценностей на неприкаянность холостяцкого существования.
А. - А что? Женился б и раньше, да ведь не игра это, а дело весьма и весьма серьезное!
И подходить надобно к сему решенью, - подготовленным, и душой и материальными
основами, - извльте-с, (указал рукой на портфель) карьеры делать!
Вдовушка - Ох и говорун вы Антон Епифаньич! Что ж тогда, без любви что - ли?
А. - Брак - есть любовь! Ибо в браке, есть счастие, и он, оплот общества любого!
Не даром даже, всякая тварь на земле, норовит спариться, потому что в паре, -
потомство, а стало быть будущее, - и оно людям веселей, и Богу угодно!
Вездесущий хроникер Звонцов, строчил едва поспевая за Антонием, оригинальные
перлы оратора, для сегодняшнего "Вестника".
А. - И от того, - желанья свои, человек томить не должен, а должен их укреплять!
Толпа иронично и одобряюще загудела. Кто-то даже захлопал в ладоши.
Ипполит же Евсеевич, будучи человеком уважаемым, и от того консервативным, хмурился слушая новоявленного проповедника, и не найдя более подходящего собеседника, обратился к репортеру:
И. Е. - Не пойму, он что пьян?
З. - А мне, Ваше Превосходительство все - одно. Хоть пьяный, хоть социалист, - еще и
лучше. Нам сенсации надобны...
А. - Ипполит Евсеевич, а вы как думаете?
И. Е. - Ну,... Бог те в помощь, Антошка.
Толпа росла и бурлила, - в городке, где потрава свиньей огорода, уже считалась новостью, известие о свадьбе Генерал-губернаторской дочери, бабахнуло как гром среди ясного неба, - это событие, как оказалось, - касалось всех. Антоний, воодушевленный всеобщим вниманием, забрался на стул, и сдернув простыню, размахивая ей словно знаменем, чеканил слова давно придуманных и новых мыслей вперемешку,
А. - И ни раб, ни Цезарь без любви в сердце своем, любви к родине не взрастит!
И. Е. - (репортеру:) Пороть бы вас всех, как в былые времена... Смотри вот, - слово не
воробей, - вылетит, - потом, таких накостыляют...
З. - А мы ж с пониманием, Ипполит Евсеич, осторожно-с, - так -мол и так-с...
А. - И от того, что люди Божьим промыслом ведомы, оттого и к счастию соему, дороги им
открываются!
И. Е. - От соловей...(репортеру:) И что б ни слова про меня. (ушел)
А. - Ипполит Евсеич, куда же вы?
чем неизбежно породил сумбур в головах горожан, и те вскоре забыв о нем, принялись залезши на веранду цирюльни митинговать каждый о своем.
1-й рабочий. - А я что? Мне - то, как? Пары мне еще зачем?! Я вот гробы делаю, да все
единоличные!
Вдовушка - А ты кровати делай! Аха-ха-ха!
1-й рабочий. - Ты еще?! Гробы! Да и за те, копейки плотют! А гроб, - оно кажному
подавай, - так не хотят! А мне тады куда? (передразнил) "Пары"!
2- рабочий. - Я вот рабочий! Мне, жене, нечего мне положить поисть! Знамо ли? Как
работать, - так как лошадь, а как исть, - шишь! Вот-те, и пара! А кто виноват? Я?
Жана? Или заводчик?
Кумушки - Евреи да цыгане! Эфиопы! Воры!
Тут возмущенные цыгане, подняли такой гвалт, что драка на площади стала
практически неизбежной.
Цыганки - Ойи... ромалы!... Кто - бы говорил! Шалавы!
Огорченный столь приземленными волнениями, Антоний, попытался вернуть людей к истинным ценностям
А. - Да ведь, все же мы люди! Все равны пред Богом! И не хлебом единым, жив человек!
1-й рабочий - Тебе хорошо говорить! Вон с партфелей ходишь!
Вдовушка - Евреи все! Везде евреи!
Кумушки - Все под себя гребут! Иисуса продали, убивцы!
2-й рабочий - Бей жидов! Што иво слушать!
А. - Да постойте же! Люди!
Вдовушка - Аах! Кошель украли! Воры!
Рабочий - Цыганье, ворует! Бей их!
2-й рабочий - Бей их всех! Вся беда от них! Бей жидов, да банкиров!
Женщины - А-а-а! Режут! А-а-а! Памагите! Сумку режут!
Я. - (стаскивая рабочего с веранды) Ты говорил?! Ты?!
2-й рабочий - Я! Нако! Да еще! Ох.... И ты мине? И ты ишо братом во Христе?...
По сусалам тебя! Ох...
1-й рабочий - (Антонию) А ты куда?! А ну стой, анафема!
Женщины - Ааа!
Вырвавшись из лап рабочего, Антоний в гневе, покинул площадь, и заспешил в родную Канцелярию. Учитывая волнения произошедшие в городке не без его участия, Антоний опасливо семенил по Александровскому спуску, баюкая занывшую совесть, абсолютной невозможностью управить темноту сознания народных масс, добрым словом. Настроение было подпорчено.
А. - Безобразие! Азиаты! Ты, им - про высокие чувства, про надобность единства
духовного с матерьяльным! Про гармонию!... Кнута им!
На встречу, проскакал спешивший к площади, казачий разъезд: - "Пади! Пади прочь, - зашибу!"
Тьфу!
Остановившись у чайной, он вновь завязал разговор сразу со всеми разношерстными посетителями.
А. - Мое почтение! На площади такой шурум-бурум, знаете- ли... Опять евреев да цыган
бьют. Ужас.
Питухи - Давно бьют?
А. - Нет, только начали. Безобразие! Разве в просвещенном обществе, так можно?
Ни тебе, - " здрасте, как здоровье? как ваша матушка?"... нет, сразу - хрясь по лицу...
Питухи - Оно так. Коли за дело.
А. - Но ведь даже за дело, надо через суд, да и сначала вину доказать!
Питухи - Еврей, да цы'ган, всегда виноват. Чо ж тут доказывать. Пойдем, мужики,
разомнем косточки.
А. - Куда это вы?
Питухи - Инородцев, к присяге привесть. Для порядку.
А. - Это что же, вы их тоже, бить будете?
Питухи - А то как?
Переговариваясь, посетители неспешно ушли, словно на привычную работу, а
растерявшийся и вовсе Антоний, присел на лавку.
А. - Как так-то?...
Дом генерала Хватова.
За фортепиано, напрягаясь при считывании нот, пытается одновременно исполнять романс, и аккомпанировать себе, крупная с рябоватым лицом девица Анастасия Степановна Хватова (Н.). Голос ее неровен, но усердие от желания угодить отцу, - отменно. Генерала же, мучила пошлая, мужицкая "мигрень", - похмелье. Войдя в залу, он оглянулся, и тряхнув полотенцем что использовал на манер компресса, вздохнул:
Х. - Настасьюшка, птича, моя, а где ж наша маменька?
Н. - Сердятся они. Вы тятенька и рассердили. (поет)
Х. - Я? Чем же я мог ее рассердить, птича моя?
Н. - Известно чем. (играет)
Х. - Гм, гм... Ну дал слабину, с кем не бывает. А знаешь ли доча, как тяжело родиться
боевым офицером, - все смотры да маневры, смотры да маневры..., а войны все нет.
Шестьдесят лет уж не было, и если так пойдет, еще шестьдесят не будет. А жизнь
проходит... Тяжело. Наливочки вот бы, стаканчик...
Н. - Папа'?
Х. - Всего-то, и капля... Ты,- пой, птича моя. От пения твово, мне всегда делается лучше
на душе. Все ж ангел ты у меня, (целует) птича моя... Ой, как и ноет и стреляет всеж...
Входит провинциальный дворецкий (Д.).
Д. - Ваш высокопревосходительство, Степан Афанасьич! Газета.
Х. - Ну и что, газета?
Д. - Сватают Настасью Степанну... Прописано хроникером Звонцовым. Только принесли.
Н. - Ох! (убежала)
Х. - Кого принесли, дурья ты башка? Ну и что газета? Неужто не понимаешь что газеты
все врут?
Д. - А вот извольте-с, сами-с...
Х. - Сами-с... Чо ж ты изогнулся как журавель? Газета... Как так сватают, а я не знаю?
Кто?
Д. - Мещанин Осьмушкин. С его слов писано. Вот.
Х. - Хм. Черт - те что! При Императоре Николае, не спросившись, - чирей не вскакивал,
а теперь нахватались вольнодумств, - газета! Это все от французов, с их трескотней!
Либералы! Патриархальные обычаи русские на посмешище!
Ну я им всем хвосты-то поприжму! Ах ты племя собачье, - Хватова, им подавай!
Ох и поприжму!
Д. - Оно, надо, Степан Афанасьевич. Для порядка. Негоже чего нет, трезвонить на весь
свет, раньше времени. Негоже.
Х. - Коли придет, за шкирку его стервеца, и ко мне в кабинет! Сам говорить буду.
Тьфу! Говорить еще! По-роть надо, наглеца, а я с ним демократии вишь - ли,
антимонии разводить должен! Тьфу! Фикус почему не политый?
Д. - Сей секунд, Ваш высокпревосходительство... Сей секунд...
Х. - Ох, и лень и духота, так еще и расстройства... Наливка-дрянь сладкая, неси уже браги
холодной, как я люблю... Уффф...
Д. - Сей секунд, Ваше Превосходительство... Сей секунд...
Х. - Уффф... Одни изжоги у меня... Постой. Давай уж газету...
Входит взволнованный Посыльный (П.).
П. - Ваше Высокопревосходительство, на площади беспорядки!
Х. - Какие еще беспорядки?
П. - Некий Осьмушкин, затеял сходку, и под видом проповеди светской, подстрекал народ
к бунту!
Х. - К бунту? Опять Осьмушкин... Зачем? Да кто он такой?
П. - Не могу знать, Ваш высокопревосходительство. Лавки громят теперь.
Х. - (тихое небывалое изумление:) Чего-о-о? Лавки громят?... Побожись.
П. - Вот вам крест. Так и есть. И сами бьются. До взвода казаков там, но боюсь не
справятся, надо роту охранную поднимать, а не то, все перебьют и сами побьются.
Уже погреба грабят.
Х. - (рявкнул) Мать твою!... В ружье, вашу мать!
П. - Слушаюсь!
Х. - Всех запорю!
П. - Слушаюсь!
Х. - Исполнять! Сукины дети!
П. - Слушаюсь!
Д. - Слушаюсь!
Х. - (дворецкому) Коляску! Мигом!
с матушкой Клавдией Ивановной. В дверях столпилась вся домовая обслуга, - от истопника до француженки-репетиторши.
(жене) Клавдия Ивановна, на площади, мужики перепились, - бедокурят. Надобно
всыпать им, - и то, - у меня завсегда, и с нашим удовольствием. Вишь Настасья,
кой вред от либерализма? Не хотят по домам сидеть, - пусть Сибирь
обихаживают, - она большая!
(стремительно уходит с посыльным, за ними семенит дворецкий)
К. И. - Ну что столпились? Дела нет? Жаннет, вы бы тоже шли к себе...
Ну что за люди? Только и живут, - от сплетен до драк, от бунта к бунту! Прав наш
батюшка Степан Афанасьич, когда говорит, что пороть надо, чтоб дурь лишняя, да
глупости разные из головы вон.
Н. - Все бы вам пороть. Мама'?
К. И. - Что милая?
Н. - Ах, мама', даже и не знаю как сказать вам... Писано в газете, что господин один, -
мещанин Осьмушкин, меня сватают...
К. И. - Вот - те, дожили! Родная мать ни сном ни духом, а в газете уж все пропечатали.
Ой-и... А ну как не сговоримся, тогда что? Совсем стыд потеряли!
Н. - Но маменька, в чем же стыд-то? Сие же чувства благороднейшие, и сватовство...
К. И. - Эта газета? Хм... Се...се-го...д-ня... Не видать мне... Больно мелко.
Н. - Сказано, что сватают. (улыбается)
К. И. - (укоризненно) Э-э-эй... Что ж ты расцвела-то? Да разве так это делается?
Что ж, он сам - то, не пришел? Уж я не говорю о том, что сватов не прислал, - ладно,
- теперь все не то, а уж газета... Так, и говорить-то разучитесь. А в каких он чинах?
Лет сколько?
Н. - Не знаю, маменька.
К. И. - Вот уж диво, так диво... Вы что ж и не знакомы совсем?
Н. - Вовсе.
К. И. - И не стыдно тебе, Настена?
НА чего же мне стыдиться-то?
К. И. - Пропащее ваше время. (пауза) Ну а если он косой-какой? Али на одной ноге?
Н. - (испуганно) Ннеет маменька... Не можно...
К. И. - Что ж не можно? У вас нынче все можно. Вот разгонит отец, бузу, - узнают что
можно. Эко моду взяли, - что думают, то и говорят, а женихи по газетам сватаются...
Н. - Ну так ведь сватается... Значит, сам придет. Я читала, в Европе брачные объявления, и
те не зазорны!
К. И. - Что-оо??... Я вот поставлю тя, Настька на горох у икон, и пока не отмолишь
материнского прощенья,- не встанешь! Благословенья хочешь? Дадим. Да вот только
по людски пусть жених обращается, - так мол и так..., обстоятельно, а не лишь бы как!
Н. - (плачет) Вам маменька, меня так ввек не выдать, женили меня на этой пианине, -
свету никакого нет! Что мне так до старости и сидеть в девках?! А-а-а...
К. И. - Ну... Ну не плачь, ну что же ты... Ну пусть... Пусть приходит, сватает... Поговорим,
решим... Ну вот, (целует) Вот и умница, улыбнись... Постой-ка... Это чья карточка?
Не его ли?... Хм... Не дурен кажись... Ну - ка, ты рядом кажись..
Н. - Хорошенький? Маменька? Хорошенький?
К. И. - Ну...
Н. - Ах, дайте же! Дайте! ...Весьма... Весьма... Такое мнение, что он читает стих...
Какое вдохновенное лицо... Маменька, ну ведь правда он хорош? Правда?
К. И. - Ну... Темно тут. Не очень и вижу... Стих. Что проку со стихов? Их небось, на себя -
то не наденешь, и в рот не положишь.
Н. - Маменька, это ж поэзия!
К. И. - А чем кормиться будете, душа моя? Стишками? То-то. Брак, для женщины...
Н. - Это любовь!
К. И. - Нет, ну вот в кого ты уродилась? При чем тут любовь? Будет она, - хорошо, но
главнее - то, - разуменье, да завтрашний день чтоб медом тек, а не коркой сухой
рот корябал.
Н. - Нельзя по расчету. Не хочу! По любви надобно!
К. И. - Любовь, - чувство ненадежное, ветреное, а замужество, - это быть за мужем, как за
каменной стеной.
Н. - Не хочу я за стеной, маменька! И времена нынче другие, - надобно итти по жизни
к счастью! Рука об руку, и по-другому, я не желаю!
К. И. - Настасья?
Н. - Что?
К. И. - Ничего.
Пауза.
Мы с отцом, хотим тебе только самого хорошего, но и ты уж изволь.
А то что ж получается? Заводчика Колыванова сына, ты вишь ли невзлюбила за
глупость... Ну и пусть его глупый! Тебе и лучче! За ним сколько богатства ты хоть
думала? А тятенька его не вечный, прости меня Господи, все вам и досталось бы, так
тебе не ндравится что он ногти грызет! Да пусть хоть пальцы съест, тебе то что?
Н. - Я вас маменька, не слушаю. Вот. (демонстративно вставила пальцы в уши)
К. И. - А зря. Товарищ прокурора сватался, - тоже отказала.
Н. - Хитрый.
К. И. - А на кой тебе простофиля, что в делах проку не имеет, и карьер не делает?
Фабрикант Филинов, - ну пусть и зрелый мужчина, шестой десяток, но души ведь в
тебе не чает до сих пор!
Н. - Старый толстый павлин.
К. И. - Обходительный. Что ж с того? Где ж тебе жениха сыскать чтоб с положеньем, да
умного, да хорошего? Правду говорят, - "Прынцесса"
Н. - Да.
К. И. - Что "да"?
Н. - Хочу принца.
К. И. - (укоризненно) Эй-еее...
Клавдия Ивановна сокрушаясь удалилась, а Настасья разгладив газету, принялась весьма серьезно изучать фотографию. Удовлетворившись чертами лица и прочитав заметку, девушка вывела:
Н. - Будет мой. Звать его... буду Антонием. Мой, Антоний. Почему бы и нет?
В чайной.
Оставшись в чайной единственным если не считать сидевшего в углу странно-тверезого мужчину
посетителем, Антоний попросил чаю. Мужчина (Ш. - Шулер) читал газету, иногда незаметно поглядывая на Антония и его надменный портфель, припухшим левым глазом. Почувствовав как ему показалось, родственную душу, Антоний испросив разрешения, подсел к этому мужчине.
А. - Антон Осьмушкин. Чиновник. Не возражаете, если я присяду?
Ш. - Пожалуйста, пожалуйста.
А. - Вы, милостивый государь, человек образованный, и стало быть тоже испытываете
отвращение к таким вот варварским забавам. Это ж надо? Бить.
Мужчина испытывал искреннее отвращение к мордобою, - случалось, обмишулится, и попадает под самосуд - и тогда, русские мужики, хряско били его в лицо за воровство.
Ш. - Безусловно. Битье проку не приносит.
А. - Хоть бы и воров.
Ш. - Согласен. Я испытываю истинное отвращение к самосуду, - за что к примеру вора
бить, коли его таким образом не переубедишь? А ведь бьют, и еще как.
А. - Да, а все оттого, что нету культуры внутренней, и просвещенья в народе. А надобно к
людям с любовью завсегда, и они тебе, тем же и отплатят. Ведь так?
Ш. - Только так.
А. - Чем изволите заниматься, - частное дело, или на государевой службе?
Ш. - Я артист - иллюзионист. Фокусник. (лжет) Вот жонглировал, да глаз повредил...
А. - О! Это искусство!
Ш. - Желаете убедиться? На картах? Ежели не заметите, как я это делаю, пьете рюмку
водки. Как вам?
А. - Чудно. Как в наказанье? Ха-ха! Я выиграю. Согласен!
Мужчина показал один фокус,
А. - Восторг! Один восторг!
затем повторил,
Но это невозможно! Восхищен!
затем показал еще один...
Я восхищен! Волшебник вы! Волшебник!
Вот что значит люди искусства! Чистые руки, а такие чудеса!
Ш. - Истинные чудеса, сударь. Еще желаете угадать?
А. - Желаю!
Выпитые рюмки, все больше лишали Антония манер и здравомыслия, а мысль о Канцелярии и вовсе куда-то исчезла. Все более наваливаясь на стол, чтобы рассмотреть секреты ловкого шулера, Антоний проигрывая, глотал приносимые половым рюмки, без счета...
Сса! Ссавершенство! Ссу - дарь!
Я пок-ккорен! Каккое мас-тер-ство!
Ш. - Еще рюмочку?
Еще! Я выиграю! Опять... Волшебник! Вы вол-шебник суддарь!
Ш.- Еще изволите?
Наконец, мужчина дав половому рупь за молчание, отодвинул растянувшегося на столе похрапывающего Антония,
С вашего позволения... Мне пора.
и уверенно - устало взяв его необыкновенный портфель, спокойно вышел вон.
Через сутки, он будет играть в эти игры, уже в Ярославле, а нализавшийся Антоний, сквозь наплывающую дремоту, разговорился с бумажной птичкой, укрепленной в грубой клетке:
Волшебно... И ты вот, дурья башка... Птичка... Только и делать, что поешь... А сама не знаешь... что сиддишь ты в клетке... И бумажная ты... Неннастоящая мечта...
Посетивший вскоре Антония сон, был восхитителен:
С залитого Солнцем балкона белого мрамора, перед ним открывался удивительный вид на песчаные холмы с цветущими оливковыми деревьями, а справа, ласково вздыхало теплое Средиземное море. Белые шелковые одежды приятно ласкали кожу Антония, лавровый венок чистого золота подобно малому Солнцу, светил и согревал всех подданных Империи, утопавшей в любви своего венценосного Императора.
Вдыхая знойный воздух напоенный пряным ароматом роз, Антоний чутко ловил гордо вздернутым носом потоки свежего морского ветра, и думал о том, что не смотря на бремя власти и славы, жизнь все же прекрасна. На балконе появилась маман, и пренебрегая правилами дворцового этикета, принялась возжигать примус. Пресечь сию бестактность, Император Антоний будучи весьма великодушным, не спешил. Примус дымил, и портил воздух - первой, чихая, покинула балкон дрессированная тигрица Императора Мальма, а за ней уковыляла огромная островная черепаха без имени, подаренная Антонию чернокожим царьком Уэом-б-та VII - мым, - Мудрым.
А. - Ах, маман! К чему эти хлопоты, коли есть слуги? Не бережете вы себя...
В. Н. - Нешто, суп-то, простыл поди...
Ответила маменька, продолжая колдовать над непослушным аппаратом.
На балконе материализовался было тучный, страдающий от жары Начальник
Канцелярии Землепользования, но Антоний легким взмахом руки, прервал его, и не
дав заговорить, лениво произнес:
Знаю, милейший. Знаю... Но не досуг мне нынче бывать в Канцелярии, ты уж прости
меня дружок. Не серчай. Вот, посвободит у меня, - зайду непременно. А пока, дорогие
мои, как ни будь без меня...
Посетитель пал на колени, в смятении обхватив голову руками.
Ничего, ничего, - глаза боятся, - руки делают. Ты же начальник канцелярии...
Справишься. Оно, не государством править. Ступай братец.
Начальник умильно улыбаясь облобызав руку Антония, и низко поклонившись, - исчез.
Маман, а пусть приведут тех зачинщиков с площади. Надобно говорить мне с ними.
Матушка кивнула и ушла, унося чадящий примус в глубь дворца.
От чего же, все летописи говорят о тяготах, да о бремени власти земной и славы?...
Эко жизнь-то прекрасна, - птички, Солнышко, море... Империя. (пауза) Видать от
слабости. Меня же, абсолютно, сие не тяготит, а только радует. Я счастлив, ибо по
всему видать, - силен.
Вошли, и по приказу Генерал-губернатора Хватова, встали на колени: Яшка-извозчик, оба рабочих, цирюльник и Ипполит Евсеевич. За их спиной, Хватов поставил на колени всех остальных участников недавнего волнения, включая женщин. У Антония было хорошее настроение, и он легким взмахом руки, повелел всем подняться с колен. Люди предчувствуя прощение, ласково улыбались своему Солнечному Императору.
А. - Империя, - крепка и нерушима. Заблужденья ваши, вылившиеся в непотребном виде,
как - то: сквернословия и членовредительства, а так же разграбление погребов
винных,...по размышлению нашему, и дивные погоды учитывая,.. мы вам,... Прощаем.
Все вновь упали в ноги к Антонию, и воздевая к нему руки, истово благодарили.
Голоса - О, всемогущий! Милость ваша не знает границ, раболепие наше, О, государь...
А. - Идите же по домам, и славьте имя Мое. Идите. Степан Афанасьич, а вы останьтесь.
Пауза.
Не раболепствуйте Степан Афанасьич, поднимитесь с колен. Ибо...
Хочу я породниться с домом вашим... (Хватов вновь бухнулся на колени) Люба мне
дочь ваша, и прошу Я, у вас, - ее руки...
(Хватов ползет на коленях и целует руки Антония)
Ну полно, полно вам... Со свадьбой тянуть не станем, - желаю я, до похода в Азию,
обручиться с Настасьей. Идите же. Подарок невесте, я принесу на острие своего меча, -
все победы мои, отныне, я посвящаю ей! Ступайте папа.
Тут в истинно царский сон Антония, вторглись свистки городовых, и исключительно реалистичное лицо полового из чайной. Тормоша Осьмушкина за плечи, тот причитал:
П. - Сударь! Да проснитесь же сударь! Облава! Проснитесь!
А. - Какая облава? Я всех помиловал... Что это?...О-оуиии... Голова...
П. - Бегите же сударь! Домой, домой...
А. - До-мой... Постойте, а где ж мой портфель?
П. - Какой тут портфель?! Бегите!
А. - Нет, нет... Постойте... Мой, портфель! Новый, лаковой желтой телячьей кожи
портфель! Где ж он? С блестящим замком... С секретом... Новенький, солнечный,
желтенький... Словно золотом дышит... (подозрительно) А-а-а... Глазки - то... Где мой
портфель?! Я тебя спрашиваю?!
П. - Не брал я никакого портфеля! Видит Бог, я - не брал!
А. - Полиция! Ах ты вор! Воры! Воры! Полиция! Сюда!
Свистки городовых приближались.
И Антон Епифаньевич, боясь что работник сбежит, так сильно вцепился в него, что тот закричал громче обворованного:
П. - Полиция! Полиция! Сюда! Помогите!
Ему вторил Антоний:
А. - Полиция! Сюда! Скорее сюда!
Острог.
В одиночной камере острога, куда Антония определила насмешница судьба, все располагало к размышлениям, - тихо, сумрачно, топчан был на день прикручен к стене, а на крохотном железном табурете сидеть было совсем не удобно. Размеренно шагая из угла в угол, Антоний шлифовал патетичные тезисы своей оправдательной речи:
Ваше Высокопревосходительство, господин Генерал-губернатор!
Нижайше обратиться к вам, отвлекая от дел государственных, требует положенье в котором оказался я, по воле злого рока, вмешавшегося в судьбу мою. ... (критично осмыслив, резюмировал:) Хорошо.
Являясь истовым христианином, и верноподданным Его Императорского Величества, сколь мог, высоко нес я... Хм... Чего я нес? (пауза) Исполнял я... Чего исполнял? Вот какая странность, - и сказать - то, вроде как нечего... Хм. Трудное это дело, - аттестация... Стало - быть, надобно обычную жалобу писать, - так мол и так, опоив ограбили меня какие-то мазурики... Кошмар. Где ж сейчас мой портфель?
(стучит в дверь) Эй! Эй, служивый!
С. - Чего тебе?
А. - Скажи мне братец, что ж меня как разбойника какого, в тюрьме заперли? Я ведь могу
и пожаловаться!
С. - А жалуйся. Счас к тебе сам его высокопревосходительство придет, ему и жалуйся.
А. - Ко мне? Как так? , долгие ему лета? За что же честь такая?
С. - А вот узнаешь. Таких вот люционеров, Сибирь-то, ох как ждет.
А. - Эй! Ты что говоришь - то? Какой из меня революционер? Эй! Что-то напутали...
Я же и пострадал, меня же и в Сибирь? Эй! Открой же, чертова ты башка!
Входит Хватов. Антоний отступил в угол у оконца.
ХТы и есть?
А. - Я, высокопревосходительство... Ваше, Высокопревосходительство! Осьмушкин.
Х. - С какой целью, бунт учинил?
А. - Какой еще бунт? О чем вы?
Х. - С какой целью подстрекал на площади народ, я спрашиваю. На тебя указывают, и
даже газета напечатала, что ты пропагандой занимался, - равенство, братство,
любовь... Настасью мою сватать собрался... Белены объелся? Али с печки упал?
А. - Я?
Х. - Ну не я же.
А. - Я там и остановился-то, на минутку. Я ведь, Ваше высокопревосходительство,
Степан Афанасьевич, к вам поспешал на аудиенцию.
Х. - Ко мне?
А. - Истинно к вам! Свататься. Благословенья вашего, и маменьки Клавдии Ивановны,
испросить.
Х. - Ко мне значит,... и к "маменьке"...
А. - Так. Да вот, не дошел, надобно было еще и в Канцелярию заскочить, да беда со мной
приключилась.
Х. - Та-аак... Что еще натворил?...
А. - Портфель у меня украли. Опоили, и украли. С бумагами казенными. Вора, искать
надобно, а по недоразуменью, меня же и посадили!
Х. - Посадили тебя, за подстрекательства, да организацию беспорядков.
А. - Не подстрекал я, и ничего-с не организовывал! Неспособный я к этому, - к
организациям. Я, ваше высокопревосходительство, желал лишь просить руки вашей
дочери, - несравненной Анастасии Степановны, с которой сочетаться законным
браком намерен. К тому, меня уже все размышления и возраст подвигают.
Х. - Жениться значит...
А. - Непременно. Но жить мы должны будем своим домом, - сами понимаете, - два
медведя, - вы, да я, в одной берлоге, как говориться не уживемся. Ха-ха-с! Брак, - дело
серьезное, здесь осмотрительность нужна и тщание-с.
Х. - Осьмушкин... Козявкин - ты. Вот тебе мой ответ, - (кукиш) нет.
А. - Позвольте, а почему же вы так против?
Х. - Ты хитрый, или дурак?
А. - Уж как изволите. Но оскорблений, терпеть не желаю я.
Х. - Гордый. А знаешь ли ты, голубь, что властью данной мне государем, могу я тебя за
устроение беспорядков, прямиком в Сибирь отправить? Лет на пяток? Там и
остудишься.
А. - Как это так? Невинного, да в Сибирь? За что, вашвысокопревосходитьльство?
Х. - На площади подстрекал? Подстрекал. Погром провоцировал? Провоцировал.
Свидетелей много. А это есть государственное преступление. Да бойня, да погреба и
лавки что разграбили, - на тебя все указывают.
А. - Кто же это указывает?...
Х. - А все кому ты лапшу на площади вешал, все на тебя и говорят. А стало - быть, ты
зачинщик, тебе за все и отдуваться. Так-то, голубь. И породниться со мной, даже не
думай. Каторжник.
А. - Как же не думай, если мне думается?
Х. - Ты видать не понял ничего? Не отстанешь от моей Настасьи, - дам погромному делу
ход. В Сибирь загремишь, а она больша-аая... долго осваивать будешь. Сибиряком
станешь. Понял?
А. - Нет. Какая же связь тут?
Х. - Связь? ( в коридор) А ну-ка ребятки, объясните ему, куда ноги привязаны, да что их
связывает. А как поумнеет, я с ним тогда еще поговорю.
С этими словами, Хватов удалился, а вошедшие жандармы перевалив Антония через табурет,
А. - Постойте! Что вы делаете, господа?? Это незаконно! Я протестую! Варр-варры! Ай!
долго и смачно пороли подследственного по мягкому месту.
Жандармы. - Эх! Ух! Вот те, свобода, а вот те равенства!... Вот те, свобода! а вот те
равенства...
Антоний криком грозил, что будет жаловаться самому Государю,
А. - А! Я, а! Я буду жаловаться! А! Прокурору засвидетельствую! и самому Императору!
Ай! Ай! А!
Жандармы. - А вот-те, - любовь! Иэх! И отсутствие, следов!... Не будешь же ты дурья
башка, задницей царю свидетельствовать? Ха-ха-ха!...
Оставив Антошку висеть на табурете, они ушли.
Спустя некоторое время, в коридоре раздался твердый женский голос:
Н. - Открывай, сказано!
В двери заворочался тяжеленный ключ. Антошка, поддернул брюки, и кривясь от боли, торопливо отскочил к окну, где усилием воли принял позу самого что ни на есть случайного посетителя, - демонстративно насвистывая, он равнодушно глядел в окно. Настасья Степановна Хватова вошла в камеру, и остановилась.
В груди Антония, запели птицы, с генеральской дочерью творилось тоже. Они тихо заворковали:
А.- Анастасия Степанна...
Н.- Антон Епифаньич...
А.- Анастасия Степанна...
Н.- Антон Епифаньич...
Чувства росли, и пели, норовя вырваться из груди стаей голубей.
А. - Да как же вы здесь?...
Н. - Да вы - то, как?...
А.- Анастасия Степанна...
Н.- Антон Епифаньич...
А. - Даже не знаю что и сказать...
Н. - Антон Епифаньич...
Единение душ состоялось.
А. - Видать по ошибке меня, Анастасия Степанна...
Н. - По ошибке...
А. - В Сибирь, грозится ваш папенька...
Н. - Тогда, уж пусть и меня в Сибирь...
А. - Не посмеет он вас...
Н. - И вас, не посмеет... Вот яблочек вам принесла...
Нежно улыбаясь, Антоний сильно надкусил спелое-спелое, и сверкающее так же значительно как и пропавший портфель, налитое солнцем, большое с рябинками яблоко.
А. - Ооо...
Н. - Зуб?!
АФуб...
Как-то незаметно, негромко и мило, они рассмеялись, и смех их, - рос и креп.
Полное затемнение сцены.
Маменька. - Эх, Антошка, - от осины, - да не растут апельсины...
А. - Ну это мы еще посмотрим, маменька!
Занавес.
