Находка

НАХОДКА.

В один обычный день я вдруг вспомнил, что побывал в таком замечательном городе и ничего о нём не написал! Поэтому этот рассказ я посвящаю Находке, городу на берегу Японского моря. Городу, который находится южнее Сочи.

Каменке – каменные берега.

И зачем я сегодня подобрал этот рубль? Ведь деньги же у меня есть… Но это же была находка, а находки, они всегда радуют. И вот теперь я сижу за столом и прокручиваю пальцами найденную монету. Меня окружают родственники Полины, моей жены, какие-то их друзья – мы все празднуем день рождения Полинкиного племянника. Полина с Олежкой, нашим сыном, разумеется тоже тут. Я сижу и прокручиваю монету, иногда легонько подкидываю её вверх. Из-за этого некоторые гости смотрят на меня несколько надменно, точно они уж наверняка посерьёзнее будут. Прочие не обращают на моё поведение никакого внимания. Я же стал уже далёк и от тех, и от других, поэтому мне и хочется чем-то занять руки.

Нет, сначала я был очень внимателен ко всем новым для меня людям, слушал их, следил за движениями их лиц и рук. Но потом, услышав то, что гости говорили, стал к ним абсолютно безразличен. Разговоры наподобие “У тебя какая резина? Шипованная. И у меня! А ты когда поменял? В начале ноября. Ой, а я в середине поменяла… Ну, я просто заранее, а вдруг снег… Да, лучше, наверное, заранее. А колёса у тебя какого радиуса? Четырнадцатого. И у меня четырнадцатого! А ты до какой скорости максимально разгонялся? До ста восьмидесяти. Ой, и я тоже!” с явно подразумеваемой концовкой “Всё-таки мы с тобой такие крутые водители!” вгоняли меня в уныние и сон. Хотя в сон меня, возможно, больше клонил алкоголь.

Конечно, выпил я спиртного за праздничным столом уже немало. Но это, чтобы отвлечься, отдохнуть от тяжёлой рабочей недели. Причём на салаты я тоже налегал изрядно, однако веки всё тяжелели и тяжелели... Посему я мысленно совсем покинул сидящих, отклонился от стола и прижался поплотнее спиной к дивану.

Так было намного лучше. Какая-то лёгкость тут же растеклась по всему телу, расслабленность. Если бы Полина предложила сейчас нам пойти домой, то я бы точно произнёс самую банальную в таких ситуаций фразу: “Давай чуть-чуть попозже”. Мне даже почудилось, что в тот момент, когда я об этом подумал, мои губы сложились в лёгкую улыбку. Один гость тут же посмотрел на меня как-то недоверчиво и странно, будто воротя от меня нос. И продолжает смотреть. Я же ещё раз резким движением пальца подбрасываю монетку вверх и, как бы в ответ, окидываю всех сидящих передо мной людей контрольным взглядом с изучающим оттенком. Вот тип с чёрными усами, вот тип в пиджаке, воротящий от меня нос, вот лысый брат Полинки, что-то рассказывает про всё те же автомобили теперь уже кому-то слева от меня, вот племянник Полинки и именинник в одном лице, вот его мать, Полинина сестра, монотонными, отточенными движениями вилки поглощающая салат, вот “автомобильная подруга”, продолжающая вникать в эту пустую беседу, однако теперь не находящая что сказать. И знаете, что я думаю? А думаю я следующее. Господи! Помоги мне выжить среди этой смертной любви! Нет, я молю об этом не потому, что вижу перед собой целующихся взасос Брежнева с Хонеккером, а потому что я вижу пустоту, лобызающуюся с другой пустотой. Словно над столом что-то невидимое “сосётся” с чем-то невидимым. Да, передо мной в точности она – смертельная любовь к пустоте, убивающая всякий смысл. Я подкидываю по новой монетку. Воротящий нос отныне уставился на меня с нескрываемым негодованием. Что-то не так. Я ещё раз оглядываю всех сидящих передо мной. Тип с усами, тип, воротящий нос, лысый брат Полины, племянник, её сестра, “автомобильная подруга”. И точно! Эта троица! Брат, племянник, сестра. Я смотрю на них, смотрю, смотрю… Я снова подкидываю найденную монетку. И в этот самый момент понимаю, что сейчас, именно сейчас, в этой комнате, Находки становится так много, так много, что я даже закрываю от удовольствия глаза…

Когда я открываю их, то оказываюсь на крыльце прибрежного бара с дымящейся сигаретой в руке. Я затягиваюсь. Из-за синей глади необъятного круглого залива, с края противоположного берега, на меня смотрят наполовину срытый Брат, Племянник и Сестра. Три находкинских горы. Я продолжаю курить – у меня нет слов. Но вы не поверите – это не самое удивительное, что я вижу. Слева от берега отходит пирс. Я прищуриваюсь и не верю своим глазам! К нему будто пришвартован корабль с алыми парусами... Я присматриваюсь. Да, трёхмачтовый галиот слегка покачивается на неспешно подкатывающих волнах! За ним пристроился другой парусник, только он расплывчат, из-за чего глаза никак не могут сфокусироваться на его деталях. Будь я проклят, но эти корабли буквально завораживают меня своим абсолютно не вписывающимся в реальность видом! Я немедля схожу с крыльца и направляюсь на пирс, чтобы лично осмотреть сказочные суда.

Однако прежде мне повстречалось судно, значительно уступавшее размером увиденным с берега “гигантам”. Первый швартовый тянулся к яхте “Беда”! Да, той самой, из мультфильма. Подойдя к ней совсем близко, я остолбенел – нарисованная трёхмерная яхта держалась на плескающейся воде как ни в чём не бывало! О, морские боги! О, Нептун! Что же здесь происходит?! За “Бедой” – зрение меня не обмануло – всей своей статью рвался к небу галиот со свёрнутыми красными парусами. Под впечатлением я прошёл дальше. Остановился. И замер. Да и как я мог не замереть? Передо мной то ли в воде, то ли прямо в воздухе над водой, парил огромный корабль-призрак. Невозможно было прочитать ни его названия, ни даже почти в упор рассмотреть надстройки на палубе. Корабль больше походил на различные геометрические фигуры – треугольники, квадраты, прямые и не очень линии, – окутанные облаками. Все вместе они и давали общие очертания громадного парусника. Мистика! Я прошёл ещё чуть вперёд. И хотел уже, было, повернуть обратно, как вновь пригляделся к воде, местами закрытой “хвостами” клубов корабля-призрака, и увидел четвёртое судно! Обыкновенную вёсельную лодку. Лодка была привязана к пирсу простой верёвкой, и на фоне своих “старших собратьев” как раз-таки теперь именно она представлялась чем-то иллюзорным. Без сомнений, в Находке определённо творились какие-то чудеса. Чтобы разузнать подробнее про это мероприятие, про это “шоу”, я направился в бар. Над входной дверью висела вывеска “Находчивый”. Бар “Находчивый”. Всё же что-то было в этом прилагательном. Какая-то заключённая в буквы сила. Да не какая-то, а именно та сюрреалистическая сила, что заложена в названия российских эсминцев и корветов, будь то “Безбоязненный”, “Настойчивый”, “Проворный”, “Совершенный” или “Сообразительный”. Вспомнив о современном российском флоте, я повторно бросил с крыльца взгляд на находкинские горы, затем повернулся лицом к парусным чудогостям. Тьфу, ты, что за чертовщина! – махнул я рукой и потянул на себя дверь.

Войдя внутрь, я понял, что моё желание привести всё увиденное в порядок потеряло всякий смысл… За большим столом сидели: старший помощник Лом, вор-горемыка Фукс, капитан Врунгель и ещё двое молодых мужчин. Один стул оставался пустым.

Отмечу, что неожиданную обстановку в баре я воспринял достаточно спокойно, это после увиденных кораблей-то… Однако заприметив стоящего за стойкой бармена, я тут же подошёл к нему, рассчитывая хоть вскользь узнать, что здесь происходит и кто эти двое, справа от Врунгеля.

­  Как? Вы не в курсе? Это очень странно, потому что свободное место – это Ваше место. Сидящие же за столом только сегодня прибыли в Находку, чтобы, передохнув и пополнив запасы, отправиться дальше, во Владивосток, где послезавтра состоится ежегодная регата капитанов. Что касается тех двоих, то рядом с Врунгелем сидит Артур Грэй, капитан “Секрета” – того, что с алыми парусами, – а возле него размахивает руками Филипп ван дер Деккен, капитан “Летучего голландца” – Вы, скорее всего, видели оба этих судна у пирса.

­  Да, видел… Спасибо за информацию…

“И всё-таки это был “Летучий голландец”… Ну, надо же!” – подумал я про себя.

Дальше я мгновенно впал в лёгкий ступор. Получалось, сейчас мне надо подойти к этой компании и спокойно присесть на свободный стул, как будто я всех тут давным-давно знаю. С этим я почему-то никак не мог смириться. Хотя, что мне ещё оставалось… И я, волевым усилием оторвав ноги от пола, двинулся к шумному разговору.

Аккуратно отодвинул стул, присел. Ничего не произошло! Словно так и должно было быть, точно я находился за этим столом с самого начала посиделки, как будто просто вышел на улицу покурить. Это странное ощущение многократно усилилось, когда ко мне подошёл официант и многозначительно спросил: “Вам повторить?”

­  Пожалуй… – отныне не уверенным ни в чём голосом ответил я. Официант принёс кружку пенистого пива. Напротив каждого сидящего за столом тоже стояло пиво.

Я немного повертел запотевший бокал ладонями, то влево, то вправо. Осязание холодного пива придало мне оптимизма и подуспокоило взбудораженные нервы. Но больше всего порадовала и польстила мне моя новая компания. То, что капитан полиции оказался участником посиделки капитанов в преддверии ежегодной регаты капитанов, просто-таки воодушевило меня! Я воспрянул духом и стал внимательно слушать новых для себя людей. В целом, обстановка мало отличалась от дня рождения племянника, только разговоры были совсем другие.

Грэй, то ли посмеиваясь, то ли совершенно серьёзно, спросил Филиппа:

­  Филипп, а что если прямо во время нынешней регаты капитанов, согласно легенде о тебе, ты увидишь на берегу ту самую девушку, которая согласится выйти за тебя замуж? Ты бросишь самую престижную в мире регату? Ради неё?

Ван дер Деккен сморщился, его скулы стало водить из стороны в сторону от, как было видно, очень непростого выбора.

­  Не знаю, не знаю… – нехотя, скрипя зубами, начал он свой ответ. – Как-то несуразно ставить на карту честь быть лучшим капитаном в мире и любовь. Сколько уже столетий я ищу её, и до сих пор не нашёл. Настолько привык уже к этому… Но если она будет той, самой, то возможно и брошу всё к чертям за борт… Да и почему нет… Сниму проклятие и буду, без бессмертия, участвовать каждый год в регате. Хотя уже даже не представляю себе, как это так…

­  А нечего было жениха той девушки убивать, а заодно и этим доводить девушку до самоубийства! Душегуб! – вскрикнул с другого конца стола Фукс.

­  Я тебе сейчас морду разобью! – вскочил капитан “Летучего голландца”.

­  Вот только не надо кулаками махать. Чуть что – сразу в драку! Тронешь меня – тебя к регате не допустят! Понял, душегуб?

Филипп, что было силы, сжал кулаки, и одним из них смачно ударил по столу.

­  Ну, я тебя ещё достану, лягушатник! – опять сквозь зубы пробормотал он, садясь обратно.

Услышав слово “лягушатник”, я поймал себя на странной-странной мысли, что все присутствующие, говоря на разных языках, отлично понимают друг друга. Словно сейчас всё происходит как в фильме “Особенности национальной охоты”, когда Кузьмич прекрасно общался с финном – каждый на своём языке. Затем я повернул голову в сторону Фукса, и из меня буквально вырвалось:

­  Между прочим, Фукс, называя Филиппа душегубом, Вы его приравниваете к фашистам. Ведь душегуб – это никто иной как, похоже, человек из экипажа душегубки – фургона со встроенной газовой камерой для пленных. Вы не находите?

Фукс весь сжался. Казалось, он даже уменьшился в размере.

­  Ой, простите, Филипп… Такого сравнения я не подразумевал… – тихо вымолвил он, испугавшись своих слов и перейдя из-за этого на “Вы”.

­  Да что с тебя взять, лягушатник! – засмеялся ван дер Деккен. – Слово “фашист” его испугало! Конечно, ведь вы ж свою родину за месяц в немецкий унитаз спустили. Вам бы только собирать по миру статуи с отколотыми конечностями да любоваться ими, высунув слюнявый язык точно собака! Что у тебя на этот раз в футляре? Опять Венера?

Голландец захохотал.

­  Не Ваше дело, – голос Фукса заметно погрубел.

­  Кстати, Фукс, а Вы бы смогли бросить регату, подставив тем самым Христофора Бонифатьича? – продолжил гнуть свою линию Грэй. – Скажем, если бы Вам в одном из портов предложили обменять отколотые руки и ноги Венеры на туловище Венеры, которое Вы перевозите на “Беде”? Вам бы пришлось тут же скрыться, ведь Вы бы знали, что заказчики точно не получат от Вас своего заказа. Причём Вы бы улизнули именно из-за того, что при нынешнем состоянии современной культуры отколотые конечности Венеры ценятся несомненно дороже её тела. Сбежав с ними, Вы бы стали богатейшим человеком!

Фукс сжался во второй раз кряду.

Не услышав моментального опровержения, капитан Врунгель и старший помощник Лом вытянули головы и с двух сторон посмотрели на своего товарища с прищуром и нескрываемым уничижением. Пауза затягивалась. Лом выдвинул вперёд свой кулачище, Врунгель провёл несколько раз пальцами по усам, ещё больше распушив их.

­  Нет, нет, что Вы, Артур?! – распрямился француз. – Как я могу так поступить со своими друзьями?!

­  То-то же! – буркнул Лом, и его кулачище скользнул обратно на краешек стола.

После ответа Фукса напряжение у всех будто спало.

­  Артур, идите-ка к акулам-быкам или просто к быкам со своими провокационными вопросами! И не забудьте при этом развернуть свои красные паруса, – неодобрительно высказался Христофор Бонифатьевич, принявшийся, было, кропотливо забивать новый табак в свою трубку. – Вот, скажем, Вы что будете делать, если во время регаты Ваш “Секрет”, идущий под алым шёлком, окружит стая акул-быков?

­  Ну, я бы сменил тогда временно алые паруса на обычные, а когда акулы бы уплыли, то сделал бы обратную замену, – по-прежнему улыбался Грэй, только уже меньше.

­  Артур, Вы, значит, думаете, что акул так просто обмануть? Может, Вы не слышали, что акулы сами по себе чрезвычайно любопытные. Но у них нет чувствительных конечностей. Единственный способ узнать, что же такое перед ними – это укусить. Поэтому, завидев Ваши красные паруса, акулы-быки будут преследовать Вас до тех пор, пока не попробуют паруса на вкус. И что же это получается? Вы приведёте с собой на финиш регаты стаю акул-убийц? А потом что? Поплывёте в Каперну к Ассоли в окружении акул-убийц, клацающих зубами по поверхности моря? “Привет, Ассоль, это я! И мои акулы-убийцы!” Да Вы даже шлюпку не сможете спустить на воду, чтобы доплыть до берега и забрать любимую с собой.

Ухмылка сошла с губ Грэя. Он замолчал.

­  Пойдёмте, лучше покурим, – позвал меня Врунгель, быстро закончив затянувшееся обновление содержимого трубки.

Мы вышли на крыльцо. Глядя на залив и изрядно повечеревшее небо, затянулись. Вкус дыма Христофора Бонифатьевича был несомненно ароматнее белых паров, выдыхаемых мной. Я попытался понять, какой именно вкусовой оттенок наполнил воздух, как капитан Врунгель вдруг заговорил:

­  Не люблю я этих выдуманных персонажей. Всё время считают, что они в сказке! Вот даже сейчас взять ситуацию. Ведь они же в России! А они сидят и думают, что гульбанят просто в сказочном баре на берегу залива. Они даже и не помышляют, что находятся в Находке! Что находятся южнее Сочи! Что здешние курорты одни из лучших в России, что тут такие пляжи с накатывающими морскими волнами! А название недалеко расположенного городка Ольга чего стоит?! С рекой Ольгой, впадающей в залив Ольги. Настоящий рай для Ольг! Каждая Ольга хоть раз в жизни да должна здесь побывать. А что? Мусульмане же обязаны совершить хадж к Чёрному камню, насколько бы это смешно не звучало. Вот пусть и Ольги совершают, скажем, ольгадж. А то, какая же ты тогда настоящая Ольга… А тот факт, что Ольгинский район является самым южным из приравненных к Крайнему Северу! Да такие вещи этим сказочным персонажам могут мозги разорвать…

Я хоть и не был сказочным персонажем, но в голове моей точно что-то помутилось. Теперь, когда я выдыхал дым и смотрел сквозь него на три находкинских горы, мне мерещились египетские пирамиды – настолько очертания были схожи.

­  Или вот взять хотя бы этот остров, – Врунгель обратил моё внимание на островок, располагающийся точно в середине залива. – Хотя сколько раз я бывал в Находке – что-то его не припоминаю… Так вот. Взять хотя бы этот остров. Что он тут “пустой” весь располагается?! Надо его сделать визитной карточкой города! Возвести на нём памятник какой. Чтобы встречал таких вот иностранцев, как те за столом, подобно Статуе Свободы, встречающей гостей Нью-Йорка прямо в море. Чтобы сразу понимали они, куда приплыли. Спросят меня, что за памятник нужен? Памятник… Нужен памятник находке – чему же ещё?! Как он будет выглядеть? Уверен, всё просто. Раз находка может быть самой разной, от пуговицы до несметных сокровищ, то памятник надо поставить тому, что находит. Скажем, пусть на острове стоит огромный мужчина, только что что-то нашедший. Руки его от удивления разведены в стороны, ладони смотрят на небо, глаза широко открыты, губы сжаты, голова втянута в шею. Сразу видно: “Находка!”

Христофор Бонифатьевич глубоко затянулся.

­  Да, было бы здорово, – бросил он куда-то вдаль и зашагал к двери. Я последовал за ним.

В баре, капитан Врунгель, не садясь за стол, сходу обратился ко всем:

­  Ладно, господа. Нам пора. Надо к утру быть во Владивостоке, чтобы остался полноценный день на завершающие приготовления к регате.

Капитаны, Фукс и Лом без разговоров встали, пожали мне на прощание руку и, расплатившись какими-то старинными монетами сразу за весь счёт, вышли наружу. Врунгель последним обменялся со мной рукопожатием и, по-отечески хлопнув по плечу, сказал:

­  Капитан, надеюсь и Вас увидеть послезавтра на регате. Знатная будет гонка! Будьте здравы.

И вышел следом.

Бармен, официант и я чуть ли не с детским восторгом наблюдали с крыльца за тем, как на фоне вечерней Находки вереница из трёх бесподобных кораблей отчаливает от пирса. За “Секретом”, распустившим во всей своей красе алые паруса, следовало тёмно-серое облако с вырывающимися отовсюду на чистый воздух мачтами, парусами и пушками. На “хвост” “Летучему голландцу” села “Беда”. С её палубы нам благодарственно махали руками Врунгель и Фукс. Лом же горланил прямо за штурвалом:

Нас вместе переслали в порт Находку,

Меня отпустят завтра – пустят завтра их.

Мы с ними встретились, как три рубля на водку,

И разошлись, как водка на троих…

Чуть погодя, суда на прощанье мелькнули тремя тёмными пятнами между островом Лисьим и материком, после чего остались наедине с Японским морем.

Я, растроганный, вернулся за стол и принялся редкими глотками отхлёбывать своё почти нетронутое пиво. Что мне нужно теперь делать? Куда идти? Всё было как-то очень неопределённо.

Выпив за весьма продолжительное время только половину содержимого бокала, я решил взбодриться на свежем воздухе и снова вышел покурить на крыльцо. Едва зажжённый на ходу огонёк зажигалки потух, я вдруг обнаружил, что город погрузился в практически беспросветную тьму – над Находкой уже властвовала ночь. Я затянулся. Потом ещё. Ещё, ещё. Присмотрелся. И действительно, во всём городе горел только один фонарь. Зажмурившись, я потряс головой влево-вправо в надежде окончательно избавиться от томного состояния, затуманивающего реальность, но не помогло – фонарь так и горел в гордом одиночестве. Что за чертовщина? Я спустился к пирсу с намерением лучше рассмотреть место, откуда исходил свет. Без сомнений, это был тот самый остров, на котором Христофор Бонифатьевич собирался воздвигнуть памятник нашедшему находку. Что же это теперь получалось? Идти мне в принципе некуда, денег нет – кошелёк-то остался в куртке, в квартире Полинкиной сестры… В городе горит только один фонарь, прям как маяк, а у пирса покачивается лодка… Неужто для меня? Чертовщина какая-то… Я вернулся в бар, чтобы ещё раз обдумать эту безумную цепочку мыслей.

Допитое пиво ясности точно не прибавило. Зато добавило смелости. Поплыву! Ей богу, поплыву! А то какой же я тогда капитан?! Врунгель меня точно засмеёт! Что, если это какая-то проверка для меня? Да, и коли вообразить, какая для меня была бы регата капитанов, если я даже до острова доплыть не могу? Быстрыми широкими шагами я устремился к пирсу, отвязал лодку, налёг на вёсла и поплыл. Я плыл и думал, в ясности ли я теперь пребываю или в ещё большем тумане? То прохладные капли брызг падали на лицо, то монотонные вращательные движения рук испепеляли всю свежесть.

Долго ли я плыл – я уже не понимал. Лишь когда днище налетело на что-то твёрдое, ощущение времени вернулось ко мне. Земля! Отдохнувшие ноги коснулись берега, уставшие руки волевыми рывками вытащили лодку на сушу. До фонаря было совсем ничего – он светил сразу за пригорком.

Я легко взобрался на него и обомлел… Под уличным фонарём находился заболоченный пруд, окружённый небольшими ёлочками и берёзками. На камнях возле берега сидела Алёнушка – в точности, как на картине Васнецова. Я долго не решался что-либо спросить – просто стоял и завороженно смотрел на неё, грустную, босую, прижавшую голову к коленям. Но потом, свыкнувшись с происходящим, наконец-то переборол себя. Задал же я самый, пожалуй, дурацкий, какой только может быть, вопрос в этой ситуации:

­  Алёнушка, ты ли это?

­  Я… – тихо отозвалась она.

В этот момент моё сердце буквально облилось кровью – настолько я прочувствовал её тоску. Будто я теперь тоже сидел с ней на серых валунах, среди осоки. Я стоял и перебирал в своей голове множество всего – я должен был что-нибудь ещё спросить у неё, я был обязан! Потому что чем дольше я думал, глядя на эту рыжеволосую босую грусть, тем больше моё сердце обливалось кровью. Я перебирал, перебирал, перебирал… И наконец вспомнил, возможно, даже самый главный вопрос, тот, что когда-то прозвучал в телепередаче “Что? Где? Когда?”:

­  Алёнушка, а ты и, правда, есть Россия?

Она приподняла голову, взглянула на меня своими большими бездонными глазами и сказала:

­  Правда.

Ей богу, я чуть не заплакал. Мои ноги подкосились, я опустился на колени, затем сел прямо на землю, подложив ноги под себя, и долго-долго смотрел на неё. Красивую, добрую, но грустную, босую, сидящую среди болот.

Потом я не удержался и спросил у неё:

­  А как живётся тебе?

Она снова приподняла голову с коленей и, поманив к себе рукой, всё также тихо ответила:

­  Подойди ко мне, и сам всё увидишь.

Я встал, обошёл пруд слева и присел рядом.

Она сказала:

­  Не бойся, ложись.

И положила мою склонившуюся голову на свои колени. Её ладонь прикоснулась к моим волосам, и нежные пальцы стали лёгкими плавными движениями перемещаться то вверх, то вниз. Теперь я видел перед собой только заболоченный пруд, осоку и колени Алёнушки. Её ладонь убаюкивала. Мои глаза практически моментально закрылись. И знаете, что я почувствовал? Я лежал на траве где-то в середине широкого поля. Босой, в бежевой льняной рубашке и бежевых льняных коротких штанах. Солнце утренними косыми лучами то пробегало по мне, то ненадолго скрывалось за плывущими белыми облаками. Мои губы сжимали соломинку, а локонами волос играл приятный свежий ветер. Кругом пахло свежескошенной травой. Над полем во все стороны из ниоткуда разносился голос Ободзинского:

Не сравнятся с тобой

Ни леса, ни моря,

Ты со мной, моё поле,

Студит ветер висок.

Здесь Отчизна моя,

И скажу, не тая:

“Здравствуй, русское поле,

Я твой тонкий колосок”.

Вот, что я почувствовал. И не было ничего воздушнее этого чувства, не было ничего его легче. Оказалось, что я пребывал в русском поле всю ночь, потому что, когда я открыл глаза, в Находке уже наступило утро.

Алёнушка посмотрела на меня сверху вниз и улыбнулась. Я приподнялся и присел рядом с ней.

­  Что же мне теперь дальше делать? – отчего-то совсем не раздумывая, спросил я её.

­  Дальше… Плыви к морю, посмотри на него. Ведь не каждый день человеку удаётся побывать на море. А мечтают об этом почти все.

­  Спасибо тебе. Я именно так и сделаю, – точно самый прилежный ученик без сомнений согласился я с ней, благодаря.

Почти взобравшись на пригорок, я неожиданно остановился – меня вдруг осенил вопрос моего нынешнего бытия в целом. Как мне вообще выбираться отсюда, не застрял ли я здесь навсегда, тут, где негаданно вчера вечером очутился? Я сделал несколько шагов назад, приблизившись вплотную к кромке воды.

­  Алёнушка, а не пропаду ли я тут? – обратился я к ней, как и прежде сидящей на другом берегу маленького пруда.

Она снова тихо ответила:

­  Не бойся. Там, откуда ты появился, ты выронил монетку. Значит, ты обязательно вернёшься в это место. Поэтому у тебя нет никакого повода для беспокойства. Плыви спокойно к морю и ни о чём не думай.

Её слова возымели на меня какое-то окончательно-необходимое действие.

­  Спасибо тебе ещё раз, – вновь с благодарностью отозвался я, и, сам собой не владея, машинально поклонился до земли.

По ощущениям, днём плылось несравненно быстрее и легче, нежели ночью, хотя расстояние было гораздо длиннее, а волны толику беспокойнее – всё-таки, когда ты видишь свой путь и, особенно, обочины возле него, то идти значительно проще. Даже руки уставали меньше. Я грёб в радость.

Море во всей своей бессушливой красе проявилось чуть подальше Лисьего острова. Я перетянул вёсла в лодку и постарался как можно более удобно расположиться на её днище. Я погрузился в лодку словно в русское поле. Лежал, смотрел на проплывающие вверху белые облака, слушал плеск воды, всем телом ощущал ласковые поглаживания приятных морских волн. Они были точно тот ветер. Только на этот раз он играл не одними моими волосами, а уже всем мной. Я думал о трёх вещах: почему до сих пор никто ещё не выпустил духи с ароматом свежескошенной травы; почему Алёнушкин пруд, на самом деле находящийся в Подмосковье, оказался в Находке; но больше всего я, конечно же, думал о регате. Я вспоминал Врунгеля, двух молодых капитанов, Лома и Фукса. А что, если это тоже была для меня проверка? Что, если они все будут ждать меня на старте ежегодной регаты капитанов? Что, если я действительно там должен быть?! Ведь я же тоже капитан, пусть и полиции. Нет, я не могу подвести капитана Врунгеля. Как в таком случае я посмотрю ему в следующий раз в глаза? Думаю, он просто скажет мне, что я не настоящий капитан, и уйдёт… Нет! Я должен там быть во что бы то ни стало! Я вскочил, взялся за вёсла и поплыл обратно пуще прежнего.

Каково же было моё удивление, когда вернувшись в “родные” края, я обнаружил, что ни бара, ни пирса, ни острова с Алёнушкой больше нет. Как будто этого всего и вовсе не было! Нет… Конечно, всё было. Но я всем нутром чувствовал, что что-то уносилось куда-то вдаль, что что-то ускользало от меня. Я должен был догнать то, что ускользало. Да и даже если ничего не ускользало, то регата всё равно начиналась уже завтра – и на неё я точно обязан был попытаться успеть. По крайней мере, сделать всё, что было в моих силах. Единственной и одновременно самой большой проблемой являлось то, что у меня не было денег.

Тогда я решил действовать самым верным и быстрым способом – добраться до Владивостока на электричке, точнее – на двух, с пересадкой в Партизанске. И, конечно же, бесплатно. Прямая электричка ходила только одна и только утром.

Грести к железной дороге нужно было совсем недолго, благо я уже находился у подножия мыса Астафьева. Оставалось только обогнуть крутой зелёный склон и через портовые сооружения добраться до одноимённой станции – самой дальней пассажирской станции России. До последней станции России. Вы только вдумайтесь в эти слова! Последняя станция.

Причалив, я вытянул лодку на берег, намотал верёвку на правую руку и, собрав по сусекам организма все утаённые силы воедино, потащил свой “корабль” за собой. Какой смысл ехать на регату без судна? Ехать зрителем? И не важно, какое судно – ведь главное не победа, а участие. В этих словах я был уверен сейчас, как никогда в своей жизни. Главное – стартовать. Главное – доказать, что я могу быть среди своих, прежде всего – себе. Я же капитан!

Как ни странно, электричка уже стояла на платформе с открытыми дверьми, готовая к отправлению. Даже не знаю, почему я этому удивился в свете последних событий… Состав состоял всего из пяти вагонов, что мне было совсем не на руку – шансы обмануть контролёров, пройдя от них вагон-другой вперёд и на следующей станции перебежав обратно по улице к своему месту, выходили небольшими. Но что мне оставалось… Я, естественно, зашёл в центральный вагон, поставил лодку в угол и расположился на одной из лавок в середине. Я старался сидеть полубоком, лишь изредка поглядывая в окно, чтобы обозревать весь вагон, а особенно – входные двери. Помимо меня, внутри было ещё человек десять. Электричка наконец-то тронулась.

Мы неспешно катили по берегу залива. Замелькали станции. “Крабовая”, “Арсеньева”, “Горбольница”, “Рыбники”, “Рыбный порт”, “Заводская”, показалась “Тихоокеанская”. Контролёров не было. После “Торгового порта” состав простучал колёсами по мосту через Каменку. Я поглядел на её недавно отделанные камнем берега, на устье, которое точно указывало на три находкинских горы. Взгляд машинально перевёлся на них: Брат, Племянник и Сестра смотрели прямо на меня, и, казалось, никуда не хотели отпускать. Особенно Сестра, самая-самая красивая и статная гора, безусловная нынешняя визитная карточка Находки. Горы определённо манили. И, похоже, на “Угольбазе” их ностальгия по мне стала переливаться через край – городская-то черта неумолимо заканчивалась. Двери распахнулись, и в них зашли женщина с мужчиной в синих костюмах, с маленькими чёрными сумками на плечах. Я уже хотел вскочить и рвануть в соседний вагон, но не тут-то было – с противоположного конца билеты стала проверять другая пара. Точно они специально решили накрыть центральный вагон, просчитав все ходы пассажиров-“зайцев” наперёд. Настоящая локальная спецоперация! Мне ничего больше не оставалось – я прислонился макушкой к стеклу, закрыл глаза и притворился крепко спящим, авось пронесёт.

Спустя несколько секунд чья-то рука дёрнула меня за плечо. Затем ещё раз. Ещё. Всё сильнее и сильнее. В конце концов, она трясла меня, как призёр трясёт бутылку шампанского перед обливанием соперников и зрителей. А потом чья-то ладонь смачно съездила мне по лицу. Я не подал виду. Она вновь съездила, но только значительно сильнее. Этого я уже стерпеть не мог – всё имеет границы. Открыл глаза. И знаете, что я увидел? На меня хмуро смотрело недовольное лицо Полинки. Я не сразу всё понял. Потряс головой. Видимо, теперь точно пора уходить.

­  Вы куда? – послышалось за нашими спинами.

­  Домой будем собираться.

Послесловие.

Косвенным продолжением этого рассказа является следующий прямо за ним рассказ “Синдром русского нерасставания”. Приятного чтения.

В тексте использованы слова из песен Владимира Высоцкого “За хлеб и воду” и Инны Гофф “Русское поле”.

Закончить же посвящённое Находке повествование хочется стихотворением , выгравированным на каменном берегу Каменки:

Когда под парусом судьбы

Покинешь город вновь,

В душе Находку береги,

Как к матери любовь.