Новгородское Старообрядчество XVIII века (стр. 4 )

Как уже указывалось, крайне скудны сведения о старообрядцах-поповцах новгородско-псковских земель. Тем ценнее данные о них, приведенные . Он описывает полемические беседы 1722 г. между федосеевцами и старообрядческим священником Матвеем Андреевым, служившем в одной из общин поповцев под Псковом.124 Опубликованы и послания с Керженца «в новгородские пределы, и в псковские, и в Поморье заонежское», от поповцев беспоповцам 1703 г. и 1710 г. 125

Рассматриваемое сочинение ценно также описанием ряда мелких фактов и деталей, обогащающих представления о затронутой автором тематике. В частности, двойственность политики Петра I в отношении старообрядцев хорошо иллюстрируется следующим эпизодом. Во время пребывания императора во Пскове к нему обратился новгородский митрополит Иов и предъявил старообрядческое сочинение против «никониан». отмечает, что Андрей Денисов, описавший этот случай, называет данную рукопись «новгородским старым свитком». Митрополит, вероятно, желал в очередной раз вызвать гнев царя на старообрядцев. Однако в ответ Петр намекнул Иову, что на древних иконах и росписях во многих старинных храмах можно видеть двуперстие.126 Безусловно, таким образом монарх подчеркнул свое особое положение, позволявшее ему в зависимости от обстоятельств (и, пожалуй, просто от личных пожеланий) то следовать рекомендациям синодальных иерархов, то прислушиваться к аргументам старообрядцев.

Постоянное апеллирование к памятникам церковной старины в целом было одной из традиций староверческой полемики. опубликовал ряд сочинений поморцев и федосеевцев, посвященных спорам между этими согласиями. Здесь в качестве доводов приведены сведения об изображениях на ряде древних предметов из храмов Великого Новгорода. Эти данные интересны еще и потому, что не все из указанных вещественных памятников сохранились до наших дней.

122 Смирнов и разделения... С.91-93.

123 Рукописи Новгородской духовной семинарии, № 000(по данным ).

124 Смирнов ПС. Указ. соч. С. 120-121.

125 Там же. С. 108-110.

126 Там же. С.347.

32

Несколько позднее, в 1910-е гг., ряд трудов по истории и культуре старообрядчества написал . Его работам, впрочем, свойственен более литературоведческий, нежели исторический акцент. В то же время его произведения являются вполне историографическими. Это справедливо и по отношению к главному труду названного исследователя, библиографическому справочнику «Писания русских старообрядцев: перечень списков, составленных по печатным описаниям рукописных собраний», вышедшему в 1912 г.127 Это издание представляет собой до настоящего времени наиболее полное пособие по старообрядческой рукописной литературе. Здесь не только названы и описаны сочинения старообрядцев по их жанрам и видам, но и по конкретным экземплярам, известным автору. Этот материал распределен по именам писателей в алфавитном порядке. Значительная часть этих авторов - представители выговской литературной школы, а также федосеевцы и филипповцы. В аннотациях к описаниям их рукописей весьма ценны данные об исторической судьбе и современном (на 1912 г.) нахождении этих памятников. Такие исследователи, работающие в настоящее время, как , в своих изысканиях в значительной степени опираются на названный труд

Ему также принадлежат работы по истории культуры Выговской пустыни: «Словесные науки в Выговской поморской пустыни» 128, «Поморский Торжественник»129 и ряд других. Эти сочинения предопределили основную направленность исследований в области культуры староверов в XX в. На первое место здесь была поставлена литература как наиболее ценная часть старообрядческого культурного наследия. При этом описание ее особенностей в тот или иной период сопровождалось анализом конкретно-исторической ситуации. Таким образом, литературоведческое изыскание превращалось в комплексное исследование, раскрывающее наследие староверия во всем его многообразии. Это было связано с осознанием невозможности рассмотрения составляющих старообрядческой культуры по отдельности. Поскольку, как жанр словесности в первую очередь церковной, литература старообрядцев была неразрывно связана с комплексной по природе, целостной культурой Церкви. Поэтому вполне естественно, что историк литературы активно работал и над трудом о выговских литых иконах. Это сочинение, к сожалению, так и не увидело свет. Однако существует современная публикация «Предисловия» к нему, где изложены основные принципы данной работы. 130

Начало XX в. ознаменовано деятельностью и ряда других историков, затрагивавших тематику новгородского старообрядчества XVIII в. Не столь известные, как труды и , работы этих авторов зачастую содержат достаточно ценные сведения. Мое внимание в это связи привлекла вышедшая в 1916 г. монография «Гавриил Петров, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский ()».131 Этот объемный, добротный труд представляет собой

127 Дружинин русских старообрядцев: перечень списков, составленных по печатным описаниям рукописных собраний. СПб, 1912.

128 Он же. Словесные науки в Выговской поморской пустыни. СПб., 1911.

129 Он же. Поморский Торжественник // Сборник статей, посвященных . СПб., 1911. С.34-55.

130 Он же. Введение (из корректуры книги «О поморском литье») / Публикация // Русское медное литье. М., 1993. Вып.2. С. 116.

131Титлинов Петров, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский (). Его жизнь и деятельнсть в связи с церковными делами того времени. Птг, 1916. Вышедший в 2000 г. очерк о митрополите Гаврииле в биографической части является сокращенным воспроизведением отдельных глав монографии . См.: Вопреки веку просвещения. Жизнеописание и творения высокопреосвященного Гавриила (Петрова). Сост. . М, 2000.

33

историческую монографию в лучших традициях классической российской науки конца XIX в. О старообрядчестве, впрочем, здесь говориться не очень много. Пересказаны доношения митрополита в Синод об общем количестве старообрядцев северо-западного края по официальным данным (6551 по состоянию на 1776 г.), 132 сведения о желающих «записаться в раскол», а также об активности и успехах старообрядческих проповедников в отдельных приходах. Например, особенно обеспокоены распространением старообрядчества были писавшие Гавриилу в 1776 г. и 1778 г. священники Михайловского погоста Ладожского уезда. Если в 1776 г. число предполагаемых старообрядцев в этом приходе приближалось к 40, то через два года «поступило в раскол» еще 102 (!) местных жителя. 133 По всей же Новгородской епархии, согласно донесению митрополита в Синод, поданному в феврале 1780 г., количество желающих стать старообрядцами достигало 1 тысячи человек. 134 Данная ситуация для конца XVIII в. была вполне характерной. Достаточно либеральная по отношению к старообрядцам политика Екатерины II приносила свои плоды. На обращение Гавриила Синод реагировал довольно вяло. Так, «доношение» от 01.01.01 г. о деятельности «раскольников» под Ревелем (совр. Таллинн) было оставлено без всякого ответа. 135 Однако репрессивные указания светским властям от Синода иногда все же поступали. Но это, конечно, были совсем не те меры, которые осуществлялись в начале - середине XVIII столетия. В качестве примера можно привести происшедшее в 1787 г. в Федоровском посаде Софийского уезда. По доносу местного священника, поддержанному Гавриилом, здесь были задержаны два «расколоучителя». Однако после безрезультатного «увещания», которое производил сам митрополит, их отослали в губернское правление с просьбой лишь удалить из прежнего места жительства.136 Твердость, с которой старообрядцы отстаивали свои убеждения, вынуждала иерархов Синода принимать новые, не употреблявшиеся ранее меры. Во-первых, была активизирована «увещательная» деятельность, в том числе через написание и издание таких книг, как «Полное историческое известие» А. Журавлева. Это сочинение, по мнению , могло быть написано по поручению Гавриила.137 Во-вторых, в официальной церкви с целью привлечения «раскольников» стал допускаться при богослужении старый обряд, возникло так называемое единоверие. Упомянутый Журавлев занимался организацией таких общин по поручению новгородского митрополита, а сам Гавриил в 1798 г. способствовал открытию единоверческого прихода в Петербурге. 138 Но влиятельность старообрядцев, сохранявших независимость от Синода, оставалась вполне существенной. Ярким примером тому служит донос Гавриила от 01.01.01 г., где говорится об избрании старообрядца городским головой Тихвина, давнего оплота «древлеправославия». 139

Общественный вес староверов, как известно, был значительным и в начале ХХ в. Особенно заметным он стал после издания манифеста Николая II «Об укреплении начал веротерпимости» от 01.01.01 г. В обстановке исчезновения официально – церковных ограничений начала активизироваться издательская деятельность старообрядцев всех согласий. Но преимущественно выпускалась вероучительно – богослужебная, полемическая и церковно-общественная литература. Историческая тематика занимала здесь подчинённое положение. События прошлого приводились в

132 Титлинов . соч. С.867.

133 Там же. С.863-864.

134 Там же. С. 866.

135 Там же. С.863.

136 Там же. С. 866.

137 Там же. С.997.

138 Там же. С958.

139 Там же. С.939.

34

качестве доводов при полемике, усилиях по упрочению вероисповедных прав и т. п. Крупных сочинений авторов-старообрядцев начала ХХ в., которые являлись бы вкладом в исследования по теме настоящего очерка, мне обнаружить не удалось. Как правило, в старообрядческих изданиях пересказывались факты, почерпнутые из трудов историков XVIII – XIX вв.

В качестве примера можно провести небольшую статью А. Союзина «Великий Новгород – первая старообрядческая митрополия».140 Об отношении к никоновской реформе митрополита Макария, занимавшего новгородскую кафедру в 1654 – 1663 гг., здесь рассказывается со ссылками на «Историю» Ивана Филиппова. Говорится и о существовании «поповского» старообрядчества в Новгородских землях в начале XVIII в., о контактах его с беспоповцами. Хотя в данном случае источник не указан, явно прослеживается связь этой информации с работами .

Завершая данный раздел, хочу отметить своеобразие историографии начала ХХ в. С одной стороны, тогда имело место продолжение научных традиций второй половины XIX столетия (яркий пример – труд ). Одновременно на стыке собственно истории и литературоведения, а также других культурологических дисциплин, зародилось новое научное направление, развивающееся до настоящего времени. Его основателем по праву считается . В новых условиях, сложившихся после 1905 г., оживляется и писательско-издательская деятельность самих старообрядцев. Однако в период до 1917 г. в плане раскрытия темы данного очерка она не достигла исследовательского уровня, будучи преимущественно вторичной, своего рода популяризаторской по отношению к трудам ученых. Возможно, это положение, связанное с весьма длительной до 1917 г. стесненностью жизни старообрядцев, в том числе интеллектуальной, изменилось бы, будь у историков-староверов больше времени свободы, чем всего 12 лет. После 1917 г. история новгородского старообрядчества XVIII в., как и многие другие темы, связанные с традиционной духовностью, надолго ушли из поля зрения отечественной науки. Эта проблематика, впрочем, оставалась одним из предметов занятий ученых первой волны российской эмиграции.

ТРУДЫ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ

По оценке , «русская эмиграция была так потрясена катастрофой царской России, что ей было совсем не до церковных трагедий XVII в.». 141 Следует, однако, отметить, что данная характеристика относится к основной массе эмигрантов. Но среди них были и старообрядцы. Наиболее активные и образованные из которых не могли не действовать за пределами России на основании принципов и методов, сложившихся в «золотые» для отечественного староверия годы после 1905-го. В этой связи необходимо в первую очередь назвать работы и .

Первый из названных авторов (годы жизни ) - уроженец Латвии, выходец из старообрядцев-поморцев, предки которых прибыли туда из России еще в начале XVIII в. После 1917 г. обретшая независимость Прибалтика вновь стала пристанищем для гонимых в нашей стране. Местные же старообрядцы оказались в положении эмигрантов, никуда не уезжая. С 1927 по1933 гг. усилиями и возглавлявшегося им «Кружка ревнителей старины» в Риге издавался «староверческий исторический вестник» под названием «Родная старина». Выпуски этого журнала представляли собой сборники, посвященные различным аспектам древнерусской и старообрядческой истории и культуры. Практически в каждом номере упоминалось что -

140 Великий Новгород – первая старообрядческая митрополия//Церковь, 1909, № 24.С. 761-763.

141 Зеньковский . соч. С.21.

35

либо из наследия Великого Новгорода. Есть здесь и материалы, непосредственно затрагивающие тему моего очерка. В основном это пересказы исторических сочинений в уже охарактеризованном выше стиле российских старообрядческих изданий начала XX в. Так, №7, вышедший в 1929 г., посвящен Выговской пустыни. Здесь содержатся выдержки из «Истории» Ивана Филиппова, произведений Андрея Денисова, статьи самого Заволоко и некоторых других авторов с общими сведениями по истории Выга и биографиями его виднейших деятелей. Далее, в №8 журнала помещен отрывок из исторического сочинения «Выговское общежительство», содержащий интересные бытовые подробности жизни пустыни в XVIII в., а также описание обстоятельств ее внутреннего упадка и ликвидации. В №9 (1930 г.) находятся очерки о Феодосии Васильеве, а в №10 (1931 г.) опубликовано небольшое сочинение Андрея Денисова, пособие по риторике.142 Несмотря на наличие перечисленных материалов, в целом журнал «Родная старина» сложно признать внесшим что-либо новое в историографию. Впрочем, как уже говорилось, узконаучные цели перед старообрядческими изданиями никогда и не ставились.

Значительно ближе к серьезному исследовательскому уровню произведение писателя-старообрядца белокриницкого согласия «Краткая история Древлеправославной (старообрядческой) Церкви». Это сочинение было написано, вероятнее всего, в 1930-х - начале 1940-х гг., с последующими дополнениями, а издано лишь в 1999-м.143 Автор, выдающийся старообрядческий полемист-апологет начала XX в., проживал в названное время в эмиграции в Румынии. Здесь он, видимо, осознал необходимость подвести со старообрядческих позиций итог исторического пути староверия в дореволюционной России путем создания обобщающего труда. Для этого Мельников использовал вывезенный им из родной страны богатый источниковый материал, в основном в виде выписок из книг, журналов, газет и т. д., которые он собирал в течение многих лет. Ценность «Краткой истории» (которая в действительности достаточно объемна) и состоит в многочисленных ссылках на источники. Они порой настолько пространны, что занимают до 2/3 страницы. Некоторые из цитируемых изданий (особенно это касается русской эмигрантской, а также румынской прессы) относятся к разряду редких, малотиражных. Это обстоятельство делает рассматриваемый труд еще более значимым для исследователей. Однако новгородскому старообрядчеству XVIII в. большого внимания не уделяет. В отдельной главе здесь дан общий очерк истории Выговской пустыни. Причем автор-поповец, разумеется, подробно говорит об участии выговцев в поисках епископа в 1730-е гг., бытовании в обители духовных традиций, связанных с наличием там на раннем этапе истории священной иерархии.144 В другой главе, освещающей искания старообрядцами архиерейства до 1846 г., приведен (без ссылки на источник) заимствованный, вероятно, у А. Журавлева эпизод обращения старообрядцев города Торжка к викарию Новгородской епархии Иоанникию (Микрицкому) с предложением о переходе к ним «в сущем сане».145 Такая ограниченность сведений во многом объясняется тем, что, как уже говорилось, историография новгородского старообрядчества не имеет обобщающего труда. Сыграло свою роль и значение Новгородчины при решении общестарообрядческих вопросов в XVIII - XIX вв. В целом оно не было большим, за исключением, конечно, Выговской пустыни и некоторых общин федосеевцев.

142 Любомирова был одной из немногих работ по истории старообрядчества, вышедших в нашей стране в первые советские годы, см.: Любомиров общежительство. Исторический очерк. М. – Саратов, 1924; О произношении гласа // Родная старина, 1931, №10. С.236-237.

143 Мельников история Древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул,

1999.

144 Там же. С. 139-146.

145 Там же. С. 165.

36

Историография старообрядчества имеет такой обобщающий очерк, как труд «Русское старообрядчество. Духовные движения XVII в.» (1-е изд.: Мюнхен, 1970). Великому Новгороду и Новгородской земле здесь уделено значительное место. Правда, здесь идет речь в основном о событиях XVII в. Но описаны также их предыстория и отчасти - развитие в следующем столетии. Особенно интересует автора разделение на согласия беспоповцев и сопровождавшая его вероучительная полемика. Естественно, здесь он пишет о Новгородчине, ведь именно на этой территории в 90-е гг. XVII в. сформировалось учение беспоповцев, а в XVIII столетии продолжалось выделение согласий. , насколько известно автору настоящего очерка, практически первым в историографии XX в. увязал этот факт с «древней привязанностью к свободе» населения относительно недавно (для XVII в.) присоединенных к Москве северо-западных земель Руси. 146

Собственно же историческая фактология базируется преимущественно на материалах российской историографии дореволюционного периода. Бесспорная заслуга автора состоит в обобщающем анализе этих обширных данных и изложении предмета монографии максимально объективно, без ангажированности, столь свойственной многим другим работам о старообрядчестве. Личная позиция, исследователя, связанная, вероятно, с его длительным проживанием в Западной Европе и США, выразилась лишь в попытках найти параллели между взглядами старообрядцев и протестантов. Так, обители Феодосия Васильева сравниваются им с общинами Кальвина в Женеве.147 При этом, однако, и сам признавал значительную отдаленность сходства между названными сообществами.

Помимо вышеупомянутых, о старообрядцах писали и другие авторы Русского Зарубежья. Например, (до 1917г. - сам видный деятель старообрядчества, крупный промышленник) и . 148 Их работы посвящены общему изложению истории и идеологии старообрядчества, а главным образом - осмыслению их со специфических эмигрантских позиций. Тема настоящего очерка здесь практически не затрагивается. Значительно большее внимание уделили ей советские авторы.

СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Общим свойством работ отечественных историков советского периода, как известно, является изложение фактов с позиций официальной марксистской идеологии. По этой причине данные работы сложно назвать объективными, особенно в их обобщающе-оценочных разделах. Однако описывавшиеся историками достоверные события, публиковавшиеся ими архивные документы, придают советской историографии серьезную научную ценность. Зачастую эти факты и материалы, по меньшей мере, ставят под сомнение «идеологически выдержанные» выводы и обобщения авторов.

146 Зеньковский . соч. С.394.

147 Там же. С.450-451. В издании монографии , вышедшем в 2006 г. (М.: Институт ДИ-ДИК), впервые опубликован 2-й том данной работы. Здесь содержатся сведения и о новгородском старообрядчестве XVIII в.: С. 357, 373-376 (о местах проживания и количестве староверческого населения Русского Севера и Северо-Запада), 380 (о покровительстве со стороны духовенства официальной церкви старообрядцам гг. Старой Руссы (дело 1722 г.), Холмогор (сведения 1726 г.), Архангельска и Олонецкого уезда), 383 – 384, 385 (о социальном составе новгородского старообрядчества конца XVII – XVIII вв.), 386 – 400, 535, 571, 579, 594 – 609, 612-614,620 (история, внутреннее устройство и культура первых общин федосеевцев и Выговской пустыни), 437-448 (об отношении к старообрядцам, в том числе новгородским, в эпоху Петра I и итогах этой политики), 485,491 (о сходстве идей Денисовых и славянофилов XIX в.).

148 Рябушинский и русское религиозное чувство. М.­Иерусалим, 1994(написано ок. 1930 г. - прим. авт.). Карташев старообрядчества // Сборник статей, посвященных . Прага, 1925. Он же. Очерки по истории Русской Церкви. В 2-х тт. Париж, 1959.

37

Тотальная идеологизация исторической науки сложилась не в первые послереволюционные годы. Примерно до второй половины 1920-х гг. продолжали работать ученые, сформировавшиеся в старой России. В частности, с темой настоящего сочинения связаны публикации уже упоминавшегося , вышедшие в гг.: «Очерки старообрядческой колонизации Севера» 149 и «Поморские палеографы начала XVIII столетия».150 По сравнению с его дореволюционными трудами здесь более заметен «народный» акцент, особенно явный в работе о роли старообрядцев в освоении русского Севера. Однако такое в сущности незначительное «подстраивание» историков старой школы под новую государственную идеологию не устраивало Советскую власть. Многие из них были репрессированы, в том числе и . По этой причине не увидела свет его работа о поморском медном литье. С конца 1920-х гг. издание исторических сочинений, затрагивающих новгородское старообрядчество XVIII в., по моим данным, практически прекращается.

Возвращение к данной тематике происходит в 1950-е гг., в обстановке «хрущевской оттепели». В это время зарождается современная полевая археография. У её истоков стоял сотрудник Института истории русской литературы в Малышев. Он и его сподвижники начали регулярные экспедиции в места былого сосредоточения старообрядческого населения. В том числе на территории, входившие в XVIII в. в Новгородскую епархию. В ходе этих поездок у староверов, их потомков или иных лиц приобретались рукописные и старопечатные книги. Ныне они составляют основу «Древлехранилища» Отдела древнерусской литературы вышеназванного института. Эти материалы с конца 1950-х гг. и до настоящего времени являются предметом научных исследований. Одной из первых крупных публикаций по их предварительным результатам стала вышедшая в 1960-м книга «Усть-Цилемские рукописные сборники XVI-XX вв.».151

Данное издание, как и практически все труды советских исследователей старообрядческой книжности, находится на стыке литературоведения и истории. Во многом это связано со спецификой исследуемых произведений: старообрядческие сочинения зачастую рассказывают о реальных исторических событиях, но при этом выполнены в литературном стиле. Следовательно, изучая такой памятник словесности, ученый не может не исследовать одновременно его историко-фактологическую основу, с привлечением материалов историографии, архивных источников и т. п. Выводы же в таком исследовании делаются литературоведческие. Например, в названном выше труде связал с творчеством Ивана Филиппова, помимо «Истории Выговской пустыни», и «Повесть о самосожжении в Мезенском уезде в гг.». В известной степени данный принцип есть продолжение традиций науки начала XX в., основанных такими ее представителями, как . Советское «старообрядческое» литературоведение в целом в значительной мере восполняет недостаток «чистой» историографии по этой теме.

В Отделе древнерусской литературы Института истории русской литературы в 1960-е - 1970-е гг. сложилась исследовательская школа, объединившая соратников и последователей . Среди этих ученых серьезное внимание выговским произведениям и связанным с ними историческим событиям уделила . В 1979 г. она защитила диссертацию на степень кандидата филологических наук по теме

149 Дружинин старообрядческой колонизации Севера // Очерки по истории колонизации Севера. Птг, 1922. Вып.1.

150 Он же. Поморские палеографы начала XVIII столетия // Летопись занятий Археографической комиссии за 1918 г. Птг., 1923. Вып.31. С.1-66.

151 Малышев -Цилемские рукописные сборники XVI-XX вв. Сыктывкар, 1960.

38

«Выговская литературная школа в первой половине XVIII столетия».152 Через несколько лет вышла совместная работа и «Автографы выговских писателей».153 В этой статье приведены образцы почерков выговских авторов, многие из которых были «большаками» или иными должностными лицами обители и играли заметную роль в ее исторических судьбах, в основном в XVIII в.

Малышевым и его сотрудниками научное движение было поддержано в ряде исследовательских центров СССР. В первую очередь оно развивалось в тех регионах, которые исторически были местами расселения старообрядцев. В частности, такая работа велась в Сибирском отделении Академии наук (г. Новосибирск) под руководством . Он обратил внимание на одну из выговских повестей, рассказывающую об антиправительственном выступлении 1722 г. в сибирском городе Таре, написанной Семеном Денисовым. провел сравнительное историографическое изучение этого произведения и архивного следственного дела об упомянутом событии. По результатам исследования он опубликовал статью «Следственное дело и выговская повесть о тарских событиях 1722 г.».154 В 1гг. в Новосибирске вышел ряд статей , посвященных литературе и истории новгородского старообрядчества XVIII в. и прежде всего Выговской пустыни. Так, в 1989 г. она опубликовала с комментариями «Житие» Ивана Филиппова.155 Но в большей части ее сочинений рассматривается литературоведческий аспект исторических сочинений старообрядцев: «Поморские исторические сочинения XVIII в.»,156 «Дополнение к «Истории Выговской старообрядческой пустыни» Ивана Филиппова».157

Ряд материалов, имеющих косвенное отношение к новгородскому старообрядчеству XVIII в., опубликовала в книге «Народное антицерковное движение в России в XVII в.». 158 Хотя это исследование не затрагивает событий XVIII столетия, оно содержит публикации следственных дел тех «новгородских страдальцев», на авторитет которых ссылались, например, Феодосий Васильев и его сторонники в постановлениях соборов 1692 г. и 1694 г. И впоследствии, на протяжении всего XVIII в., местные старообрядцы чтили память своих мучеников. Официальные структуры в это же время продолжали политику «искоренения раскола». Поэтому публикации , как проливающие свет на исторические реалии борьбы с новгородскими «древлеправославными» в 80-е гг. XVII в., помогают осмыслить действия как старообрядцев, так и властей в веке XVIII-м. Но при безусловной ценности этих документов, обобщающая часть монографии, даже на фоне других идеологизированных и порой довольно амбициозных сочинений советских историков, в настоящее время представляется особенно неадекватной содержанию.

152 Понырко литературная школа в первой половине XVIII ст.: Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. Л.,1979.

153 Она же и Бударагин выговских писателей // Древнерусская книжность. По материалам Пушкинского Дома. Л.,1985. С. 174-200.

154 Покровский дело и выговская повесть о тарских событиях 1722 г. // Рукописная традиция XVI-XIX вв. на востоке России. Новосибирск, 1983.С46-70.

155 «Житие» Ивана Филиппова // Христианство и церковь в России феодального периода. Новосибирск, 1989. С.227-253.

156 Она же. Поморские исторические сочинения XVIII в. // Источники по истории общественной мысли и культуры эпохи позднего феодализма. Новосибирск, 1988.

157 Она же. Дополнение к «Истории Выговской старообрядческой пустыни» Ивана Филиппова // Публицистика и исторические сочинения периода феодализма. Новосибирск, 1989. С. 221-245.

158 Румянцева B. C. Народное антицерковное движение в России в XVII в. М.,1986.

39

Названные выше научные центры Советского Союза располагались в значительном отдалении от тех регионов, которые в XVIII в., будучи частью Новгородской епархии, имели определяющее значение в исторических судьбах местного старообрядчества. Ситуация несколько изменилась в 1983 г., когда вышла книга «Выгореция». 159 Она положила начало современному изучению Выговской пустыни как фактора региональной истории Карелии. Названная работа содержит немало редких фактов и известий о Выговской пустыни, преимущественно о ее хозяйственной жизни и взаимоотношениях с властями разных уровней. В конце приведена достаточно обширная библиография. Здесь, например, упомянута кандидатская диссертация «Старообрядцы-беспоповцы на русском Севере в XVII - первой половине XIX в.», защищенная Новосибирске в 1983 г. Автору настоящего очерка не встречались ссылки на этот труд у других советских исследователей. Таким образом, достаточно популярное по форме издание оказывается имеющим сугубо научную ценность. Налицо здесь и своеобразная «междустрочная» идеология. О выговцах говорится не как о фанатиках-изуверах, а как о рачительных русских хозяевах, ведших здоровый образ жизни и дипломатично строивших отношения с враждебным «внешним» окружением. Это не могло не способствовать «реабилитации» старообрядцев (а с ними и всех верующих людей вообще) в сознании читателей. Впрочем, намеренно или неосознанно, такой «подспудный» научно-общественный резонанс имела значительная часть рассмотренных выше сочинений. Их авторы заложили непосредственные основы ряда сегодняшних направлений изучения истории и культуры старообрядчества. Многие из тех, чьи публикации впервые появились в 1970-е - 1980-е гг., работают и в настоящее время.

4.Современная историография (1991 – 2003)

РАБОТЫ ИСТОРИКОВ ПЕТЕРБУРГСКОЙ ШКОЛЫ

Отдел древнерусской литературы Института истории русской литературы в Санкт-Петербурге (Пушкинский дом) и тесно взаимодействующий с ним Рукописный отдел Библиотеки Академии наук и сегодня сохраняют лидирующие позиции среди научных учреждений России в исследованиях по теме настоящего очерка. Это обусловлено продолжающейся здесь работой представителей школы . Являющихся прямыми наследниками как его научных традиций, так и, в более широком смысле, российской науки начала XX в. Общественно-политические условия, сложившиеся в нашей стране после 1991 г., в значительной степени способствуют возвращению именно к последним, прерванным репрессивными мерами Советской власти.

В частности, из сочинений историков и литературоведов исчезла атеистическая идейная основа. Среди тем работ стали появляться тесно связанные с практически не затрагивавшимися в трудах советского периода догматико-богословскими, межконфессионально-полемическими и богослужебными вопросами. Разумеется, вышеперечисленные особенности - черта не только работ сотрудников Пушкинского дома, они характерны для современной российской исторической науки в целом. При этом, однако, обращает на себя внимание некоторое сужение предметов исследований, публикуемых в последнее время в «Трудах Отдела древнерусской литературы» и других сборниках. Как будет показано ниже, они становятся все более специальными.

В 1994 г. опубликовала статью, посвященную одному делу 1695 г., открывающему новые черты из жизни первых поселенцев Выговской пустыни.160

159 Бацер . Петрозаводск, 1983.

160 Вновь найденный подлинник «Дела об олонецком раскольнике Терешке Артемьеве»1695 г. // Старообрядчество в России (XVII-XVlll вв.). М.,1994. С.176-189.

40

Тогда же со статьей достаточно общего плана, где, однако, культурологический аспект преобладает над историческим, выступила . Ее исследование освещает представления выговских книжников о прекрасном. 161 и в двух статьях анализируют возникшую на Выгу в XVIII столетии традицию почитания основоположников пустыни в качестве святых и посвященные им литургико-гимнографические тексты, естественно, также выговского происхождения.162 Здесь затронута не рассматривавшаяся ранее специально тематика. В XVIII в. упомянутое почитание не разглашалось выговцами перед «внешними». Среди памятников историографии и иных источников того времени, упоминавшихся выше, об этом говорится лишь во враждебных старообрядцам доносах, «обличениях», указах и т. п. Таким образом, работы названных авторов представляют новое направление в исследованиях. Почти не отразившаяся в старообрядческих источниках и утраченная современными староверами традиция, известная ранее только по необъективным официально-церковным данным, изучается главным образом по самим рукописям служб выгорецким инокам и наставникам. Здесь раскрывается и историографическое значение этих памятников. Ведь в службах всегда в какой-то степени отражались реалии жизни и деятельности тех лиц, в честь которых составлялись эти тексты, а само почитание «первоначальников» было одним из фактов истории «Выгореции». В это же время вышла статья «Об одном из источников выговского Жития инока Епифания».163 Вскоре появилась работа заведующего «Древлехранилищем» Пушкинского дома В. ГТ. Бударагина «Биография петербургского купца в старообрядческом синодике конца XVIII- начала XIX вв.». 164 Новизна этого очерка в сосредоточении внимания на личности не духовного наставника или писателя, а «благодетеля» выговцев, крупного предпринимателя, при жизни построившего и содержавшего в обители больницу, а по смерти завещавшего пустыни огромную сумму. Естественно, имена и этого человека, и его родственников были внесены в выгорецкие (и не только) синодики для вечного поминовения. Один из них находится в собрании «Древлехранилища». говорит о нем как о памятнике письменности, но одновременно и как о свидетельстве реальной истории. Ведь на его страницах отразилась биография видного деятеля старообрядчества второй половины XVIII в. Следует заметить, что в целом обращение исследователей к фигурам именно предпринимателей есть характерная черта нашей современной исторической науки. Безусловно, связанная с уже упоминавшимися выше общественно-политическими изменениями в России.

Перечисленные выше публикации, как уже говорилось, имеют, как правило, достаточно узкоспециальный характер. В относительно же недавние годы стали появляться систематизирующие издания, подводящие определенные итоги многолетнему изучению наследия старообрядческой книжности. Наряду с «Древлехранилищем» Пушкинского дома, в Санкт-Петербурге его памятники сосредоточены в Рукописном от-

деле Библиотеки Академии Наук. В 2001 г. вышел второй выпуск тома 7 фунда -

161 Понырко позиции авторов выговской литературной школы // Книжные центры Древней Руси. XVII век: Разные аспекты исследования. СПб., 1994. С.104-112.

162 , О литургическом творчестве выговцев // ТОДРЛ, СПб, 1996. Т.50.С.220-228. Они же. О гимнографическом творчестве на Выгу // Там же, 1999. Т.51. С.417-426. является также составителем описания (с частичной публикацией) выговских рукописей в собрании ИРЛИ (Писания выговцев. Сочинения поморских старообрядцев в Древлехранилище Пушкинского Дома. Каталог-инципитарий. СПб, 2004) и (совместно с ) автором научного издания устава Выговской пустыни: Выгорецкий Чиновник. В 2-х т. СПб, 2008.

163 Об одном из источников выговского «Жития инока Епифания» // ТОДРЛ, СПб, 1996. Т.49. С.410-415.