.
Н О Ч Ь О Т К Р О В Е Н И Я.
Пьеса в одном действии.
Действующие лица:
Наталья Николаевна Пушкина-Ланская, 52-х лет.
Пётр Петрович Ланской, генерал в отставке, 63-х лет.
Небольшая тёмная комната, все стены которой заставлены шкафами с книгами, лишь на одной из них оставлено небольшое пространство, в котором висит портрет Пушкина. В комнате есть диванчик, два кресла, небольшой столик с письменным прибором и кипами бумаг.
Со свечой в руках входит Наталья Николаевна Пушкина-Ланская. Берёт журнал, с негодованием читает отрывок из какого-то памфлета.
Наталья Николаевна: «29 января. День памяти Поэта. Но вспоминает ли об этом его вдова, госпожа Пушкина? Ах, нет, теперь она – Ланская. Стало быть, не вдова?!»
Она бросает журнал. Обращается к портрету Пушкина.
Наталья Николаевна: 25 лет прошло со дня твоего убийства. А они продолжают глумиться над твоей памятью и надо мной.
Помолчав, продолжает:
Ты завещал мне скрыться в деревне на два года, а потом выйти замуж за порядочного человека. Я скрылась от людей на семь лет. А потом появился он – Пётр Петрович Ланской. Благородный. Честный. Лучшего спутника и отца моим и твоим детям желать нельзя.
В этот день он меня оставляет одну. И я иду сюда. К твоим книгам. К твоим письмам. К тебе.
Она перебирает письма, прочитывает отрывки из них.
“Здорова ли ты, душа моя? И что мои ребятишки? Что дом наш и как ты им управляешь?” “Ты, мне кажется, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счёты, доишь кормилицу. Ай, да хват баба! Что хорошо, то хорошо”. (Задумывается). Письмо писано в 32 году. В том же году ты видел сон. Будто Вергилий в аде водил тебя по всем кругам... И ты этот сон записал стихами. (Находит лист бумаги со стихотворением), читает:
Тогда я демонов увидел чёрный рой,
подобный издали ватаге муравьиной.
И бесы тешились проклятою игрой:
до свода адского касалася вершиной
гора стеклянная, как Арарат остра,
и разлегалася над тёмною равниной.
И бесы, раскалив как жар чугун ядра,
пустили вниз его смердящими когтями.
Ядро запрыгало - и гладкая гора, звеня,
растрескалась колючими звездами.
Тогда других чертей нетерпеливый рой
за жертвой кинулся с ужасными словами.
Схватили под руки жену с её сестрой
и заголили их, и вниз пустили с криком...
И обе, сидючи пустились вниз стрелой.
Порыв отчаянья я внял в их вопле диком.
Стекло их резало, впивалось в тело им.
А бесы прыгали в волнении великом.
Я издали глядел, смущением томим.
Зачем ты это записал? Ну сон и сон. Приснился, да и забылся. А теперь на века останется.
Стало быть, ты ещё тогда предчувствовал, что нам с Катей придётся пережить позор и ужас, а тебе - умереть? Ты всё предвидел... Что сестра моя Катерина полюбит Дантеса, а я с ним буду танцевать на балах и отправлюсь затем на это тайное свидание... Зачем я это сделала?
Но как ты мог заранее предвидеть, что и сестра Екатерина, и я станем невольными виновницами твоей гибели?! Дантес приехал в Россию в 33 году, а ты страшное своё стихотворение написал в 32-м... Как много было в твоей жизни непостижимого и странного... Тебе нагадали: “бойся человека с белой головой”. И он явился. И убил тебя...
(Снова перебирает письма, читает вслух).
“ Не еду к тебе по делам, ибо и печатаю Пугачёва, и закладываю имения, и вожусь, и хлопочу. А письмо твоё меня огорчило, а, между тем, и порадовало. Если ты поплакала, не получив от меня письма, стало быть, ты меня ещё любишь, жёнка. За что целую тебе ручки и ножки.”
Отложив письма, Наталья Николаевна долго смотрит на портрет, негромко начинает разговаривать с ним.
Наталья Николаевна: Бессонными ночами я прихожу сюда и говорю с тобой... Что забыть не могу, тоскую... А вот сейчас пришло мне в ум - а ведь негоже мне, пожилой замужней даме, матери семерых детей и уже бабушке, изъясняться в любви к тебе, человеку много моложе меня! Впрочем, что я такое говорю? Человек - это телесное воплощение духа, а ты... Ты теперь чистый дух. Без наших грешных мирских помыслов. Но... Я не могу знать, каков ты там... Я люблю прежнего. Я, старая дама, люблю молодого, тридцатисемилетнего. Тебе, которого я помню, всегда теперь будет лишь тридцать семь. А я... Где моя молодость? Где красота? Ушло всё. Только воспоминания остались. Да нежная любовь к тебе. Я никому о ней не говорю. И ты просил об этом - чтоб я молчала. Хотя мне больно было, когда имя моё связывали то с императором, то с этим... Ах, как больно! Поверишь ли, по сей день больно! И вот что... Я знаю, что когда умру, мне и там будет больно.
Столько лет прошло, а ты не забываешься. Потому что мы были, как одно тело и одна душа. А теперь у меня половинка. И я живу, как половинка. Вполовину души. А другую половину ты с собой унёс. На небеса...
Ты помнишь, как, приехав на бал, мы встали вместе перед зеркалом, где отразились только мы с тобой и никто больше, но ты сказал вдруг: “а я вижу рядом с тобой военного. Но это не Дантес. Наташа, кто это?!” Ты был провидцем...
Ланской. Наталья Николаевна испуганно глядит на него.
Пётр Петрович: Прости, Таша, я помешал тебе.
Наталья Николаевна: Что? Дети?...
Пётр Петрович: Спят, спят. И дети спят, и внуки, и слуги. Все спят. Вот только мы с тобой…
Наталья Николаевна: А ты что не спишь?
Пётр Петрович: Всё то же. Прошлое покоя не даёт. 29 января сегодня. И тоже пятница, как и тогда.
Наталья Николаевна: И метель. Как тогда.
Пётр Петрович: Всё, как тогда, 25 лет назад. И на душе такой же траур.
Наталья Николаевна: И у меня.
Пётр Петрович: Я понимаю. Слишком тогда травили тебя в свете, чтобы и четверть века спустя не болела душа твоя. Ты же ни в чём не виновата...
Наталья Николаевна: Почём ты знаешь? Ты меня в той, в прошлой жизни, не видел.
Пётр Петрович: Видел.
Наталья Николаевна: Где? На балах? Ты сам говорил мне, что служба всё твоё время занимала, не до балов было генералу, ты верно служил царю да отечеству.
Пётр Петрович: Доводилось мне и на балах бывать, и в иных местах...
Наталья Николаевна: Что за иные места? Впрочем, мне это знать не нужно. Ничего не говори.
Пётр Петрович: А я и не говорю. Вот уже восемнадцать лет не говорю. Мы с тобой, Ташенька, восемнадцать лет уже муж и жена, троих детей ты родила мне, а я всё чувствую себя неловко, словно чужое взял. С Александром Сергеевичем вы прожили всего лишь около семи лет...
Наталья Николаевна: Зато четверых детей нажили. Обо мне в свете сплетни распускали, а мне и флиртовать-то было некогда - я то вынашивала, то рожала, то у колыбели ночами не спала, не доверяя нянькам. И вот теперь у меня их семеро. Те, первенькие, выросли уже, внуков нам нарожали... (Кладёт свою руку на руку Ланского) Спасибо, тебе, друг мой, что ты его детей вырастил, как своих. Спасибо...
Пётр Петрович: Это честь для меня была. Да и виновен я...
Наталья Николаевна: Виновен? В чём? И перед кем?
Пётр Петрович: И перед ним, и перед тобой, Ташенька.
Наталья Николаевна: Разве есть что-то, чего бы я не знала?
Пётр Петрович: Есть.
Долгая пауза.
Наталья Николаевна: А надо ли мне это знать?
Пётр Петрович: Не знаю.
Наталья Николаевна: А коли не знаешь, так и не говори.
Пётр Петрович: И хотел бы молчать и далее, да не могу. Ты вот ни в чём не виновата перед памятью его, а терзаешь себя...
Наталья Николаевна: Ты человек воспитанный, ты со мной обо всём том не говорил и ничего не спрашивал.
Пётр Петрович: Не потому, что воспитанный, а не хотел твои раны бередить.
Наталья Николаевна: А мне, напротив, хотелось с тобой поделиться своими мыслями, но как-то неловко казалось - вдруг тебе неприятны будут мои воспоминания...
Пётр Петрович: Так объяснимся же, наконец... Через более чем восемнадцать лет нашего брака.
Наталья Николаевна: Объяснимся. Мы теперь люди старые. Надо, чтоб на душе не оставалось ничего, что гнетёт её...
Пауза.
Так ты меня не ревновал к моему прошлому?
Пётр Петрович (Нерешительно) Я, Ташенька, мужчина. Положа руку на сердце, могу сказать, что и каждый зверь мужского пола ревнует и охраняет свою подругу от других самцов, но... Здесь дело особое. Ты ведь знаешь, чьей женой ты была. Коли его вся Россия почитала, так отчего и тебе было не почитать его? К тому же нет его более на белом свете. И глуп я был бы, коли и вправду вздумал ревновать к прошедшему.
Наталья Николаевна: Ошибся ты. Не почитала я его. (Ланской смотрит на неё удивлённо). Я... любила!
Пётр Петрович: Ты... Что?! Повтори ещё раз!
Наталья Николаевна: Я любила его.
Пётр Петрович: Нет... Этого быть не может. Ты... Ты была красавицей. Красавицы никого и никогда не любят. Я именно потому и не мог ревновать тебя по-настоящему, как ревнуют другие самцы, что знал - ты никого и никогда не любила, не любишь и любить не будешь! Да и красавицу не каждый сможет любить. Именно потому, что она где-то высоко на вершине. Кто-то ей может поклоняться, как я, как он, ну а другие просто ненавидят. Не только женщины, но и мужчины. Я был горд тем, что сумел оценить красоту твою и преклонил перед ней колени. Я не унизил красоту, а охранял её, как верный рыцарь. Так же я думал и об вас с Александром Сергеевичем. Я в нём видел также рыцаря, но только превосходящего меня во всех отношениях - ведь он не просто охранял красоту, но отдал жизнь за неё. Многие думают, что он честь свою защищал, доброе имя своё. Но никто даже в ум не берёт, что защищал он не свою, а твою честь. И умер не за себя, а за тебя. Ибо, если понять это, то всё становится другим, переворачивается с ног на голову. Не так, как в свете о том думали.
Наталья Николаевна (Тихо): А как думали?
Пётр Петрович: Ты хочешь знать, что в свете думали и говорили о тебе? Да всё то же, что и обо всех красавицах. Людям довольно простых толкований. Ветреная красавица запятнала честь супруга, а он, отстаивая своё доброе имя, пошёл на дуэль и был смертельно ранен любовником жены. Вот вам и всё. Просто и ясно. Чего ещё?
Наталья Николаевна: Да, именно – чего ещё?! А я скажу тебе, что если бы не дети, то я бы, верно, предпочла за ним уйти, чем оставаться в этой жизни!
Пётр Петрович: Вот как?
Наталья Николаевна: Так. Вправду так. Как перед Богом говорю тебе! Жизнь моя кончилась тогда! Всё было в ней до этого момента – дети, любовь, очаг семейный. И всё разрушилось. Я была слишком молода, чтоб понимать, как в свете нужно осторожно держать себя! На балах танцевать – словно по лезвию ножа ходить – вот как надо. Но помогло бы это – я не знаю. Коль вознамерились разрушить твою жизнь – разрушат, как бы ты осторожно не ступал по земле и по паркету в бальной зале. Идалия Григорьевна Полетика, моя подруга задушевная... как старая сводня, она устроила это проклятое свидание, после которого Пушкин получил это страшное письмо. “Диплом светлейшего ордена рогоносцев”... Это письмо получили также и все его друзья!..
Эта женщина ненавидела и его, и меня, потому и влезла ко мне в подруги, и заманила затем на это тайное свидание... Мне потом рассказали, что она была страстно в него влюблена, а Пушкин не ответил на чувства зеленоглазой красавицы. Она попросила его написать ей в альбом стихи, он написал, а под стихами поставил дату: “1-е апреля”. Она сначала не обратила на дату никакого внимания! Прочла стихи гостям, довольная своей победой, а кто-то из гостей сказал: “, не верьте коварному стихотворцу, посмотрите на дату. Нынче не первое апреля! Первый апрель, никому не верь!” Говорят, что она была вне себя и поклялась отомстить тебе. И отомстила... Рецепт-то у неё был давно готов. Мы с тобой, - говорила она, призовём Дантеса к ответу и разъясним ему его настоящее положение - что он не любим тобою, что Пушкин непременно убъёт его на дуэли, если он и далее будет преследовать тебя... Он тотчас же отстанет, - сказала она. И я обрадовалась. В самом деле. Ведь если мы вдвоём начнём урезонивать его, он одумается. Каково же было моё удивление, когда я увидела, что дверь мне открывает не Идалия, а Дантес! Надо мне было сразу повернуться и уйти, но я была уверена, что она ждёт меня в гостиной. Но, однако, и там её не было! А Дантес бросился на колени передо мною и стал благодарить за то, что я приехала! Он себя так вёл, точно уверен был, что я приехала на тайное свидание! В ногах валялся, руки целовал и уже, кажется, готов был заключить меня в объятия и тащить в спальню! Я закричала в ужасе, поняв, что попала в ловушку. Думала, что и подруги моей дома нет, что мы одни с насильником. Но Идалия вышла из другой комнаты, испугавшись скандала.
Вот так всё это было. Сказала тебе всё, как на духу. Но хватит обо мне. Благодарю тебя, мой друг, что позволил мне высказать всё, что на душе, точно камень, лежало. Но у тебя-то, я же вижу, камень с души не пал. В чём же ты можешь быть виновен передо мной? И перед ним, тем паче. Сними эту тяжесть, поведай.
Пётр Петрович: Ты не хотела это знать.
Наталья Николаевна: А ты всё-таки хотел рассказать. Так расскажи. Тут не женское любопытство. Просто чувствую - такого разговора не было между нами до сего времени и впредь не будет. А эта ночь, коли уж так случилось помимо нашей воли, пусть и станет временем истины. Согласен ты?
Пётр Петрович (После короткого раздумья) Согласен.
Он встаёт и прохаживается по кабинету. Останавливается у портрета.
Пётр Петрович: Ты теперь, Александр Сергеевич, всё знаешь. Знаешь, кто виноват перед тобой, а кто хранил тебе верность и от души тебя любил... (Резко повернувшись, обращается к Наталье Николаевне) Так ты, душа моя, не преклонялась перед его гением, не уважала и почитала его, а... любила?! Как... Как обычного человека? Как любит женщина мужчину?
Наталья Николаевна (с улыбкой): Верно говорят, что мужчины до старости остаются немного детьми.
Пётр Петрович: Ответь. Мне очень нужно знать.
Наталья Николаевна: Зачем?
Пётр Петрович: Затем, что это всё меняет.
Наталья Николаевна: Ах, дорогой мой, изменить ничего уже нельзя. Всё произошло. Всё, чему быть, случилось. Об чём же тут толковать?.. Но изволь, я скажу тебе. Да, любила, как обычная женщина любит мужчину. Он был мне мил всеми повадками, манерами. Как он смотрит, как говорит, как усмехается - всё было дорого. Уезжал он - я места себе не находила. Письма нет - плакала. А приезжал - как на крыльях летала.
Пётр Петрович: Такой представить тебя не в силах. Ты всегда ровно себя держала. А с ним, стало быть, другой была?
Наталья Николаевна: Нет, нет. Меня и тогда все считали холодной и бесчувственной. Но у души есть своя скромность. Не все чувства должно перед людьми показывать. Душа, как и тело, должна быть под покровом.
Пётр Петрович: Но ведь все мы - живые люди, и в жизни много несовершенного, такого, что может вызвать в человеке и раздражение, и гнев. А я ни разу за все восемнадцать с лишним лет не видел тебя во гневе.
Наталья Николаевна: Гнев - это страсть, а всякая страсть исключает рассудок и логику.
Пётр Петрович: Эти слова можно поставить эпиграфом к какому-нибудь роману....
Наталья Николаевна: А знаешь, друг мой, если бы я была литератором, я написала бы такой роман для воспитания чувств молодых девушек. Представь, что я бы продолжала верить, что чувства Дантеса искренни и возвышенны. Ведь он ходил за мной по пятам не неделю, не месяц, а год, другой, третий... Если бы не был мне так дорог Пушкин и мои дети, я непременно бы поверила Дантесу. К тому же он был тогда молод и красив. А поверив, я бы могла в него влюбиться. Повторяю - если бы не любила мужа. И вот такой роман бы я написала - молодая женщина изменяет мужу и уходит к любовнику, который вскоре начинает тяготиться этой связью. В свете не принимают эту пару и любовник в салонах появляется один, а бедная женщина не выдерживает его холодности и разлуки с детьми и бросается под колёса быстро бегущего экипажа... Вот такова была бы моя жизнь, если бы мной владела только страсть без рассудка и логики.
Пётр Петрович: Ах, значит, всё-таки ты не любила Пушкина, а была только логика и рассудок?
Наталья Николаевна: Пётр Петрович, я же сказала, что должно быть в этом романе непременным условием: она не любит мужа. А я любила!
Пётр Петрович: Но ведь любовь - это же страсть. Мне ты писала в письмах, когда я уезжал набирать рекрутов в провинцию, что наша с тобой любовь не может быть страстью вследствие нашего возраста, хотя ты вышла за меня тридцати двух лет от роду, а мне было сорок пять и я был закоренелый холостяк... Ну да ладно. Меня ты не могла любить, я этого и не ждал, мне довольно, что я тебя люблю. Не спорь! Я знаю, что я говорю. Но меня утешало одно: что и его ты не любила. Никого не любила! Ибо красавицы любить не могут, привыкнув к обожанию со всех сторон...
Наталья Николаевна: (Тихо) Или же к ненависти.
Долгая пауза.
Наталья Николаевна: Я вижу, ты передумал.
Пётр Петрович: (Отводя взгляд) Ты о чём это, душа моя?
Наталья Николаевна: Как видно, это и впрямь настоящая вина, коль ты так долго не решаешься заговорить о том. Уж и не знаю, в чём ты мог провиниться передо мной и... перед ним, но... Бог с тобой! Не зная, в чём твоя вина, я... тебе всё прощаю. А перед ним ты сам повинишься, без меня.
Встаёт и хочет уйти.
Пётр Петрович: (Останавливает её) Я не трус. Я боевой генерал. Но дела сердечные порой и генералу не по плечу. Сядь, пожалуйста. Пусть между нами ничего не будет более сокрытого. Я и сразу, ещё до венчания, хотел рассказать, уже собрался было, но понял внезапно, что нельзя бередить твои раны. Хотя и венчались мы через семь лет после трагических событий, а всё же ты ни словом, ни намёком не давала мне права вспомнить прошлое. Да, ты порой говорила о нём, но только в житейском смысле, советуясь, как лучше издать полное собрание его сочинений...
Наталья Николаевна: Я деньги от издания положила в банк, а ты ни словом не упрекнул меня за это...
Пётр Петрович: Как можно! Эти деньги по праву принадлежат его детям. Ты добрая, заботливая мать. Я и за это преклоняюсь пред тобой... Так вот. Не начинал я этого разговора... Ещё и потому, что самому решиться было трудно на него. Но теперь я решусь. (Садится в кресло, достаёт из кармана халата платок, вытирает лоб.) Одно время я был увлечён некой замужней дамой. И она отвечала мне взаимностью. Эта связь была лёгкой, ни к чему не обязывающей. У этой дамы было много воздыхателей. Светская женщина с головы до пят. Обожала балы и... сплетни, интриги. Тебе знакомо имя этой дамы. Идалия Григорьевна Полетика. Красавица с сердцем гремучей змеи. Однажды она обратилась ко мне со странной просьбой - помочь ей в одном деле. Даже не ей - тебе. Так и сказала: у меня есть приятельница, жена поэта Пушкина, которая встречается у меня на квартире с Дантесом. За этой женщиной следят. Побудь же сторожем у моего дома, пока длится свидание, чтобы никто из соглядатаев не смог проникнуть сюда. Так я увидел тебя в первый раз.
Наталья Николаевна: Ты… Я не верю своим ушам. Пётр Петрович! Так ты… был там?! Так вот о чём ты толковал, когда обмолвился, что видел меня и на балах, и… в иных местах?! Вот что это за «иное место»?! Ах, теперь понимаю…. Теперь я понимаю, почему ты молчал все восемнадцать лет нашей совместной жизни о том, что был тогда в саду у дома Идалии Григорьевны! Но как ты мог на мне жениться, если считал меня распутницей, изменившей самому Пушкину с каким-то глупым офицеришкой, светским красавчиком, жуиром? Как ты мог жить со мной все эти годы? Как мог быть добрым со мной?! Это что – благородство с твоей стороны? Объясни! Я понять не могу! Ты что…. Стоял там, прятался за деревом. Вместо того чтобы, увидев меня, подойти и уличить. Лучше бы ты убил меня тогда, чем посчитал падшею женщиной, на которой затем и женился, затаив эту горечь в душе. Да, да! Убил бы ты меня – и Пушкин бы жив остался. Лучше бы мне было умереть в этот вечер, чем нести на себе этот крест, когда молва людская записала меня в виновницы его смерти!
Пётр Петрович: Наталья Николаевна, очнись! Ташенька, Ташенька, ну успокойся. Выслушай до конца. В груди моей тоже бушуют чувства. Вот почему я и решился объясниться сегодня и всё рассказать. Но ты вспомни, как жили мы все эти годы! Я же оберегал тебя от сплетен, а они настигали. И ранили. Как же мне было подливать масла в огонь своим рассказом? Я ждал благоприятного момента….
Наталья Николаевна: Ждал восемнадцать лет?!
Пётр Петрович: А хоть всю жизнь! Что делать, коли раны твои не заживали, а молва посыпала их солью! И каждый год 29 января ты надеваешь траур и идёшь сюда, читаешь его письма, говоришь с его портретом….
Наталья Николаевна: Друг мой…. Бедный мой друг! И ты всё это терпишь! Твоему благородству предела нет. Прости меня. И продолжай.
Пётр Петрович: Ну, так вот. Я и вправду стоял в тени большого дуба – того, что рядом с парадным крыльцом дома Идалии Григорьевны. Не очень мне хотелось исполнять её просьбу. Но, может статься, я желал убедиться, увидеть собственными глазами…. Не знаю. Не берусь судить о своих тогдашних чувствах. Честно скажу – сумбур был в моей душе. И вот подъехал экипаж Дантеса. Он взбежал по ступенькам. Потом подъехала твоя карета. Ты вышла из неё так неспешно, спокойно, точно была вполне уверена, что ничего худого ты не делаешь. Признаться, я был поражён. Как же так? Совсем не волноваться при тайном свидании?! Значит, они настолько ей привычны, что и страх перед последствиями прелюбодеяния уже не ведом ей? Даже не огляделась по сторонам, чтоб убедиться в отсутствии слежки. Дантес, взволнованный и даже испуганный, взбегал по ступенькам, а ты взошла, точно императрица... Признаюсь, стало мне худо в те минуты. Каким покоем и умиротворением дышало твоё лицо! Хотелось преклонить перед тобой колени, а, между тем, думал я, эта женщина обманывает мужа! И не просто мужчину, а первого поэта России, гордость Отечества! Поверишь ли - я и вправду готов был догнать тебя и прямо сказать тебе в лицо, что я думаю. И хорошо, что я не сделал этого, иначе бы нарушил ход событий и не узнал, как всё обстоит на самом деле. Ты вышла оттуда менее чем через десять минут. Лицо твоё пылало, тогда как прежде было бледным и спокойным, брови были нахмурены, но держалась ты с прежним достоинством. Не знаю, что произошло, но я тогда отчётливо понял - то было не любовное свидание. Зная Идалию Григорьевну Полетику, я должен был бы сразу догадаться, что сплетни в свете о твоей неверности Пушкину - дело её рук и подобных ей кумушек. Она лишь пыталась свести тебя с ним. Однако же, судя по твоему поведению, не преуспела в этом... А потом разразился скандал с анонимными письмами, в которых Пушкин назывался рогоносцем и которые были разосланы всем его друзьям и знакомым. Пушкин сразу же понял, чьих рук это дело и послал оскорбительнейшее письмо барону Геккерну, называя его приёмного сына Дантеса самыми нелестными именами... Последовал вызов со стороны последнего, дуэль и смерть поэта... И виной всему - я! Как смел я верить сплетням! Как мог я не предупредить жену поэта, чтобы она не ездила на эту встречу?!
Наталья Николаевна: Как смела я быть глупой настолько, чтобы поехать! Я не хочу оправдываться, скажу лишь, что я знала об этих сплетнях. И со мной перед этим говорил император, предупреждая, чтобы я была осторожнее и не давала повода для разговоров. Это было ужасно! Ведь это значило, что я уже дала повод! Я обо всём рассказывала Александру. Передала и этот разговор. При первом же удобном случае Пушкин поблагодарил Николая за то, что он печётся о нравственности его жены. Император на это сказал: “А вы думали, я могу поступить иначе?” Вот тут-то Пушкин и произнёс роковые слова: “Я думал, ваше величество, что вы сами за ней ухаживаете”.
Пётр Петрович: Дерзкий ответ. Стало быть, император тоже был заинтересован в устранении поэта.
Наталья Николаевна (с горечью): Пушкин всем мешал. Не зря же император дал ему должность придворного шута, пожаловав ему чин камер-юнкера. Безусые мальчишки в этом чине и он рядом с ними - великий поэт, слава России... Представь, каково ему было, тем паче, что он сознавал - этот унизительный статус ему лишь для того и дан, чтобы он обязан был присутствовать на балах и приёмах... вместе с женой, которая приглянулась императору. Из Пушкина стремились сделать и шута, и жуира. А он и сам готов был подыгрывать в этом. Пусть лучше думают, что он повеса, чем догадаются о подлинном его значении.
Пётр Петрович: Но он... В какой-то степени... Он ведь и не скрывал своих побед над сердцами красавиц... До встречи с тобой ведь он...
Наталья Николаевна: В том-то и дело всё, что он был влюбчив, да, это давало вдохновение... Но он не был повесой!
Пётр Петрович: А знаменитый список? Право, сегодня, я узнаю такие вещи, о которых и не догадывался.
Наталья Николаевна: Я тоже. Если бы ты признался раньше, мне было бы намного легче нести груз своей невольной вины. Я говорю невольной не затем, чтоб оправдаться хоть сколько-нибудь, о, нет! А потому лишь, что хорошо сознаю, каким орудием убийства я оказалась! Сама не ведая того, я допустила, чтобы тёмные силы избрали меня на эту тягостную роль. И даже ты, человек совершенно посторонний несчастной семье Пушкиных, оказался втянут в эту злосчастную и, как сам говоришь, кровавую игру! И мы с тобой остались жить. И встретились. А теперь объяснились. Две жертвы кровавого рока. Невольные пособники убийц. Зачем мы встретились? Чтобы каждый поодиночке нести свой груз? Или затем, чтоб сохранить для потомков правду о страшном преступлении? Она когда-нибудь станет известна. Пушкина не Дантес убил. Он лишь нажал на курок. Он был тоже орудием - жалкий, трусливый, лживый и пойманный на этой трусости и лживости. Но на чём пойманы мы с тобой? Я - на глупости. Ты - на неведении. Однако же, кто закона не знает, тем не менее, преступив его, должен ответить по полной мере. Нас с тобой, друг мой, связало одно имя – Александр Сергеевич Пушкин.
Ты знаешь ли, зачем тебя тогда позвала Идалия? Не затем вовсе, чтобы ты сторожил подъезды её дома от соглядатаев. Нет. Ты сам должен был стать соглядатаем. Дантес, ещё как только впервые увидел меня, сразу подошёл и объяснился, а затем объявил, что теперь будет за мной повсюду следовать, такова его участь. И в самом деле следовал... Откуда он узнавал, где я буду? Точно шпионил кто-то за мной и доносил ему... Быть может, так и было кем-то задумано с самого начала? И, может статься, он и в Россию был прислан с этой миссией - досадить поэту, испачкать его имя и затем погубить его?
Пётр Петрович: Но кем же был задуман и воплощён сей план?
Наталья Николаевна: Кабы знать! Однако в догадке этой есть правдивость. Ведь он же не любил меня!
Пётр Петрович: Как не любил?!
Наталья Николаевна: Так. Не любил. Всё это была игра, притворство. А, правду говоря, подлая ложь. Кем ему приходился барон Геккерн? Приёмным отцом? Или стареющим любовником?
Павел Петрович: Таша!
Наталья Николаевна: Да, да, не возмущайся моими словами. Александр Сергеевич мне говорил, что у меня мужской ум - я в математике была сильна и в шахматы обыгрывала многих изрядных игроков... Вот я и думала в своём затворничестве, разбирала логически произошедшую трагедию. И друзья многие мне сведения поставляли...
Пётр Петрович: Так ты расследовала это преступление, точно заправский сыщик?
Наталья Николаевна: Именно так.
Пётр Петрович: И что же?
Наталья Николаевна: То, что он не любил меня, так на это мне ещё Александр Сергеевич глаза раскрыл. Ведь я же ему всё рассказывала об ухаживаниях Дантеса, говорила: ах, бедный юноша, как его жаль, разве он виноват, что так влюблён без взаимности в замужнюю даму. Но Пушкин сразу мне сказал: тут что-то кроется. И впрямь. Бывает чувство без взаимности, но человек долго таится, проверяет себя и не вдруг подойдёт. Ведь его могут и осмеять при всех. А этот - едва в России появился и сразу же попался на моём пути. И тотчас же признался. И как по-писаному рассказал, что он предпримет на протяжении длительного времени. Точно ему перед приездом дали задание такое. Прислали с миссией - расколоть счастливую семью, разбить вдребезги. И он был так глуп, что прямо и выложил передо мной весь план дальнейших действий. Волочился по пятам за мной, куда бы я ни направлялась. А барон, его мнимый приёмный отец, нашёптывал мне в уши при всяком удобном случае, что сын его умирает от любви ко мне. На самом же деле тот скрылся на время, чтобы лечиться от сифилиса.
Пётр Петрович: Что?!
Наталья Николаевна: Вот так-то. Быть может, план был таков, чтоб заманить меня к нему в объятия и заразить дурной болезнью. Но ухаживания затянулись, крепость не пала под его натиском, пришлось спешно лечиться, чтоб не затягивать болезнь и не допустить до крайней степени. Вот теперь и подумайте - была ли тут любовь с его стороны.
Пётр Петрович: Но как же он потом женился на твоей сестре? Как же вы допустили?
Наталья Николаевна: К тому времени он излечился. По крайней мере, я так надеюсь. Да и не знали мы ничего в те поры. Пушкин тогда ему дуэлью пригрозил, он испугался и спешно затеял эту свадьбу. Екатерина, к сожалению, была от него без ума, отговорить её было невозможно.
Пётр Петрович: Голова идёт кругом... Это же вправду целый заговор. Однако, как же - он дуэли испугался и, чтобы избежать её, спешно женился на твоей сестре, а потом сам же вызвал Пушкина на дуэль? Как же так?
Наталья Николаевна: В том и дело. Если он так боялся дуэли, что даже женился на нелюбимой женщине, чтоб избежать скандала, то не мог он потом собственной волей послать вызов на дуэль. Стало быть, он был принуждён к этому. Его заставили. И убедили в том, что жив останется, а умрёт другой... Была ли рана Пушкина смертельной? Но Пушкин умер. Иногда в голову приходит мысль – пулю Дантеса ведь могли и ядом смазать.
Пётр Петрович: Какое подлое злодейство! Какой коварный хитроумный план. Но кем же это было всё задумано?
Наталья Николаевна: Вот! Вот главный вопрос! Кто были эти люди, замыслившие столь коварный план и приложившие все силы к тому, чтоб он осуществился? И кто палач? Жалкий Дантес? О, нет, этот белокурый красавец лишь на курок нажал. А кто его подвигнул к этому? Кто тайный враг, стоявший за его спиной?! Это был не один человек. Это было сообщество убийц и негодяев, в числе которых, разумеется, барон Геккерн, но кто ещё? Идалия? Все эти Нессельроды, этот подлый круг приближённых мадам Карамзиной? О, сколько их – с медовыми устами и ядовитым языком! Сколько их – несть числа всем этим завистникам и негодяям, которые завидовали Пушкину, его таланту, чистоте душевной, доброте! Тому, наконец, что простым народом он был любим, как никто из них! Но не только они! Я знаю, чувствую, что некие неведомые силы дали Дантесу и его приёмному отцу это задание - погубить Пушкина.
Пётр Петрович: Какие силы? Скажи мне наконец!
Наталья Николаевна: Кабы я точно знала, какие именно!
Пётр Петрович: Но Пушкин это знал?
Наталья Николаевна: Знал.
Пётр Петрович: И не сказал тебе?
Наталья Николаевна: Для моей же безопасности.
Пётр Петрович: Стало быть, силы и впрямь могущественные... И угроза была настоящая, а не мнимая.
Наталья Николаевна:(Горько усмехнувшись) О, да! Не мнимая. Ведь его убили.
Пётр Петрович: Конечно, так. Просто ведь общество и я вместе со всеми думали, что всё это - роковая случайность. Дуэль между соперниками... О, что я говорю!.. Совсем из ума выжил.
Наталья Николаевна: Да ничего. Так ведь и думали.
Пётр Петрович: Так, стало быть, он не сказал тебе, что за силы стоят за Дантесом и его так называемым папашей, бароном Геккерном. Тайные силы... Император?
Наталья Николаевна: Но императоры ведь тоже не всесильны. Есть изречение: “ты управляешь, но и тобой управляют”.
Пётр Петрович: Так ты хочешь сказать... что тут вмешались силы, более могущественные, чем даже власть государя? Кто же это?
Наталья Николаевна: Не знаю. Я могу лишь догадываться.
Пётр Петрович: Ты у нас дама учёная, иностранные языки знаешь, опять же целых семь лет помогала Пушкину, переписывала его рукописи, говорила с ним, словом, бок о бок прожила с мудрейшим из мудрых!
Наталья Николаевна: Так ты признаёшь это?
Пётр Петрович: Что?
Наталья Николаевна: Что он мудрый из мудрых?
Пётр Петрович: Ещё бы! Как не признать! Он многое предугадал. Его стихотворение “Пророк” - не вымысел, а настоящая реальность. А что шутом рядился иногда, жуиром, женолюбом, так в этом я теперь, после беседы с тобой, вполне уверился. Именно представлялся таковым, а не был на самом деле. Только зачем? Из опасения?
Наталья Николаевна: Конечно. Он торопился. Он предчувствовал, что ему долго не дадут прожить и торопился закончить труд.
Пётр Петрович: Какой именно? Поэму? Но какую? Почему я не знаю об этом? Разве осталась незаконченной какая-то неизвестная поэма, какой-то большой его труд?
Наталья Николаевна: Нет, он закончил его. Но только это не поэма. Это именно труд. Научный труд.
Пётр Петрович: Что-о?! Да разве Пушкин был... не просто поэтом? То есть, я хотел сказать... великим поэтом...
Наталья Николаевна: Именно так. Александр Сергеевич Пушкин был не просто поэтом. Он был провидцем, прорицателем и... великим учёным. Он с юности был посвящён в тайные знания.
У Пушкина и по линии отца, и по линии матери были жрецы в роду - русские и египетские. Он говорил: настоящий поэт должен быть на уровне высших достижений науки и философии. Бог весть, кто его враги, но они поняли, что он не тот, за кого выдаёт себя. Под маской жуира и картёжника враги его угадывали подлинные черты учёного, философа, космогониста. Он искал истинный путь развития России. Он говорил: Россия - не Европа, мы погибнем, ежели вздумаем пойти по этому пути. Он боялся охранки, боялся обысков и шифровал свои научные изыскания. А владел он сим ремеслом изрядно - у параллельного министра иностранных дел Пушкин работал шифровальщиком. Он понимал рукописи этрусков, которые писали слева направо, и это тоже - один из его методов шифрования. Но и этого мало. Когда он завершил свой тайный труд, он спрятал его так, что найдут его тайный архив лишь через лет этак сто пятьдесят. Верные люди сохранят его записки, передавая из поколения в поколение до той поры, пока родятся на Руси те, кто сможет расшифровать их и понять. И тогда для России настанут иные времена.
Долгая пауза.
Пётр Петрович: Не жуир?... Не картёжник?.. Не женолюб? Учёный?! В голову не возьму... Как это может статься? (Вскинувшись) А знаменитый пушкинский донжуанский список?!
Наталья Николаевна: Сейчас поговорим об этом списке. Сначала вот что хочу сказать. На свете на самом деле, а не только в сказках и мифах есть и жрецы, и чародеи. Пушкин зашифровал их в своей поэме о Руслане и Людмиле. За одну только эту поэму чародеи должны были убить его, как Прометея, что дал людям огонь, как Христа, который людям тоже ведь не что иное, как знания нёс. Знания о том, что можно и на земле устроить, как на небе, царство добра и справедливости. Нужно только любить друг друга - и тогда каждый сможет услышать откровение Божие, данное лично ему. У Пушкина в “Руслане и Людмиле” есть жрец Финн, который даёт знания Руслану, и чародей Черномор, который убивает людей знающих. Почему? А потому что он хочет править миром. А знающими разве можно править? Ведь пастухи пасут не таких же пастухов, а стадо тёмных и запуганных овец, не так ли? Помнишь, как Пушкин написал?
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич!
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды -
ярмо с гремушками, да бич.
Пётр Петрович: А ещё Пушкин написал:
Волхвы не боятся могучих владык
и княжеский дар им не нужен.
Правдив и свободен их вещий язык
и с волей небесною дружен.
Да, всё о чём ты толкуешь, душа моя, входит мне в сердце и заставляет верить - это правда. Некие неведомые нам силы, стерегущие тайные знания, и тайно управляющие людьми, могли убить поэта, как Прометея, как Христа... Но кто они?! Впрочем, потому они и тайные, эти неведомые силы, что никто их не знает и никто о них не ведает. А кто разведал - тот погибнет. Я помню строки из “Руслана”, весьма впечатлившие меня:
Узнай, Руслан, твой оскорбитель-
волшебник, страшный Черномор.
Красавиц давний похититель,
полнощных обладатель гор.
Ещё ничей в его обитель
не проникал доныне взор.
Но ты, злых козней истребитель,
в неё ты вступишь, и злодей
погибнет от руки твоей.
Судьба твоих грядущих дней,
мой сын, в твоей отныне воле.
(Помолчав) Не был ли он и сам Русланом, который, хотя и добрался до обители Черномора, однако же, погиб, не открыв людям её местонахождения?
Наталья Николаевна: Ежели существуют на земле тайные знания, то, может статься, существуют и такие изыскания научные, о коих мы даже и не подозреваем! К примеру, великий италианский живописец Леонардо да Винчи нарисовал чертёж железной птицы, на которой бы люди могли летать... Что, если где-то в тех полнощных горах, где обитает Черномор, уже построили такие птицы? И Черноморы, взмывая вверх, тайно следят за нашей жизнью? Не дай-то Бог! Ведь чтобы жить в удобстве и уюте им нужны будут всё новые рабы... Но если им нужны будут всё новые рабы, значит, рабам этим они и знания должны будут давать? А то как же! Не может раб, владея лишь молотом и наковальней, выковать для господина своего железную птицу! Рабу расскажут, как её построить, то есть рабу тайные управители мира дадут знания! А знания есть власть. И вот раб уже не раб. Управлять знающим никак невозможно. Можно убить жрецов поодиночке, которые приносят людям знания, но что же делать Черноморам, когда они, в силу своей ненасытной алчности, хотят и того, и этого, и чтобы насытить свою утробу и ублажить свои желания, они рабам дают своими собственными руками те знания, за раздачу которых они и убивали волхвов!
Пётр Петрович: Ах, рано Пушкин появился на земле! Если бы он родился в те времена, когда людей знающих стало большинство, его никто бы не посмел убить!
Наталья Николаевна: (Тихо) Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды.
Рукою чистой и безвинной
в порабощённые бразды
бросал живительное семя,
но потерял я только время,
благие мысли и труды...
Пётр Петрович: (Широко перекрестившись) О, Господи! Ведь он и это знал! Так кто ж он был, твой прежний муж, великий русский наш поэт или... Волхв? Жрец? Не совмещается в уме моём маска жуира и картёжника, которую поэт носил при жизни, с образом посвящённого, волхва! Не совмещается!
Наталья Николаевна: И в нашем времени не совместится. Но после нас придут другие люди, знающие, и им хранители архива отдадут его тайные записи, где есть и математические формулы, и философские изыскания, и геометрия, и алгебра, и космогония, и все науки, о которых пока что мы слыхом не слыхивали. Ты толковал о донжуанском списке Пушкина. Так вот узнай теперь, что это был за список. Я уже говорила, что царская охранка за ним следила. В его доме в любой момент могли произвести обыск. За год до нашей свадьбы он закончил свой тайный труд и решил спрятать его так, чтобы и в голову никому не могло взойти - где он. В 29 году он предпринял поездку на Кавказ, где встречался с доверенными людьми. И вот эти-то встречи он и зашифровал в так называемом “донжуанском списке”. К примеру, женское имя Александра означает, что это встреча с тремя мужчинами по имени Александр. Он не мог прямо написать: такого-то числа встречался с тем-то. И в то же время себе для памяти он любил составлять дневник своих путешествий. Чего же лучше - его считают донжуаном? Так и пусть Александр превратится на бумаге в Александру. И комар носа не подточит!
Пётр Петрович: И где теперь его архив?
Наталья Николаевна: На Дону. В Таганроге. У генерала Кутейникова. Он передаст архив своим потомкам. А обнародуют его записки в новом веке, через сто пятьдесят лет. И то неявно. Его теории будут входить в жизнь постепенно, исподволь, ибо он предсказал, что ещё будут смуты на Руси, по силе равные французской революции. И только с 14 сентября 1998 года Россия незаметно для всех прочих государств и даже для собственного своего народа начнёт вступать в свой золотой век, который распространит затем и на все прочие державы.
Пётр Петрович: И ты глазком одним даже не заглянула в его архив? Не знаешь, что там? Как, каким образом он мог предсказывать?
Наталья Николаевна: Архив не видела, ведь он отвёз его туда ещё до нашей свадьбы. Но однажды он по моей просьбе кое-какие формулы изобразил на листке бумаги, который тотчас сжёг. Я, как ты знаешь, математику люблю, и кое-что всё-таки понять сумела. Простая математика позволяет делать прогнозы на будущее. Слово “матема” означает познание. Пушкин разбил и прошлое, и будущее на циклы. Ибо он утверждал, что время не движется просто от прошлого к будущему. И вся история развивается циклами, существуют времена активности и усталости. Ежели, введённые в заблуждение чародеями и магами, некие правители начнут активно действовать в моменты усталости, в который входит их страна, - они потерпят поражение. Он рассчитал все эти циклы для России и вывел их математическими формулами. Самый короткий и известный всем цикл - 7 суток.
Пётр Петрович: Значит, он рассчитал в своих мемуарах наступление золотого века для Руси, но боясь тех, кто хочет править миром и не желает допустить могущества государства Российского, он эти записи отвёз на Дон, где их и будут передавать из поколения в поколение, и начнут постепенно вводить их в жизнь и доводить до сведения тех, кто сможет записи не только расшифровать, но и воспользоваться тайными знаниями для процветания России, а потом и всех остальных держав и народов, их населяющих... (Помолчав) Хотел бы я, чтобы сие сбылось когда-нибудь!..
.
