Александр Бердюгин

Ирина Соловей

"Самарское обозрение", № 5, 02.02.1998

АЛЕКСАНДР БЕРДЮГИН

Он называет себя всеядным. И пишет музыку симфоническую, камерную, вокальную. Такую непривычную у нас, ни на что не похожую по тембру - электронную и, по его собственным словам, "сентиментальную" - для театра. Самарским любителям джаза он известен как прекрасный джазовый пианист. А поклонники классической фортепианной музыки с удовольствием вспоминают концерт из произведений Шопена в его исполнении. За "Белую серенаду" ("Памяти мамы") и "Евангелие от Филиппа" он был удостоен премии Союза композиторо в РФ имени Дмитрия Шостаковича. В гостях у "СО" - композитор Александр Бердюгин.

НЕТ, МУЗЫКАНТОМ Я СТАТЬ НЕ ХОТЕЛ

- Композиторами, вероятно, рождаются. Дитя растет в окружении музыки. Тянется к инструменту, пытается сочинять, слывет вундеркиндом. Такие примеры сразу вспоминаются. А вы с детства знали, что станете композитором?

- Нет. В нашей семье не было музыкантов. Отец - художник, мама - учительница. Как и многих детей из таких семей, меня отдали в музыкальную школу. Правда, играть на фортепиано и аккордеоне я научился раньше, лет в пять. Тетя на день рождения подарила мне аккордеон. Я захотел посмотреть, как "оно" играет, и научился. А фортепиано освоил в детском саду. Мама в то время работала заведующей садом, засиживалась на работе допоздна. Я там с ней сидел вечерами и научился подбирать мелодии по слуху. Помню, лет в семь посмотрел "Серенаду солнечной долины", прибежал домой и сразу сыграл одну песню. А вторая не получалась. Побежал, еще раз посмотрел - и сыграл. Но в музыкальной школе мне было неинтересно. Там все время не пьесы, а какие-то фитюльки мы играли. Для меня это была каторга. Я занимался только, чтобы мама меня не ругала. И меня даже собирались исключать из школы. Был такой случай. Каждый день, чтобы мама слышала, я подолгу играл Баха. Но мне лень было в нотах разбираться, и я бегло играл что-то такое "под Баха". А потом маму вызывает моя учительница и говорит, что у меня ничего не получается. Как же - удивляется та - он дома так хорошо играет. Меня сажают за инструмент. По нотам, конечно, у меня ничего не получается. "А что же ты играл?" - спрашивает мама. Тогда мне приходится сыграть то, что я играл дома. Учительница изумилась. И это меня спасло от исключения из школы.

- Так вот, оказывается, как начинался композитор Бердюгин. А все-таки когда всерьез вы осознали свое призвание?

- Перелом произошел лет в 13-14. В Горький, где мы жили в то время, приехал великий музыкант Эмиль Гилельс. Он играл сонаты Бетховена. И на меня это произвело большое впечатление. Помню, что больше всего мне понравилось даже не то, как он играл, а то, что он во фраке, что такой сосредоточенный и так много музыки играет наизусть. После этого я решил заниматься сам. Пошел в библиотеку. Взял все 32 сонаты Бетховена. И выучил "Патетическую". Это был училищный репертуар. А я учился тогда в шестом, кажется, классе. Принес учительнице. "Можно сыграть?". Она засмеялась. Знала мои возможности. Как я что-то там через пень-колоду играю. Ставит мне ноты. "Я выучил", - говорю. "Как выучил? Ну, сыграй". Послушала. "Что ж, теперь давай играть". И с тех пор я сам стал выбирать себе репертуар. Педагоги уже не в силах были вмешиваться. Я очень быстро пошел. И все-таки, я думаю, много потерял оттого, что начал не с первого класса. И мне кажется, что очень многие музыканты имели такой неудачный старт. Виной тому система образования в наших музыкальных школах. Исключение составляют, пожалуй, только школы при консерваториях в Москве, Петербурге и Казани.

ТАЙНА РОДИОНА ЩЕДРИНА

- А как вы представляли себе свое музыкальное будущее?

- Я хотел стать концертирующим пианистом. Закончил по классу фортепиано Горьковскую консерваторию, потом аспирантуру там же. Композиции позже учился. Я много раз подавал документы для участия в конкурсах пианистов, но они просто не доходили. И хотя у же после окончания консерватории у меня были сольные концерты, но их было не так много, и я жалею об этом.

- Но, вероятно, в конкурсах исполнителей вам все-таки приходилось участвовать. Какой из них запомнился больше всего?

- В 1968 году в Горьком проходил конкурс юных пианистов имени Родиона Щедрина. Просуществовал он, кажется, всего два года. А потом по инициативе самого композитора закрылся. Щедрин - скромный человек. Во втором таком конкурсе я участвовал, учась тогда еще в музучилище. Конкурс был достаточно представительным, а жюри возглавлял сам Родион Щедрин. В то время я увлекался его музыкой, знал, что он написал Второй фортепианный концерт. И мне очень хотелось его сыграть. По рекомендации своей учительницы, которая была знакома со Щедриным, мне удалось получить ноты. Рукописный вариант. Концерт еще не был даже напечатан. До конкурса оставался всего месяц. А музыка эта для меня была очень сложна. Там использовались элементы додекафонии. Я учил концерт сутками, но чувствовал, что не успеваю. Перед выходом на сцену было ощущение катастрофы, на сто процентов произведения я не знал. В финале там были джазовые импровизации. И я не очень-то долго сидел на них, они как-то сразу легли мне под пальцы. И это слабое место дало себя знать. В решающий момент, как говорится, мотивчик я подзабыл. Пришлось играть что-то от себя. А потом и дальше никак не мог "въехать", потому что на самом деле музыка там была другая. И только в коде я сыграл самого Щедрина. А в зале сидел сам автор. Надо ли говорить, что я был в шоке. Но внешне совершенно спокоен. Поехал домой, взялся за кисть и краски. Но даже мама удивилась такому неестественному спокойствию. А утром прибежала учительница: "Саша, почему ты ушел вчера? Тебе присудили первую премию!". Потом я сказал Щедрину, что на его месте не дал бы мне первую премию. "Но ведь об этом знаем только мы с тобой", - ответил Щедрин. Вот такая была курьезная история.

УВЛЕЧЕНИЕ АВАНГАРДОМ - ЭТО В ПРОШЛОМ

- В Самаре вы слывете авангардистом. И публика настороженно относится к вашей музыке. Впрочем, и не только к вашей, но вообще к музыке, которую принято называть "современной", то есть не связанной с классической традицией мелодии и тональности, не ласкающей слух привычными гармоническими построениями. Почему вы пишете так? Скажете, что внимание публики вам безразлично - не поверю.

- Конечно, композитор не должен забывать, что он работает для слушателей. Но он не может говорить сегодня языком вековой давности. Я не пишу авангардной музыки. Авангард просто отрицает все, что ему предшествовало. А это путь в тупик. У меня же другой принцип: все, что было до меня, - мое. Я использую и алеаторику, если без нее не обойтись, и додекафонию. Но я вовсе не отказываюсь и от мелодии, и от тональности. В молодости, да, я пробовал себя в авангарде. Но это был естественный путь музыканта. В 16 все увлекаются романтиками. Потом пришел интерес к Прокофьеву и Шостаковичу. Десятая симфония Шостаковича сразила меня наповал. А в консерватории мы узнали и авангард. Это произошло во многом благодаря нашему педагогу - известному музыковеду, знатоку современной музыки Светлане Савенко. Помню, как кто-то принес пластинку, иностранную, разумеется, с записью знаменитой оперы Альбана Берга "Воццек". И мы, как воры, спрятавшись в туалете, ждали, пока все уйдут из консерватории. А ночью открыли аудиторию, сняли огромный амбарный замок, которым был заперт в ящике единственный в вузе стереопроигрыватель, и всю ночь слушали. Сначала Берга, потом "Пелеаса и Мелизанду" Дебюсси. Трудно было не попасть под влияние такой музыки. Но позже не то, чтобы я понял, что у авангарда нет слушателей, и поэтому перестал писать в такой манере. Просто, видимо, что-то изменилось во мне самом. Намеренно ведь ничего не делается. Нарочно ты себе стиль не заказываешь и язык не выбираешь. Сейчас я пишу, не задумываясь ни о стиле, ни о форме. Важно содержание, идея и ее воплощение в музыке.

КАКОЕ ВРЕМЯ - ТАКАЯ МУЗЫКА

- Можно ли как-то обозначить круг ваших идей, назвать их?

- Я вообще пришел к мысли, что всю жизнь композитор пишет одно и то же сочинение. Просто оно разделено на части: симфонии, сонаты, концерты и т. д. А все вместе - это его мир музыки. Если представить этот мир в виде мозаики, а каждое сочинение в качестве ее фрагмента, то можно за жизнь не успеть заполнить все пространство. Ну а тема этого мозаичного полотна тоже одна - человек и его отношения с миром.

- Как же складываются эти отношения в вашей мозаике?

- После одного моего концерта ко мне подошла знакомая и спросила: "Почему у тебя все так трагично?". Хотя мне кажется, что у меня в музыке много и светлых моментов. Но и время наше такое неровное, изломанное. Трагическое время. Нашему поколению выпал и, например, Карибский кризис, Чехословакия, Даманский, Афганистан, теперь Чечня. Хотя, наверное, каждое поколение считает свое время самым трудным. Но дело даже не в войнах и кризисах. В этом жестком мире человек и без войны каждый день, каждую минуту находится в опасности подвергнуться насилию. Я по натуре человек не злой. Стараюсь быть добрым. Но с детства мне нравятся острые, трагические моменты.

- Ваша музыка трагична, с этим и я соглашусь. И нужно, наверное, какое-то особое состояние, чтобы ее писать?

- Прежде всего для работы, по-моему, требуется уравновешенность. Чтобы можно было "поверить алгеброй гармонию". А вдохновение - это возбуждение. Когда материал, что называется, льется. Но нужно все время останавливаться, чтобы посмотреть, что же это такое получается? Такой постоянный контроль составляет, я думаю, восемьдесят процентов процесса сочинительства, а возбуждение лишь двадцать. Причем все происходит довольно мучительно. Ты постоянно недоволен: что-то здесь не так и там не так. А вообще, мне нравится одно высказывание Онеггера о том, как он работает. Онеггер писал в своей книге, что если бы кто-то посмотрел на него в замочную скважину, он принял бы его за сумасшедшего. Он то подскакивал к инструменту, то бросался к книжной полке, вытаскива л какую-то книгу, то вдруг ее бросал и ходил по комнате, курил. На меня это тоже похоже.

ПОЖАЛУЙТЕ В ДРУГОЕ ИЗМЕРЕНИЕ!

- Вероятно, вам знакомо и состояние творческого кризиса? Как удается его преодолевать?

- Да, бывает, что доходишь как будто до какой-то точки. Не знаешь, что делать дальше, и бросаешь. Но я обычно не бросаю. А просто ухожу в другую музыку. Джаз или электронную. И там неожиданно находится ответ.

- Электронной музыкой вы ведь тоже много занимаетесь. В Самаре помнят ваш концерт, который прошел несколько лет назад в Доме актера. Что в ней вас привлекает?

- Увлечение электронной музыкой тоже идет со студенческих лет. Кстати, широкой публике она хорошо известна, потому что ее часто используют в разного рода "страшилках", фильмах ужасов и т. п. Якобы она передает чувство страха. Но это вовсе не так. В ней нет ничего ужасного или фантастического. Это вообще другое музыкальное измерение. Там нельзя назвать что-то "монстром", а что-то "цветком". Этим звучаниям названия не существует. Немецкий композитор Штокхаузен взялся создать язык электронной музыки. Потому что самим электронщикам сейчас трудно общаться. Они не знают, как назвать тот или иной звук, образ. Но мне кажется, что ничего не надо конкретизировать. Помните, у Брэдбери есть такой рассказ: некое существо, прилетевшее с другой планеты, обладает свойством стать тем, чем его назовут. И оно все время просит: не называй меня так. Назвать - значит ограничить. Не дать возможности развиваться.

- Говорят, что суть времени и человека в античности наиболее полно выразила скульптура, в средневековье - архитектура, в ХIХ веке - литература, а в ХХ веке - музыка. Но почему же тогда, по-вашему, публика сегодня к музыке так, в общем-то, равнодушна? Ведь у нас в Самаре единственный концертный зал не ломится от слушателей не только, когда звучит современная музыка или та же электронная, но и когда исполняется вполне привычная классика. Или это потому, что все-таки Самара - провинция?

- Нет, и в Москве, да и за границей картина, в общем-то, похожая. Ходят в основном на звезд. И появился такой феномен одноразового прослушивания. Раз послушал, зачем же еще? Большинство публики и в столицах, и на периферии желает оставаться дома у телевизоров. Музыка ведь требует от слушателей колоссального напряжения, и если мы приходим на концерт расслабиться, то нас ждет разочарование. Я не представляю, что можно расслабиться на Пятой симфонии Бетховена. Классическая, современная, любая серьезная музыка этим свойством - помочь расслабиться - не обладает. Наоборот, она может занести человека в такие запредельные выси, где трудно дышать и где он никогда не может оказаться в реальной жизни. И если человек никогда не слушает такой музыки, какая-то часть бытия для него просто выпадает. Какая-то форма наслаждения для него остается недоступной. Конечно, много людей живет без музыки и при этом чувствует себя вполне счастливо. Но мне кажется, если человечество создало музыку и научилось ею наслаждаться, этим нельзя не воспользоваться.

О МЕССИАНЕ, БАХЕ И ЧЕЧНЕ...

- Поговорим о вашей музыке. Два ваши произведения, написанные в последнее время, - "Из Евангелия от Филиппа" и Вторая симфония - созданы на библейские сюжеты. Это дань моде?

- Нет, просто для музыкантов библейская тема никогда не была закрытой. И я ее не боялся. К тому же, симфония писалась для конкурса, который был объявлен в Израиле. Музыка должна была быть как-то связана с Иерусалимом. Но что мне Иерусалим? Я там никогда не был. Для меня он только то, что описано в Библии. Симфонию я написал очень быстро, потому что тема во мне жила.

- Симфония называется "На начало времени". Почему?

- Название связано с известным квинтетом французского композитора Мессиана. Он был написан в фашистском концлагере, где Мессиан был заключенным, и назывался "На конец времени". А у меня совсем другое ощущение времени.

- Это ваши личные переживания или это как-то связано с тем, что происходит сейчас в нашей стране, в мире?

- ХХ век на исходе. Заканчивается тысячелетие. И ощущение рубежа времен, начала нового, неизвестного и, может быть, непонятного пока нам времени существует. А новое время предполагает и необыкновенную дорогу впереди.

- На вашем творческом вечере прозвучал еще и фортепианный концерт. Многие услышали его впервые, и он произвел не меньшее впечатление, чем симфония. А у него есть какая-то программа?

- У меня нет непрограммных произведений. Написание концерта растянулось аж на два года. Я хотел посвятить его Баху. Так, для себя, без всяких амбиций. Поэтому задумывался он несколько в барочном стиле. Две первые части я начал где-то в 1991 году. А закончил и впервые исполнил концерт целиком в 1994-ом в рамках Музыкальной Академии, которая впервые проходила тогда в Самаре. Причем для Академии я писал другую музыку, но чувствовал, что не успею, и решил закончить концерт. Как-то так случайно получилос ь, что в 3 и 4 частях концерта я использовал музыкальные темы спектакля "Отравленная туника", который ставился тогда в драме по пьесе Николая Гумилева. Не потому, что истощился. Просто над спектаклем я работал совсем недавно. И эта тема Византии, эти музыкальные образы так захватили меня, что я не мог от них избавиться. Мне хотелось, чтобы другие их тоже услышали. Так и получились в концерте две темы: тема войны, когда масса народа уходит сражаться за что - непонятно, и тема любви. Когда у меня эта идея мелькнула, я все моментально написал. Это как-то само собой сделалось без моего вмешательства: непрограммный Бах связался с Гумилевым и Византией.

- Вас волновала тема войны, вы говорите. Это было как-то связано с войной в Чечне? 1991 год - это же Чечня.

- Да, конечно. Но не только Чечня. В жизни постоянно совершается акт насилия над человеком, где бы он ни был. И ему постоянно приходится этому насилию противостоять. В этом тоже трагедия, если вернуться к трагичности современной музыки.

И О МАТЕРИЯХ НЕ СТОЛЬ ВЫСОКИХ

- Мы все о высоком говорим. А скажите, как оплачивается у нас труд композитора? Помните ли вы, например, свой самый высокий гонорар? За что вы его получили?

- Конечно, помню. Это был гонорар за Первую симфонию - 4 тысячи рублей. Еще тех, старых рублей, ходивших до 1992 года. На них мы купили мебель, недорогую. Она до сих пор стоит у нас в доме.

- Это было давно. А каков ваш гонорар за концерт из серии портретов современных композиторов? Эти концерты, как известно, финансировались из Фонда Сороса.

- Ничего не получил как композитор. Только обычный гонорар как исполнитель. Свой фортепианный концерт я играл сам.

- Александр Николаевич, вы ведь еще возглавляете Самарское отделение Союза композиторов, преподаете в академии искусств и культуры. Как вы оцениваете культурную ситуацию в нашем городе?

- Проблем много. Есть, например, проблема с концертным залом. Он у нас один - в филармонии. И он никуда не годится с точки зрения акустики. Наш оркестр выступал в Новокуйбышевске. Это же совсем другое звучание! Мы просто не представляем себе, каков на самом деле наш оркестр. И мы не слышим в Самаре качественно звучащей музыки.

Теперь наконец-то в городе появился музыкальный вуз. Это очень важное событие, именно он должен стать ядром музыкальной жизни. Заметьте, не филармония, не театр, а наша академия искусств и культуры. Именно там создается такое напряжение, такое своеобразное поле, которое реагирует на каждое музыкальное событие в городе или в мире. Люди живут этим. И когда они присутствуют в зале, какая-то часть публики заряжается их отношением к звучащей музыке. Я не верю ни в какие сверхъестественные штуки. Но это прямо-таки магнетическое влияние. Когда одни видят, как сосредоточенно слушают другие, то невольно подчиняются. Именно академия будет воспитывать нашу самарскую публику. Только у самих воспитателей при этом должны быть, не скажу комфортные, просто нормальные условия для жизни.

Пока же у нас нет самого элементарного. Нет, к примеру, достойного концертного рояля. Нет своего зала, вернее, есть, но его нужно привести в порядок, и тогда он мог бы стать городским. Всем известен зал Московской консерватории. Но ведь и у нас мог быть подобный. А самая, на мой взгляд, важная проблема сегодня - это отношение к молодым музыкантам. Я могу назвать сейчас несколько имен. , Дмитрий Дятлов, Николай Фефилов. Все они вполне сложившиеся исполнители. У Дятлова были гастроли в Германии. А в родном городе их не знают. Немного известен только Сергей Загадкин.

- Расскажите о своей семье. У вас есть дети? Кто-то из них пошел по вашим стопам?

- Сын закончил в прошлом году аэрокосмический университет. А дочь - школьница. И у нее есть способности к музыке.

- Маша Бердюгина - это имя известно в Самаре. Она уже побеждала в конкурсах. Вы сами занимаетесь с ней?

- Она учится в музыкальной школе, конечно. Но и сам я, и жена работаем с ней по своей "методе".

- В чем она состоит?

- Все очень просто. Я с ней сразу начал заниматься как со взрослым музыкантом. Сначала было трудно. Не все доходило. Но сейчас она уже все понимает на уровне студентов училища и консерватории. Преподаватели обычно заняты сначала постановкой руки. Но этой проблемы вообще нет. Руки сами приспосабливаются, надо только играть больше серьезных произведений. Нельзя научиться произносить по отдельности красиво "а","б", "в", чтобы потом научиться красиво говорить.