ПРОДВИЖЕНИЕ НАШИХ
Примечания переводчика
Это сатира, достаточно ядовитая, своеобразная, северная, внешне «мягкая». Этим и интересна. Действие протекает вяло, но читается, я бы сказал, легко, оставляя, тем не менее, глубокое чувство усталости, безразличия, апатии.
Данный сюжет опубликован автором в двух вариантах: «Пропавшая армия» (1977, 143 с.) и «Продвижение наших» в сборнике сатиры «Жизнь подданных» (1985 г. сс.81-96). Обстановка, сюжет и основные персонажи, в общем, совпадают, но детали различны.
Библиография:
1) Paasilinna, Erno. Kadonnut armeija.-Helsinki ”Otava”,1977.-143 s.
2) Paasilinna, Erno. Joukkomme eteminen.//Alamaisten kyynelet,1970//Alamaisten еlämää: kootut satiirit,.-Helsinki:”Otava”, 1985.-Ss.81-96.
Эрно Паасилинна
Продвижение наших
I
С наступлением темноты свалились наземь и развели костер под пологом леса. Сзади послышался отдаленный выстрел. Он был короткий, словно вопрос: «Куда же делись отступающие?»
Опять начался дождь, как и прошлой ночью, которую провели на берегу реки. Вода нагоняла дремоту на Черного Майора. Дождь падал на землю и промочил всех насквозь.
Доели последние остатки пищи, а Пастор прочел краткую молитву, в которой просил благословения свыше всем оставшимся. Всё же Черный майор приказал отправить на юг разведчика. Он велел разведчику вернуться к рассвету. Отправив разведчика, остановились на отдых. Когда раздался другой выстрел, решили, что разведчик уже не вернется.
Черного Майора сказал, чтобы все были готовы, как только забрезжит утро и можно будет отправиться дальше.
Перед тем, как уснуть, Черный Майор, по своему обыкновению, вынул карту и пошуршал ею на хвое. Он глядел не нее озабоченно, как будто ища на ней дырки. Вода брызгала на карту. Он сложил карту и сунул ее себе под голову.
Знал, что всё бесполезно. Так или иначе, отход определялся противником.
II
Из-за непрерывного дождя настроение совсем упало. Черного Майора заботила апатия. Пастор лечил ее чаем из цветков вереска, но в это время года их было мало. Ждали, когда погода прояснится, а шел снег.
У Черного Майора были густые черные брови, как навесы; по их положению каждый раз можно было определить, в каком он настроении. Летом на них скапливались капли воды, а зимой иней и лед. Чаще всего они свисали вниз, и тогда казалось, будто он уснул. На этот раз он ничего не говорил, [лишь] повернулся на хвое на бок, но не спал. На вершинах елей лежали тучи, клубился туман. Дым костра тут и там веял над лежащими людьми. Закутавшийся в шинель часовой стоял у дерева и прислушивался.
Офицеры погибли, их осталось только четверо. Кроме Черного Майора, были Пастор, Просвет и Лейтенант. Пастор был у них с самого начала, он состарился и хромал. Он благословил на последний покой более половины отделения и, в конце концов, сказал, что он сделал всё, что мог. Просвет был офицер по вопросам просвещения; при сложившимся положении он забросил регулярную работу и замкнулся в себе. Лейтенант был явно в депрессии. Он лег лицом наземь, и по приказу Черного Майора его взяли на телегу. Он был еще в полном обмундировании и в офицерском ремне.
Фронт переместился к северу, и создалось положение, когда отделение было под угрозой окружения. Хуже всего было то, что то и дело сбивались с пути, блуждали туда-сюда и вынуждены были ночевать в лесу. Поблизости от противника было всё же надежнее, сохранялись человеческие контакты, и жизнь казалась не совсем бесцельной. Кипятили воду, пекли зайцев и рыб. Вечером обычно собирались у воды, ставили снасти и чинили снаряжение. Обеспечения не было. С началом отступления Чёрный Майор поддерживал связь со смежным отрядом этого участка фронта, но однажды радиопередатчик его уже не достиг. Оставалось неясным, куда пропал тот отряд/?/. Наверное, он ушел в сторону от своей зоны действия, и, в лучшем случае, блуждал неизвестно где без определенного направления и связи. По радио ответил противник, и после этого переговоры велись только с ним. Радисту велено было произносить угрозы – решили попытаться воздействовать на моральное состояние противника. Радист противника ответил, что время переговоров уже прошло. Радиообмен стал весьма энергичным и даже оскорбительным. Когда пошли дожди, в радиообмене появились нотки усталости, которая, можно надеяться, была окончательной.
Но однажды радио не достало и противника. У костра воцарилась зловещая тишина. Все следили за безуспешными усилиями радиста. Радист противника не отвечал, заброшенные на ветки провода беззвучно вздрагивали. Наконец, радист снял наушники и сказал, что нет смысла пытаться.
Ели молча. Просвет поправил головешки и сказал, что считает положение серьезным. Дождь продолжался, лишь время от времени тучи расходились, и на небе открывалась полоска серой рваной массы. Вода капала с хвоинок, от шинелей шел пар и распространялся тонкий запах, напоминающий запах свалки. Некоторые вывесили под соснами на палке портянки, на них виднелись смутно чернеющие вдавлины от пальцев ног. Лошадей осталось 18 после того, как часть их, ввиду недостатка дичи, была зарезана. Лошади паслись непривязанными, в густом лесу они и не думали убегать. Они ночевали поблизости, подобно диким животным, став кругом, каждая задом к другим. Иногда, когда люди уставали настолько, что никто не мог охранять, охраной оставались только лошади. Их звуки легко воспринимались в сознании спящих, и прежде чем они начинали делать круги вокруг костра, большинство было настолько встревожено, что легко было занять оборону.
С началом отступления Черный Майор поддерживал необходимую боевую активность, предвидя возможные нападения и контрудары. Но потери в живой силе были велики, свои войска вышли из зоны радиосвязи, так что обычные маневры и построения утратили смысл. Два раза Черный Майор пытался пробиться к своим, но когда это, наконец, удалось, увидел, что оказались среди врагов. В завязавшемся бою погибло 14 человек, которых пришлось оставить на поле боя. Своего перевязочного пункта уже не было, а ближайший возможный был под контролем противника для его собственных раненых.
Усталые после неудачного боя люди собрались у скального обрыва, куда доносились слова вражеских команд и виднелись вспышки осветительных ракет. Потом в воздух поднялся самолет, который сбрасывал листовки. Они были совершенно свежие и рассказывали о безнадежности положения. Они усеяли землю, словно осенние листья, и люди глядели на них под ноги, кое-кто даже брал их в руки. Конец вечера прошел в разговорах об этом. Потом Черный Майор собрал людей и в приказе указал по карте единственную возможность – территорию, где еще не действовали.
Потом пошли дожди, долгие и, по-видимому, окончательные; никто уже не помнил ясных солнечных дней, таких, чтобы можно было видеть горизонт, ближний лес или озеро, в котором волны создавали бы живую поверхность.
Хотя и не было совершенно темно, всё же настолько серо, туманно и пасмурно, что ближайшие деревья приходилось нащупывать штыком, а сапог ощупывать рукою. Когда разводили костер, он был, как пламя свечи, а лошадиные блестящие бока казались находящимися то ли за метр, то ли за сто метров.
Люди брели тем строем, который определялся условиями местности и собственной манерой идти каждого. В местах остановки располагались сидя или лежа, судя по времени и обстановке, а отправлялись в путь, поднимаемые Черным Майором и сами, следуя начавшемуся движению и голосу, по ним решая, куда идти и какое место занять в общей группе.
Лошади тянули повозки посреди людей, при этом возчики помогали телегам, пока из-за грязи и неровностей местности не пришлось собрать всех людей позади телег. Лошадям было так же трудно тянуть, как и людям толкать, но даже думать нельзя было о том, чтобы бросить телеги. Лишь когда какая-то из лошадей была застрелена и зарезана, на том же месте оставлялась и телега. Деревянные части телеги рубили на дрова для костра, а упряжь собирали для починки и других надобностей. Металлические части собирали в ящики, в которых было собрано и другое, нужное в условиях леса, такое, как рыболовные крючки и снасти, пустые гильзы и патронные ленты. Заботливо собирали на хранение остатки застреленных лошадей – шкуры, конский волос, а также кости, из которых можно было варить клей. Потом опять продолжали путь.
III
Задержка разведчика вызвала рассматриваемую в известной мере как нормальную, грусть, к которой присоединялись некоторые воспоминания. Часть людей не знали погибшего близко, причиной чего было позднее оформление и положение его в их боевой единице. Разведчик был среднего роста светловолосый мужчина, который часто говорил о какой-то женщине по имени Лаура, вместе с которой он был в Пиетарсаари на берегу моря. История была приукрашенная и касалась лишь краткой встречи, которая в данных условиях распространялась на всю биографию – ведь предполагалось, что разведчиками были такие люди, которые шли на смерть. Ему давались задания, которые были фатальными, и он, по существу, сделал свой выбор. Когда послышался выстрел, люди глянули друг на друга, а затем на Пастора.
Пастор обеспокоился, так как случаи смерти были по его части. Поэтому неудивительно, что он делал свое дело, каждый раз боясь за тех, кто был на очереди. Часто он задумывался об еще живых людях, испытывая некоторое оживление, видя лица каких-нибудь из сидящих у костра людей; мысленно он подыскивал памятные слова относительно именно этого человека. Он думал о них с теплотою, надеясь, что ему не придется благословлять их, но, тем не менее, он составлял надгробное слово даже о сидящем напротив человеке, и, хотя они вроде бы, разговаривали между собою, Пастор всё равно представлял его умершим. Его очень беспокоила эта прискорбная привычка, но, как бы он ни старался, результат был всегда один и тот же. Он раз или два он благословил Черного Майора, один раз даже по полному обряду. Когда касающееся данного человека подлинное известие о смерти, наконец, поступало, его напряжение разряжалось, но при этом им овладевало тягостное чувство вины.
Тело разведчика оставлено в лесу, там, где он погиб, и его следовало благословлять так же, как утонувшего в море. Судя по имеющемуся опыту, тела не следовало искать, не говоря уже о том, чтобы везти их с собой для последующего благословения. Пастор провел непритязательный обряд у костра, места к которому собиралось больше всего людей. Поскольку костров было несколько, благословение проводилось у костра, где сидели ближайшие товарищи покойного по оружию. Так обряд благословения получал явный оттенок задушевности, и часто бывало, что люди от других костров собирались послушать его.
Пастор взял за отправную точку библейский рассказ о Давиде и Голиафе. Он привел библейские изречения в том порядке, в каком помнил, развивая картину схватки между Давидом и Голиафом. Он рассказал широко и подробно о филистимлянах, народе, которому придал соответствующее сложившемуся положению толкование. В этом рассказе он всё время имел в виду разведчика, стараясь выстраивать ситуацию от него, наряду с библейским повествованием. Понятно, что он не мог строго придерживаться линии Давида и Голиафа, ибо рассказ, вообще говоря, выбивался, ввиду нехватки в памяти нужных сведений, из мира Библии. Он развертывал повествование, которое заставляло людей приподниматься на локтях. Чтобы создать исторический фон, Пастор пояснил природные условия Синайского полуострова, его географическое положение, а также технические средства того времени. Следя за реакцией слушателей, он включил разведчика в линию рассказа, который незаметно, сам собой, искусно и вдохновенно перемещался в среду царей и центурионов. Он понизил голос и рассказывал обширные эпизоды, которые окутывались своеобразной мягкой атмосферой.
Наконец, Пастор прервался. Кинув тревожный взгляд на людей, он склонил голову. Заметив, что Просвет переминается с ноги на ногу, он быстро произнес обычные слова поминовения. Он попросил Бога взять разведчика под свое попечение. Он произнес это так быстро, что в этом содержалась безнадежность, потом запел псалом. Некоторые из людей присоединились к нему, и некоторое время псалом несся вместе с дымом в ельник. Дойдя до конца псалма, он поднялся и вышел из света костра. Он повернулся спиной и не принял участия в последующем разговоре.
