Скорик Александр Павлович – доктор исторических наук, доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой теории государства и права и отечественной истории; директор НИИ истории казачества и развития казачьих регионов Южно-Российского государственного политехнического университета (НПИ) имени ;
Бондарев Виталий Александрович – доктор исторических наук, профессор кафедры теории государства и права и отечественной истории; главный научный сотрудник НИИ истории казачества и развития казачьих регионов Южно-Российского государственного политехнического университета (НПИ) имени .
К вопросу о классификации
индивидуальных крестьянских хозяйств в колхозной деревне 1930-х гг.
(на материалах Юга России)
Сплошная формированная коллективизация, осуществленная сталинским режимом в конце 1920-х – начале 1930-х гг., коренным образом изменила социально-экономическое устройство российской (советской) деревни. Коллективные хозяйства, численность и роль которых были минимальны до начала «великого перелома», по итогам коллективизации заняли ведущие позиции в системе аграрного производства. Члены коллективных хозяйств, – колхозники или колхозные крестьяне, – стали основной социальной группой деревни.
Впрочем, говорить о полном торжестве колхозной системы можно было только применительно к исходу 1930-х гг., когда свыше 90 % советского крестьянства, волей или неволей, оказались в коллективных хозяйствах. В начале же 1930-х гг. достижения коллективизаторов выглядели довольно скромно, по сравнению с их громогласными декларациями о торжестве колхозов. В это время, в советской деревне оставалось немало индивидуальных или некооперированных крестьянских хозяйств, главы и члены которых получили как в партийно-советской документации, так и в обыденной речи, уничижительное прозвание «единоличники». В нашей работе мы будем использовать указанный термин как рожденный эпохой коллективизации и отражающий социальные реалии колхозной деревни, не вкладывая в него, однако, присущее официальной большевистской риторике негативное содержание. По данным , к 1934 г. в целом по СССР насчитывалось не менее 9 млн. хозяйств единоличников, что составляло 40 % от общего количества крестьянских дворов.[1]
В советской историографии единоличники являлись фигурой умолчания, поскольку расценивались как рудимент доколхозной деревни, обреченный на исчезновение по мере победоносного осуществления социалистических преобразований. Лишь в постсоветский период, в связи с крушением монополии марксизма в области исторического познания, вопросы жизнедеятельности некооперированного крестьянства получили отражение в работах , , [2] и ряда других исследователей.
Тем не менее, процесс детального изучения такого феномена 1930-х гг., как единоличники, весьма далек от завершения. В рамках представленной публикации мы намерены обосновать качественно новую классификацию индивидуальных крестьянских хозяйств в СССР 1930-х гг., основываясь на материалах таких ведущих аграрных регионов Юга России, как Дон, Кубань и Ставрополье.
С точки зрения советского законодательства, хозяйства единоличников классифицировались на основании тех же принципов и на те же группы, что и крестьянство доколхозной деревни: на кулацкие, середняцкие и бедняцкие хозяйства. Когда же в качестве критерия выступали не социальные признаки, но род занятий, то выделялись трудовые хозяйства единоличников (чаще всего соответствовавшие бедняцким и середняцким) и хозяйства спекулянтов (кулаки). Как говорил Сталин в феврале 1933 г., «я знаю, что одна часть единоличников развратилась окончательно и ушла в спекуляцию… Но есть другая, большая часть единоличников, которая в спекуляцию не ушла, а добывает свой хлеб честным трудом».[3] Такое подразделение было закреплено в инструкции Наркомфина СССР «О порядке проведения сельхозналога в 1929 г.»[4]
Разделение хозяйств единоличников на «трудовые» и «кулацкие» являлось прямым следствием «классового полхода». Конечно, в какой-то мере такое разделение отражало реальность. Однако, анализ имеющихся в нашем распоряжении документов и материалов источников позволяет разработать качественно иную классификацию хозяйств единоличников, основанную на производственно-экономических характеристиках данных хозяйств.
Согласно нашей классификации, хозяйства единоличников следует дифференцировать на ряд основных групп:
1) Хозяйства потребительского типа, сократившие производство до потребительской нормы; зачастую члены таких хозяйств отличались девиантным поведением, занимаясь хищениями сельхозпродукции;
2) Хозяйства наемно-батрацкого типа, получавшие доход преимущественно путем предоставления нанимателям собственных рабочих рук;
3) Мелкотоварные хозяйства единоличников, занятые производственной деятельностью и тесно связанные с рынком. Здесь выделяются две подгруппы: садово-огороднические и предпринимательско-производящие хозяйства.
4) Хозяйства коммерческого типа, в которых на первый план выдвигались неземледельческие занятия, связанные с предпринимательской деятельностью.
Представленная классификация в полной мере подтверждается материалами Дона, Кубани и Ставрополья. Эти регионы встретили коллективизацию, будучи объединены в границах Северо-Кавказского края, – огромного административно-территориального образования, куда, помимо них, входили еще и национальные автономии Северного Кавказа. Поскольку эффективно управлять столь обширной территорией в нестабильных условиях «великого перелома» было крайне сложно, в январе 1934 г. Северо-Кавказский край подвергся реорганизации. Из его состава был выделен Азово-Черноморский край, куда отошли Дон и Кубань, а Ставрополье осталось в составе значительно уменьшившегося Северо-Кавказского края (с 1937 г. ставшего Орджоникидзевским). Административно-территориальное размежевание не принесло с собой сколь-нибудь существенных изменений в положении и хозяйственной деятельности единоличников; однако, сам факт такого размежевания необходимо принимать во внимание при анализе интересующей нас проблемы.
Первоначально руководители Северо-Кавказского края были полны радужных надежд на быстрое и стопроцентное вовлечение крестьян в колхозы. Однако, по признаниям специальных проверочных комиссий, на Северном Кавказе «более или менее значительное вовлечение единоличников в колхозы приостановилось в 1931 – 1932 году».[5] В 1933 г. единоличники составляли до 35,3% от общего количества крестьянских хозяйств в крае.[6] В новообразованных Азово-Черноморском и Северо-Кавказском краях единоличники также выделялись своей численностью. В 1934 г. в первой из названных административно-территориальных единиц их насчитывалось едва ли не 20 % от общего количества крестьянских дворов, или 117,3 тыс. хозяйств,[7] а во второй, в то же время – не менее 44,4 %.[8]
Поскольку некооперированные крестьяне подвергались повышенному налогообложению (причем, чем больше доходов получали единоличники, тем больше налогов они должны были уплатить в казну), их реакция на большевистский стиль налогообложения была естественной: они стремились уклониться от уплаты налогов и выполнения поставок, а также сокращали размеры хозяйства потребительской нормой или вовсе отказывались от производства. По существу, подобное поведение являлось ни чем иным, как методом социального протеста российского крестьянства против аграрной политики сталинского режима.
Многие единоличники переставали сеять наиболее интересовавшие государство колосовые культуры (пшеницу, ячмень, и т. д.). В составленной весной 1933 г. справке «О положении и состоянии единоличников в районах Кубани» прямо указывалось, что удельный вес некооперированных крестьян в севе «весьма близок к нулю». Отказавшись от полеводства, единоличники концентрировали усилия на огородах, чтобы получить необходимые продукты питания. Так, весной 1934 г. на территории Алексеево-Лозовской МТС Азово-Черноморского края при проверке «посевных настроений» единоличников было установлено, что «они к севу не готовились и не намерены проводить таковой, заявляя: «на что сеять, все равно хлеб заберут, посеем немного огорода, соберем овощи и перезимуем».[9]
Часть единоличников и вовсе переставала работать, используя для пропитания природные ресурсы и похищая продовольствие у колхозов и односельчан. В упомянутой справке о положении кубанских единоличников отмечалось, что многие из них «промышляют рыбной ловлей, мелкой спекуляцией и воровством». Первый секретарь Азово-Черноморского крайкома компартии утверждал, что «единоличники в громадном количестве являются кадрами, поставляющими воришек, которые воруют с колхозного поля».[10]
Воровство превращало крестьян в маргиналов и влекло наказания. Принимая во внимание данное обстоятельство, немало единоличников старались не преступать закон. Отказавшись от собственного производства, такие люди зарабатывали на жизнь работой по найму. Отмеченная хозяйственная стратегия была достаточно успешна в коллективизированной деревне, в которой ощущался дефицит рабочих рук вследствие «раскулачивания», репрессий и массового оттока крестьян в города и промышленные центры.
Как правило, единоличники устраивались на предприятия, в учреждения, уходили на промыслы и т. д. В рамках же аграрной сферы у них было три основных варианта трудоустройства: наняться в батраки к зажиточным единоличникам или колхозникам, а также к колхозному начальству, записаться на сезонные работы в совхоз или уйти на заработки в колхоз.
Хотя, с точки зрения большевистских идеологов, колхозы и единоличники представляли собой два враждебных лагеря, колхозное руководство было вынуждено прибегать к услугам некооперированных крестьян в целях поддержания общественного производства. Дело в том, что значительные земельные площади, закрепленные за колхозами, нередко некому было обрабатывать: часть колхозников отправлялась на заработки в город или другие колхозы и совхозы, другие отлынивали от работы за «палочки»-трудодни. Поскольку же не выполнившие спущенных сверху планов сева, прополки или уборки колхозные председатели рисковали собственной свободой (а то и, головой), они привлекали к производству единоличников, суля им неплохую оплату. По этому поводу представители власти в Северо-Кавказском крае в 1934 г. дипломатично, но печально замечали, что «в некоторых местах работа единоличников в колхозе занимает большой удельный вес в производстве, носит систематический характер и по существу говоря, превратилась в практику найма колхозами рабочей силы».[11]
Более выгодной для единоличников была работа в совхозах, которые обладали еще большими земельными площадями, чем колхозы, но имели при этом меньше рабочих рук. Уровень материального вознаграждения единоличников во многих совхозах был настолько же высок, как и в развитых колхозах. Кроме того, совхозы предлагали единоличникам дополнительные возможности. Например, в 1934 г. табачный совхоз Сочинского района Азово-Черноморского края «широко рекламировал выгодные условия посадки табака для единоличников» при условии заключения ими соответствующего договора. Единоличники должны были выращивать табак на совхозной земле, но половину переданных им земельных участков могли использовать по собственному усмотрению и, кроме того, получали за работу «хлеб и питание».[12]
Более того, устроившись на работу в совхозы, единоличники получали целый ряд установленных законом льгот, которые для них были не менее важны, чем оплата за труд. В 1934 г. единоличники, проработавшие в совхозах не менее одного сельскохозяйственного сезона, освобождались от сельхозналога и от поставок государству продукции растениеводства. В ряде случаев, впрочем, такого рода льготами пользовались и производящие единоличные хозяйства. Как докладывали в 1934 г. члены обследовательских комиссий по Северо-Кавказскому краю, «на работу в совхоз идет один из трудоспособных членов семьи с целью добиться снятия налога с хозяйства, а остальные трудоспособные члены семьи продолжают работать в хозяйстве».[13]
Отказ от занятий полеводством далеко не всегда сопровождался девиациями либо превращал единоличные хозяйства в потребительские или наемно-батрацкие. Признанием некооперированного крестьянства пользовалась и такая экономическая стратегия, как занятия садоводством и огородничеством.
В 1934 г. члены комиссий, изучавших уровень и перспективы коллективизации в Северо-Кавказском крае, пришли к выводу, что «немало единоличников «забросили» полевые земли и все свое внимание сосредоточили на усадьбах, с качественной реконструкцией хозяйств. Вместо зерновых и малодоходных [они] переходят на высокоценные посевы и культуры: огороды, бахчи, виноградники… почти везде (даже в степных районах) идет процесс постепенного перехода единоличников на возделывание интенсивных культур (овощи, ягодники, сады) на приусадебных участках».[14] Так, в Изобильно-Тищенском районе посевы зерновых на единоличный двор сократились с 3,16 га в 1932 г. до 1,28 га в 1934 г., а совокупные приусадебные площади всех единоличных хозяйств увеличились со 109 до 190 га. В докладной записке были приведены и данные об удельном весе единоличных хозяйств садово-огородного типа в Северо-Кавказском крае, составлявшем 15 – 20 %.[15]
Переход значительного количества единоличников от полеводства к занятиям огородничеством и садоводством объясняется как изменившимися в ходе коллективизации условиями хозяйствования, так и очевидными преимуществами указанных отраслей. В процессе «колхозного строительства» размеры земельных площадей единоличников были законодательно ограничены (как правило, до 1 га). Получить значительный урожай зерновых на таких участках не представлялось возможным, а фрукты, овощи и ягоды требовали гораздо меньших площадей, но приносили более весомые доходы. В частности, в 1934 г., в Северо-Кавказском крае один гектар пашни приносил единоличникам 400 руб. дохода, а 0,30 га огородных культур давала 700 – 800 руб., 0,25 га картофеля – 3 750 руб., 0,25 га бахчи – 650 руб., 0,18 га виноградника – 5 760 руб.[16]
Садово-огороднические хозяйства единоличников концентрировались и успешно развивались в ряде крупных сел Юга России, которые располагались вблизи городов или курортов. Это не было случайностью, поскольку именно горожане и отдыхающие являлись постоянными потребителями овощей и фруктов, которые производили единоличники с целью продажи.
Целый ряд садово-огородных хозяйств единоличников Ставрополья был настолько успешным, что не мог обслужить свой расширившийся бизнес собственными силами и прибегал к найму батраков и сезонных рабочих. Только в селе Петровском «сезонной рабочей силой для обработки садов, виноградников и огородов» пользовались «до 1 000 единоличных хозяйств».[17] В качестве наемных работников единоличники привлекали односельчан, причем не только представителей своей же социальной группы, но и колхозников.
Сходные тенденции хозяйственного развития единоличного сектора наблюдались и в Азово-Черноморском крае. Как говорил первый секретарь Азово-Черноморского крайкома компартии Шеболдаев, единоличник «на своем сравнительно небольшом посеве, особенно овощей, …может получить 3 – 4 – 5 тыс. руб. совершенно свободно, спекулируя на рынке».[18] Естественно, кубанские единоличники учитывали рыночную конъюнктуру и акцентировали усилия почти исключительно на выращивании огородных и бахчевых культур. Так, в 1934 г. в станице Белореченской (центр одноименного района) единоличники посеяли 90 га бахчи при плане в 20 га и 45 га овощей против плана 32 га. Такое же положение складывалось и по всему Белореченскому району. При этом, посев бахчевых и огородных культур единоличники сочетали с посевом кукурузы, «как наиболее урожайной культуры».[19] В Азово-Черноморском крае наиболее успешные единоличники также применяли запрещенный советским законодательством наемный труд. В том же Белореченском районе «у единоличника за деньги работала, по договоренности его с бригадиром, чуть ли не целая колхозная бригада».[20]
К садово-огородническим хозяйствам единоличников были типологически близки хозяйства предпринимательско-производящие. Однако, вторые, в отличие от первых, не ограничивались выращиванием и продажей фруктов, овощей и ягод, а старались расширить пространство для экономического маневра и потому занимались также полеводством, животноводством, отхожими промыслами, сдачей внаем своего труда или своих лошадей. Как правило, наиболее доходными отраслями в таких «универсальных» хозяйствах являлись все те же садоводство, огородничество, виноградарство. Но и площади, занятые зерновыми культурами, у единоличников-«универсалов» были отнюдь не мизерными, и от зернового клина они не думали отказываться, а нередко стремились к его расширению.
В условиях законодательных ограничений единоличники не могли расширить свои земельные участки законным путем. Однако, несмотря на запреты, аренда земли в колхозной деревне первой половины 1930-х гг. была весьма распространена. В 1934 г. Шеболдаев возмущался, что аренда земель единоличниками «процветает и со стороны совхозов, и предприятий, особенно сельсоветов, и даже колхозов».[21] Здесь наблюдалась классическая ситуация совпадения спроса и предложения. Стремившимся к хозяйственному развитию единоличникам нужна была земля. У колхозов и совхозов земли было в избытке, но не хватало рабочих рук; в итоге, за определенную плату или помощь, единоличники получали в пользование оговоренные участки.
Обычно единоличники вносили арендную плату деньгами. Так, в 1934 г. в ряде станиц Славянского района Азово-Черноморского края сельсоветы сдавали им землю по рублю за «сотку», так что цена за 0,25 – 0,5 га составляла всего 25 – 50 руб.[22] Но аренда могла быть оплачена также семенным материалом, сельхозпродукцией или вещами. Например, Родионов, заведующий участком рисосовхоза (Крымский район Азово-Черноморья), сдал в аренду некооперированным крестьянам 412 га земли не только за деньги, но и в обмен на кукурузу, ячмень, картофель и даже… «на 3 фонаря «летучая мышь».[23]
Существовала и практика отработки аренды, когда единоличники обязывались проработать некоторое время в пользу владельца арендованного ими участка (особенно такая практика была актуальная для совхозов). Здесь можно заметить сходство между наемно-батрацкими и предпринимательско-производящими хозяйствами единоличников. Но, различия более существенны. Ведь, если члены хозяйств наемно-батрацкого типа шли на работу в совхозы и колхозы с целью получения платы за свой труд, то единоличники-«универсалы» старались ради возможности пользоваться арендованной землей. Кроме аренды, единоличники занимались самозахватами земли у колхозов, совхозов и односельчан, а также ее покупкой, но источники не позволяют делать уверенных суждений о масштабах такого рода явлений.
Выращивание и продажа хлеба по рыночным ценам приносили владельцам «универсальных» единоличных хозяйств неплохие доходы. При желании, доходы можно было и повысить путем выращивания востребованных на рынке культур: все тех же овощей, фруктов, ягод. Выращивались и другие культуры. В частности, наблюдатели отмечали, что единоличники Ставрополья выращивали на своих полях просо и сорго, затем делали из них веники и продавали на рынках. В 1933 г. на рынках Ставрополья стоимость урожая ячменя с одного гектара (при урожайности 12 центнеров) составляла 100 рублей, а «гектар веников» приносил торговцам 2 000 рублей: веник продавался на рынке по 3 рубля, а при среднем урожае с гектара получали до 700 веников.[24] При этом единоличники обычно уклонялись от возделывания таких культур, в которых было заинтересовано государство, так как они приносили меньшие доходы: кенафа, хлопка, конопли, клещевины, и пр.
Менее успешно в хозяйствах единоличников развивалось животноводство, что объяснялось как значительными потерями данной отрасли хозяйства в ходе форсированной коллективизации, так и прямыми правительственными запретами содержать на крестьянских подворьях сколь-нибудь существенное количество скота. При этом домашних животных сложнее было утаить от бдительного ока налоговиков, чем земельные участки.
В 1933 – 1934 гг. определенная положительная динамика наблюдалась и в данной отрасли хозяйств единоличников. Так, в 1933 г. единоличники села Петровского на Ставрополье держали 2 030 коров и 108 свиней, а в 1934 г. – 2 120 коров и 1 098 свиней.[25] Но, такой рост скотопоголовья будет выглядеть не столь радужно, если мы сравним общую численность скота и дворов некооперированных крестьян. В отмеченное время в селе было учтено 3 125 хозяйств единоличников, и простой пересчет показывает, что коровы имелись у 86,7 % крестьян-индивидуалов, а свиньи – лишь у 44,9 %.
Едва ли не единственной процветающей отраслью животноводства в хозяйствах единоличников было коневодство. Причина кроется в том, что, во-первых, лошади и волы являлись для некооперированных крестьян (принципиально исключавшихся из числа клиентов МТС) единственной тягловой силой и, во-вторых, приносили им немалые доходы. Колхозники, в отличие о единоличников, не имели права держать лошадей в своих личных хозяйствах, но испытывали в них немалую нужду, когда требовалось вспахать огород, съездить на рынок, привезти домой фураж, топливо и т. д. Правления коллективных хозяйств, зачастую, игнорировали возложенную на них законом обязанность предоставлять тягло колхозникам. Тут-то на помощь последним и приходили единоличники (конечно, не безвозмездно).
В частности, в 1934 г. безлошадные хозяйства единоличников и колхозники Северо-Кавказского края платили владельцам лошадей за вспашку и посев 100 – 150 руб. с гектара.[26] В том же году о группе единоличников станицы Екатерининской (Азово-Черноморский край) местное руководство говорило: «все они имеют у себя хорошее тягло, в степи не сеют, [от] сорняков своих единоличных полей не очищают, а занимаются пахотой огородов колхозников и дерут с них по 100, 120 и 150 рублей за огород».[27] Иной раз к услугам коневладельцев-единоличников обращались даже предприятия, учреждения, колхозы и совхозы. К тому же, собственное тягло позволяло единоличникам заниматься торговлей в отдаленных краях и получать более высокие доходы. Есть сведения, что южно-российские единоличники перевозили товары даже в Тифлис, Баку, Москву.[28]
Наконец, еще одна, весьма немногочисленная, категория единоличных хозяйств Дона, Кубани и Ставрополья занималась почти исключительно предпринимательской деятельностью, что дает основание определять их как хозяйства коммерческого типа. В советский период такого рода деятельность именовалась спекуляцией, к чему были веские основания: дело в том, что единоличники-коммерсанты, как правило, сами ничего не производили, а занимались банальной скупкой-продажей товаров, делая деньги на столь характерном для советской эпохи дефиците всего и вся. Эти люди не вызывали позитивных чувств у представителей власти, колхозников и даже у других единоличников. Но, они были объективно необходимы деревне, доставляя сюда, пусть и по завышенным ценам, нечастые в те времена товары: обувь, одежду, предметы ширпотреба, и т. д. К тому же, аграрии нуждались в перекупщиках, избавлявших их от необходимости самим выезжать на далекие рынки, где цены на некоторые товары (скажем, на те же фрукты или овощи) были повыше. Поэтому даже жесткость властей по отношению к спекулянтам не приводила к исчезновению данной корпорации.
Единоличники-коммерсанты тонко чувствовали рыночную конъюнктуру. Скажем, в голодном 1933 г. они торговали мукой и зерном. В составленной сотрудниками органов госбезопасности «Сводке № 3 наиболее важных фактов отрицательных и к[онтр]-р[еволюционных] проявлений по русским районам [Северо-Кавказского] края» на 10 августа 1933 г. отмечалось, что в станице Ново-Титаровской Краснодарского района «ежедневно на базаре из под полы продается мука от 2 до 3 руб. за блюдце», а также «отмечены факты, когда единоличник скупая краденое зерно у возчиков и перерабатывая его на ручных мельницах, спекулирует последней (то есть мукой – авт.)».[29]
Добавим, кстати, что переработка зерна на ручных мельницах также превращалась в своеобразный вид предпринимательства. Как известно, большевики запрещали крестьянам самим молоть собственное зерно на дому, принуждая делать это только на госмельницах за соответствующую плату (здесь невольно возникают крамольные мысли о сходстве такого рода практики с периодом средневековья, когда феодал требовал от крепостных того же в целях получения дополнительной прибыли). Единоличники изготавливали ручные мельницы и тайком перерабатывали на них и собственное и чужое (тоже, естественно, за вознаграждение) зерно. Насколько такой тайный перемол был распространен, свидетельствовали сотрудники органов госбезопасности, которые, совместно с милицией, только за период с 14 июля по 10 августа 1933 г. изъяли в 25 районах Северо-Кавказского края свыше 5 тыс. ручных мельниц.[30] Интересно, что в станице Старо-Титаровской Темрюкского района в августе 1933 г. сотрудниками милиции были изъяты «четыре ручных мельницы с пропускной способностью до 60 пуд. в сутки каждая». Конструкция этих мельниц, докладывали удивленные правоохранители, была настолько совершенной, что выпускаемая ими мука по качеству ничем не отличалась от муки, полученной на настоящих мельницах.
Добавим, что отдельные единоличники поступали так, как учил «великий комбинатор», и делали деньги буквально из воздуха. В районе деятельности Белореченской машинно-тракторной станции проживали некие «кулаки-спекулянты» Курульян и Забильян. В апреле 1934 г. они выехали из Азово-Черноморского края «в Сухум, где занялись вербовкой армян на переселение на Кубань, обещая им прием в члены общества, хорошие земли и т. п.». Как и следовало ожидать, они «за содействие в переселении брали взятки. Кроме того, покупая у колхозников дома, перепродавали их прибывшим переселенцам по высоким ценам». Впрочем, это прибыльное занятие было, совершенно некстати, прервано арестом.[31]
Изложенные выше материалы позволяют утверждать, что часть единоличников Юга России, вопреки всем трудностям и политики большевиков, сумела относительно успешно приспособиться к условиям коллективизированной деревни. Период с 1933 г. по 1934 г. включительно можно, с известными оговорками, охарактеризовать как «золотой век» единоличников. Но, как видим, длился этот век недолго.
Очень скоро представители партийно-советского аппарата поняли, что «невнимание к единоличнику, нежелание с ним работать, вредит организационно-хозяйственному укреплению колхозов». Единоличники показывали колхозникам пример другой жизни, самостоятельной, иной раз более легкой, успешной и богатой. Они усиливали среди сельского населения антиколхозные настроения и, в некоторой степени, стимулировали отток работников из коллективных хозяйств. К середине 1934 г. колхозы Азово-Черноморья потеряли примерно две тысячи дворов колхозников, причем, как утверждал первый секретарь крайкома компартии Шеболдаев, вышедшие из колхозов крестьяне «в большинстве рассчитывают на единоличные хозяйства». В 11 районах Северо-Кавказского края в 1933 – первой половине 1934 г. из колхозов вышли 4,4 тыс. колхозников, из которых 931 человек (21,1 %) занялся единоличным хозяйством, а остальные перешли в совхозы или покинули деревню.[32] Конечно, эти потери не были катастрофичны для колхозов, но в условиях доминирования в колхозной системе негативных явлений и преуспевания единоличников, этот слабый ручек мог превратиться в неуправляемый поток.
На состоявшемся в июле 1934 г. в ЦК ВКП(б) совещании большевистских лидеров было решено усилить административное и налоговое давление на единоличников, дабы загнать их в колхозы или заставить уйти из деревни. С таким предложением на совещании выступил Сталин, гуманно отказавшийся от репрессий в отношении некооперированных крестьян, потому что «это будет не хозяйственный подход».[33] На примере единоличников (коль скоро их не удалось загнать в колхоз) следовало продемонстрировать колхозникам, как тяжела будет их жизнь вне сельскохозяйственных артелей.
Принятые в Кремле решения были выполнены с лихвой, в результате чего уже с 1935 г. численность единоличных хозяйств в СССР начала стремительно уменьшаться. Материалы Юга России отражают общую тенденцию. Если в первой половине 1934 г. на Дону, Кубани и Ставрополье насчитывалось 380,7 тыс. хозяйств единоличников, то на 1 января 1935 г. – уже 317,8 тыс., на 1 января 1936 г. – 76,4 тыс., а в 1940 г. – только 8 тыс., или 0,87 % в общей массе крестьянских дворов.[34] Единоличный сектор утратил всякое значение, а колхозная система одержала окончательную (и, как самонадеянно утверждалось в советской литературе, бесповоротную) победу.
Итак, несмотря на все усилия сталинского режима, в первой половине 1930-х гг. значительная часть российского крестьянства не только не вступила в колхозы, но сумела успешно адаптироваться к непростым условиям коллективизированной деревни. Единоличники изыскивали образовавшиеся в деревне экономические ниши и активно их заполняли, видоизменяя и модернизируя свои хозяйства, маневрируя отраслями производства, сочетая производящую деятельность и предпринимательство. При анализе основных экономических стратегий индивидуальных крестьянских хозяйств, позволявших им выживать и даже процветать в колхозной деревне, напрашивается вывод о том, что основными типами таких хозяйств являлись не «трудовые» и «кулацкие», как утверждали партийно-советские чиновники, потребительские, наемно-батрацкие, мелкотоварные (садово-огороднические и предпринимательско-производящие) и, наконец, собственно предпринимательские или, иначе, коммерческие либо спекулянтские.
[1] Коллективизация и единоличник (1933-й – первая половина 1935 г.) // Отечественная история. 1993. № 3. С. 35.
[2] Коллективизация и единоличник (1933-й – первая половина 1935 г.) // Отечественная история. 1993. № 3; Единоличное крестьянское хозяйство на Европейском Севере России в 1933 – 1937 гг.: Дис. … канд. ист. наук. М., 1994; Последние единоличники. Источниковая база, историография // Судьбы российского крестьянства. М., изд-во РГГУ, 1995.
[3] Речь на первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников. 19 февраля 1933 г. // Сталин . Т. 13. С. 253.
[4] Указ. соч. С. 375.
[5] РГАСПИ, ф. 17, оп.120, д. 117, л. 19.
[6] РГАЭ, ф. 1562, оп. 82, д. 272, л. 86.
[7] Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы в 5-ти томах. 1927 – 1939. Т.– 1936 / Отв. ред. Ю. Мошков. – М., 2002. С. 139.
[8] РГАСПИ, ф. 17, оп.120, д. 117, л. 18.
[9] ЦДНИ РО, ф. 166, оп. 1, д. 111, л. 50.
[10] Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 179.
[11] РГАСПИ, ф. 17, оп.120, д. 117, л. 4.
[12] ЦДНИ РО, ф. 166, оп. 1, д. 112, л. 48.
[13] РГАСПИ, ф. 17, оп.120, д. 117, л. 31.
[14] РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 118, л. 83.
[15] Там же, л. 83.
[16] РГАСПИ, ф. 17, оп.120, д. 117, л. 25.
[17] Там же, л. 25.
[18] Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 179.
[19] Плоды забвения работы с единоличниками // Молот. 19сентября
[20] Там же.
[21] Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 179.
[22] Козьминин. Когда единоличник предоставлен самому себе // Молот. 1934. 21 июля.
[23] Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 312.
[24] РГАСПИ, ф. 17, оп.120, д. 117, л. 23.
[25] Там же, л. 26 – 27.
[26] РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 118, л. 96.
[27] ЦДНИ РО, ф. 166, оп. 1, д. 112, л. 147.
[28] РГАСПИ, ф. 17, оп.120, д. 117, 23.
[29] ЦДНИ РО, ф. 166, оп. 1, д. 23, л. 4.
[30] ЦДНИ РО, ф. 166, оп. 1, д. 23, л. 33.
[31] ЦДНИ РО, ф. 166, оп. 1, д. 111, л. 159.
[32] РГАСПИ), ф. 17, оп. 120, д. 118, л. 24.
[33] Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 190 – 191.
[34] Рассчитано по: РГАСПИ, ф. 17, оп.120, д. 117, л. 18; РГАЭ, ф. 1562, оп. 82, д. 272, л. 39, 44; Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 139.
