Москва – сентябрь 2012 г. Лаура Сальмон.
«Полковник говорит – люблю». О русском скептическом юморе и о его переводимости
1. О парадоксальном юморе
Как доказывают исследования антропологического направления, художественная литература, т. е. словесное строение с целью повествования, играла огромную роль в эволюции и селекции человеческого рода благодаря трем замечательным функциям: 1) функции информативно-познавательной (литература учит понять окражающую внешную действительность); 2) функции познавательно-креативной (литература способствует когнитивному развитию, учит воображать внутренние альтернативные действительности); 3) функции эмпатической: она дает людям возможность делиться своими чувствами – эмоциональный аспект, и делиться своим опытом – интеллектуальный аспект.
В случае с парадоксальным юмором (или «юморизмом», см. Сальмон 2008, 57-65), все три функции становятся одинаково первичными, всаимозвязанными и неотъемлемыми. Парадоксальный юмор возникает, когда автор делится эмпатически с читателем своим смехом над грустью, своим горем о непреодолимой нелепости реальности, когда он одновременно и плачет и смеется над безысходностью человеческого состояния. Следовательно комплексную функцию парадокса можно назвать «когнитивно-эмпатической»: ведь такой изысканной юмор дает нам двойное удовольствие - и от интеллектуального опыта сострадания и от эмпатической эмоции сострадания. Смех и слезы неделимы, иначе – парадокса, т. е. юмора, уже нет.[1]
Если любая форма осмеяния, включая анекдоты, достигает своего эффекта посредством сокращения слов до минимума (т. е. избегая любой формы разъяснения, объяснения и комментария), то в случае парадоксального юмора, направленного на запуск у читателя двух противополжных чувств (слез и смеха), афористическая структура дискурса становится стилистическим стерженем эстетической конструкции парадокса. «Афористичность» тут следует отождествлять не с простой «краткостью», а со специфической метрико-звуковой структурой фразы, которая предусматривает смысловую кульминацию, т. е. развязку парадокса - а парадоксальная развяска, конечно, ничего не «развязывает», а наоборот «запутывает» познание (ср. Pirandello 1995, 58; Сальмон 2008, 76). Поэтому любому афоризму необходима «ритмическая структура» (Курганов 1999, 214).
Чтобы не забывать об этих формальных узами юмористического творчества, Сергей Довлатов (не просто интуитивно, а сознательно) ставил сам себе искусственные ограничения: например, не допускал в предложении два слова, начинающиеся с одной и той же буквы, и соблюдал метрическую пропорцию слога так, чтобы каждое предложение было похоже на стих. На самом деле, довлатовский текст, способный вызывать у читателя две противоположные реакции одновременно – и смех и слезы - много общего имеет со структурой поэзии (ср. Бродский). Стандартный читатель может и не обращать особого внимания на эти приемы, образующие скелет строения, но тот нестандартый читатель, которым является переводчик, не только обязан обращать внимание на структуру и эстетику слога, но и должен осознать риск, в противоположном случае, разрушения самой юмористической игры, т. е. потери либо слез, либо смеха, либо – что хуже всего – того и другого.
Кроме того, суть афористики в том, что парадоксальная развязка действует (т. е. эффективно запутывает интеллект читателя) лишь при упущении связного сознательного элемента повествования, т. е. при упущение одного логического «хода». Если бы представить юмор языком шахматовой игры, то игроки-юмористы играют как бы «через ход», получая удовольствие от того, что собеседник, как настоящий «сообщник», восстанавливает умственно упущенный ход, т. е. подсознательно узнает прием упущения и этим самым вызывает «улыбку разума». Его подсознание опережает и обманывает сознание.
Поэтому, если афористический текст переформулируется как трактат (то есть объясняется), то удовольствие испаряется: текст действует на познание, но все ходы доступные сознанию, а разуму адресата уже нечему больше улыбаться. Эстетическое удовольствие, значит, соответствует эффекту удивления, - неосознанному воздействию неожиданного. В случае парадоксального юмора неожиданным становится нарушение логической структуры мышления. Итак, если логический анекдот закрепляет бинарную логику сознания, то парадоксальный афоризм ее депрограммирует: текстовое строение существует вопреки логической репрезентации, управляющей сознанием адресата. Юмористические афоризмы действуют по принципу «клин клином»: настоящий жизненный абсурд разоблачается посредством формального парадокса. Результат – маленькая, но глубокая «истина о жизни», или – лучше сказать – разоблачение лже-истины сознания.
К примеру, предлагается отнюдь не простой анализ знаменитого довлатовского высказывания: «Полковник говорит – люблю». Данная «формула» действует афористической развязкой одного из микросюжетов одинадцатой главы Наших (посвященной жене Лене). Герой-повествователь, уехавший навсегда из СССР, прибыл наконец в Нью Йорк и зашел к жене:
– Бежать, – говорю, – практически некуда… Я бы предпочел остаться здесь. Надеюсь, это возможно?..
– Конечно. Если ты нас любишь…
– Полковник говорит – люблю (Довлатов, Наши, 1999, II, 374, курсив мой).
Читатель, зная о «предистории», может воспринимать развязку менее остраненно, чем жена в рассказе. Предыстория содержится в той же главе:
Полковник ОВИРа сказал мне вежливо и дружелюбно:
– Вам надо ехать. Жена уехала, и вам давно пора...
Из чувства противоречия я возразил:
– Мы, - говорю, - не зарегистрированы.
– Это формальность, - широко улыбнулся полковник, - а мы не формалисты. Вы же их любите?
– Кого - их?
– Жену и дочку... Ну, конечно, любите...
Так моя любовь к жене и дочке стала фактом. И засвидетельствовал его - полковник МВД... (там же, 372)
Посредством афористической структуры текст разоблачает ряд бинарных постулатов, соответствующих принципам: «или P, или Q» и «если P, тогда Q». В частности:
а) общий стереотип о «любви»: все знают, что такое любовь и знают, кто кого любит;
б) стереотип о тавтологической необходимости любви: муж должен любить жену, потому - что жену надо любить (полковник следует этому стереотипу: «Ну, конечно, любите...»);
в) стереотип о «полковниках»: гебешники не высказываются о любви, тем более о чужой;
г) стереотип о плохом отношении к властям определенной категории людей (эмигранты, диссиденты, литераторы и т. п.): беженцы из СССР в интимном разговоре с женой не ссылаются на человека из органов.
Если читатель расположен к юморизму, то он чувствует, что речь идет не об иронии или самоиронии, а о растворении целого шаблонного мировозрения:
Ирония – этикет, юмор – мировозрение (Вайль, Генис 1994, 179).
Довлатов не осмеивает ни полковника, ни себя, ни жену. Он осмеивает обманутый человеческий разум, общий жизненный абсурд, человеческую хрупкость. Его развязка вызывает грусть, но художественная стилизация абсурда в формальном лаконическом совершенстве удивляет читателя, вызывая вместе с грустью чувство юмористического удовольствия.
Благодаря проворству сжатой до минимума текстовой структуры, развязка запускает имплицитную познавательную реакцию. У читателя не остается возможности сознательной самозащиты от внезапного депрограммирующего действия текста, как это было бы перед текстом в эксплицитной форме трактата. Перед тем, как читатель осознал механизм воздействия имплицитного текста, у него уже случилась «улыбка разума», ее психо-эмоциональный след уже достиг сознания, вызывая «короткое замыкание» (когнитивный сдвиг).[2]
Довлатовская развязка является юмористической, а не комичной, ибо главная его функция - не смех читателя, а нарушение постулатов его сознания. Смешное в юморизме – элемент необходимый, но лишь в сочетании с его «противочувством» (Pirandello 1995; Сальмон 2008).
Если попытаться парафразировать имплицитный текст в форме трактата, разрушая афористический механизм (как это делается при объяснении анекдота), то эффект удовольствия исчезает.
«Перевод» на язык трактата можно осуществить по-разному. Следующий вариант предлагается в качестве общего примера. Меняется вариант, суть не меняется:
в том, что я, как муж, люблю тебя (жену) торжествует шаблонное мнение: муж должен любить жену и детей. Это мнение на всех сильно влияет, потому - что отражает потребность быть «как все». Если большинство в чем-то убеждено, то все имеют тенденцию этому верить. Однако человеческие чувства, и мои в частности, сложнее, чем велит бинарная условность (или любишь, или не любишь). Если бы я придерживался стереотипа, я бы тебе ответил: «конечно люблю», а цитируя полковника КГБ (который, пожалуй, мог и иронизировать), я нарушил как условность, так и твои шаблонные ожидания. Тем не менее, в моей прямолинейной искренности есть свой «плюс»: я тебя тоже освобождаю от тавтологической логики («он любит, потому- что он как муж должен меня любить»). Моя настоящая любовь в том, что я признаю, что любовь – чувство сложное и противоречивое, а слово «любовь» – понятие условное. Хотя ты ожидала шаблонный ответ, тем не менее мой абсурдный, но искренний ответ позволяет тебе тоже разоблачать наше глупое манихейство.
В трактате все лучше «понимается», но испаряется эстетический эффект афоризма, его имплицитное воздействие на подсознание читателя. Читать текст в такой форме - «скучно» и не так «интересно»: содержание регистрируется без особых эмоций. А без эмоций когнитивный сдвиг не происходит. Восстановление информации, объяснение упущенного, уничтожает эстетический эффект.
2. Перевод парадоксального текста
Перевод письменного юмористического произведения, построенного на афористике, сложнее тем, что переводчику необходимо восстанавливать неозвученные речевые элементы, интонации, стихийность слога, темп и паузы речи, лишь по «аналогам», предоставленным ему жизненным опытом слушателя иностранного языка. Иными словами, переводя Довлатова, переводчику следует воображать мысленно, как прозвучал бы рассказ в устном исполнении. В зависимости от решений переводчика, текст осмысливается по-разному. Можно полагать, что большинство русских читателей Довлатова интерпретируют речевые элементы его рассказов почти одинаково, ибо их жизненный опыт с «аналогами» является очень обширным.
Можно постулировать, что в переводе письменной парадоксальности – и Довлатова в особенности – интонационно-звуковые элементы представляют иерархически исходный пункт для переформулирования текста согласно следующему главному принципу: написать произведения Довлатова на (допустим) итальянском так, как написал бы их сам писатель, если бы он был италоговорящим.
Если у переводчика нет достаточного речевого опыта с русским языком, если он не слушал достаточного количества прототипов (устных рассказов на русском языке), то читая Довлатова, он не будет улавливать интонационно-просодические приемы, пропуская элементы стиля, непосредственно учавствующие в запуске эстетической реакции и, следовательно, в осмыслении текста. Более конкретно, если сам переводчик не подвергся эстетической реакции, если он не распознал переплетения использованных приемов, то он не сможет переводить так, чтобы текст произвел на третьих лицах эффект, которого он сам не испытывал.
Для достижения эффекта эстетического удивления/удовольствия переводчику юморизма следует вычислять функциональную маркированность всех элементов, создающих парадоксальный эффект «слез сквозь смех». Переводчику юмористического текста нужно чувствовать эмпатию по отношению к позиции автора: лишь пережив в роли читателя юмористическую рефлексию, переводчик имеет шанс воспроизвести функциональный эквивалент. Вернемся к примеру Довлатовского диалога о полковнике:
– … Я бы предпочел остаться здесь. Надеюсь, это возможно?..
– Конечно. Если ты нас любишь…
– Полковник говорит – люблю (Довлатов, Наши, 1999, II, 374, курсив мой).
Этот диалог вызывает когнитивный сдвиг с поверхностной логики сознания к «глубинной логике» подсознания. Следует соблюдать иерархию приемов, начиная с развязки: если не сработает развязка, эффект будет потерян. Предыдущий же текст строится на основе удачной развязки, сохраняя просодическую структуру диалога, необходимый для запуска контринтуитивного подтекста.
В данной развязке, очень сильно действует «ямбическая кульминация»:
- Preferirei restarmene qui. Spero sia possibile…
- Certo se mi ami…
- Il colonnello ha detto di sì (Dovlatov, Noialtri, 2000, 141).
Достижение аналогичного эффекта требует и на итальянском языке пропуска придаточного «что», заменяемого паузой (полковник говорит [что] люблю). Пауза предрасполагает читателя к нужной интонации и к ямбической кульминации (ha detto di sì). В отличии от исходной русской структуры, использующей повторение глагола (говорит – люблю), в переводе использовалась необходимая неопределенная конструкция дополнительного предложения (ha detto di sì, «сказал, что да»): по-русски повторение глагола как ответ на вопрос является немаркированным (например: «- Хочешь кофе? - Хочу.»), в то время, как по-итальянски - оно сильно маркированное («- Vuoi un caffè? - Lo voglio»). Кроме того, настоящее время (говорит) пришлось заменить прошедшим в более совершенном виде (ha detto [сказал]): по-итальянски выражение «il colonnello dice…» («полковник говорит») придало бы какую-то неуверенность («он [вроде бы] говорит»), а в исходном выражении чувствуется решающая точность, поддерживающая юмористический эффект.
На семантическом уровне, следовало решить другую проблему: в ИТ жена говорит если ты нас любишь (имея в виду себя и дочку Катю). В итальянском языке существуют две разные возможности перевести понятие «любить» по отношению к человеку: «amare» и «volere bene». Когда говорится о романтической любви к партнеру, то нужен глагол «amare», в то время, как «volere bene» определяет любовь к неромантическому объекту, например к детям или к друзьям. Интересно, что использование второго глагола по отношению к партнеру подчеркивает, что любят только «по-братски» (то есть, больше не «аmano»). Отец «vuole bene» дочке (любит дочку), но если бы он использовал это же выражение по отношению к жене, то это значило бы, что он ее «любит как друга или сестру». С другой стороны, отец никогда не использует глагол «amare» по отношению к дочери. Чтобы выйти из положения, множественное «нас» стало в итальянском переводе «меня» (mi ami), как будто речь идет об одной жене. В иерархии проекта, юмористический эффект стал важнее семантического значения.
Четкое расположение слогов, ритма и пауз юмористического текста иерархически обуславливает выбор каждого отдельного слова и совместного порядка слов. Испортить текстовой эффект – очень просто: нередко, достаточно добавить или убрать одно слово, порой один слог.
3. В синтезе о юмористической эмпатии...
При переводе анекдотического текста переводчик должен определить:
A) уровень узнаваемости скриптов и, при наличии культурной асимметрии, он должен заменить символ недостатка другим символом (например, чукчу – карабиньером, поляком или бельгийцем, психиатра - шаманом или раввином, Ленина - математиком, Берлускони - Бушем и т. д.);
Б) уровень универсальности имплицитного (пропущенного) текста и ассоциативных сетей (проверить, чтобы все ходы подтекста действовали одинаково и остался неозвученным именно тот ход, который слушатель/читатель сможет по логике и сведениям восстановить).
Перевод комизма и перевод юморизма технически не отличаются: чтобы перекодировать подтекст, переводчик должен его узнать. Как в случае с анекдотом, для того, чтобы перевод действовал юмористически, необходимо, чтобы ТП не вызывал не имеющихся в ИТ недоразумений или не имеющихся языковых неточностей на каком-либо уровне (морфо-синтактическом, лексическом, прагматическом, типографическом, орфографическом и т. д.).
В случае юморизма, однако, переводчик должен еще и определить:
В) депрограммирующий потенциал ассоциации и развязки. В юморизме не предлагается переложение скриптов, а нарушение самой системы стереотипов, которое следует распознать.
Результат юморизма – не закрепление скрипта (например: чукча – глупый), а его разрушение без заменителей. Юморизм разрушает скрипты, производя депрограммирующий неожиданный когнитивный сдвиг сознания, но проходя через подсознание. Подтекст содержит информацию такого типа:
- чукча (карбиньере, поляк, эстонец и т. д.) не глупый;
- глупый – не чукча;
- глупых нет;
- все глупы;
Если читатель не готов к «депрограммации», то юморизм наталкивается на жесткое сопротивление. Если переводчик не готов – то текст вревращается в трактат.
4. ... и о ее отсутствии...
Пиранделло сказал, что юморизм - редкое, «узкое», сложное явление (Pirandello 1995, 39). Сам факт, что он предусматривает депрограммирующее действие, говорит о том, что адресат должен владеть достаточной ментальной гибкостью, чтобы подвергаться этому действию. Если адресат имеет тенденцию к особенно жесткому образу мышления, то он склонен приспосабливать новую информацию к своей закостеневшей идеологии больше, чем подвергать свою идеологию когнитивным сдвигам. Иными словами, юмор действует только тогда, когда адресат готов к изменению своего образа мышления.
Предрасположенность к когнитивным изменениям, приобретенная с опытом, с своего рода интеллектуальной зарядкой, позволяет читателю юморизма хотя бы на мгновение расстаться со своим рассудком и уловить в парадоксе «чувство противоположного», а не банальное противоречие.
Если адресат придерживается жесткого толкования мира, он не позволит тексту действовать на себя «нарушительно», а сводит сам текст к своему жестко запрограммированному толкованию. Таким образом, интерференция идеологии действует на восприятие текста, нейтрализуя эффект парадоксальности.
Идеология адресата может свести к нулю самые изысканные способности автора или переводчика. Она может оказаться сильнее текста.
Эффективым примером идеологического сопротивления является рецензия Альфредо Джулиани на итальянский перевод Довлатовской «Зоны». Итальянский критик посвятил этой рецензии целый разворот в «разделе культуры» в главной итальянской газете La Repubblica, выражая самую положительную оценку произведения Довлатова. Однако, более двадцати строк своей рецензии критик посвятил одной «опечатке», которая «ему мешала на протяжении полминуты» (Giuliani 2003, 37). Следует заметить, что предполагаемая «опечатка» не вменялась критиком переводчице (то есть, мне), а самому автору (то есть, Довлатову). Довлатов, пишет Джулиани, в следующем отрывке из Зоны «по ошибке пропустил отрицание не» (приведем отрывок на обоих языках):
Нельзя сказать, что он был мужественным или хладнокровным. Зато у него была драгоценная способность терять рассудок в минуту опасности. Видимо, это его и спасало.
В результате его считали хладнокровным и мужественным. Но при этом считали чужим (Довлатов, Зона, 1999, II, 25).
Non si può dire che fosse dotato di coraggio e sangue freddo. In compenso aveva la preziosa capacità di perdere la ragione nel momento del pericolo. A quanto pare era quello che l’aveva salvato.
In conclusione, era considerato dotato di coraggio e sangue freddo. Tuttavia lo ritenevano un estraneo (Dovlatov 2002, 35).
Пишет Джулиани:
Контекст речи совершенно ясен: «драгоценная способность» – не терять рассудок. Упущение отрицания в пух и прах расстраивает смысл и равновесие четырех связанных предложений (Giuliani 2003, 37).
Это является отличным примером сопротивления сознания перед «провокацией» юморизма. Ведь именно упущение отрицания определяет в этом отрывке суть довлатовской философии, совершенно чуждой менталитету итальянского критика. Именно упущение отрицания посягает на идеологический строй читателя: отсутствие отрицания является здесь «непредсказуемым», парадоксально-юмористическим приемом, который одинаково действует в переводе. Полминуты дискомфорта критика являются доказательством того, что юморизм – не для всех.
Цитируемая литература
1999, Собрание сочинений, I-IV, Спб, Азбука.
Dovlatov S., 2000, Noialtri, Palermo, Sellerio.
Dovlatov S., 2002, Regime speciale, Palermo, Sellerio.
, 1994, О Сереже Довлатове // Петрополь V, СПб., С. 167-172.
1994, Искусство автопартрета, Звезда, № 3, 177-180.
1999, Сергей Довлатов и линия анекдота в русской прозе // в кн. Арьев (под ред),
Сергей Довлатов: творчесто, личность, судьба, СПб., Звезда, 1999, С. 208-223.
, 2000, Избранные сочинения, М. Рипол Классик.
2008, Механизмы юмора. О творчестве Сергея Довлатова, М., Прогресс-традиция.
, 1996, Доминанта // Язык и бессознательное, М.., Гнозис (1935).
Giuliani A., 2003, Dovlatov: una vita comica // La Repubblica, 2/02/03, С. 36-37.
Pirandello L., 1995, L’umorismo, Milano, Garzanti.
[1] Следовало бы задуматься над афоризмом : «Там, где запрещено смеяться, обычно и плакать не велят» (Лец 2000, 229).
[2] Именно поэтому, в отличие от комических текстов, юмористические тексты легко входят в литературное наследие: производя когнитивный сдвиг психики читателя, в отличие от комизма, они продолжают действовать и после первого «приема». Напротив, комический текст крайне редко оставляет когнитивный след, а скорее, чтобы выжить, должен постоянно переобразовываться. Как замечает Е. Курганов (1999, 217), «анекдот всегда был жанром бродячим, склонным к быстрым перемещениям, к вживанию в другие тексты, к столкновению с ними или хотя бы к пересечению».
