На тревожных перекрестках: Записки чекиста (стр. 4 )

– Там видно будет,– ответил командир.

Гарнизон в Больших Ситцах насчитывал полсотни солдат и жандармов, оснащенных стрелковым оружием, имел склад боеприпасов, который нам следовало захватить для пополнения своих боевых запасов. Мы почти не сомневались, что уездком одобрит наши соображения. Очень кстати появилась Эмилия и передала просьбу отца: нынешней ночью командиру группы и его заместителю прибыть в Пядонь.

Окна в доме Зыса, когда мы туда пришли, были занавешены плотными простынями. Хозяин, как всегда, был расторопен и деловит. Он провел нас в комнату. Там нас уже ждал связной Докшицкого подпольного уездкома. Этого невысокого рыжеволосого парня в потрепанном солдатском обмундировании без знаков различия и выгоревшей на солнце конфедератке мы уже знали. Связной передал, что уездный комитет получил из ЦК указание, чтобы повстанческие группы налетами не увлекались и всех желающих участвовать в вооруженной борьбе тщательно проверяли. А нам, группе

Нехведовича, предлагалось разделиться и разойтись по разным районам для развертывания организационно–пропагандистской работы и создания новых подпольно–повстанческих групп.

А мы так хорошо задумали предстоящее дело, так свыклись с нашим лесом, с уездом, с местными товарищами! И все надо бросать, идти неведомо куда. Но указание ЦК надо выполнять беспрекословно. Партийная дисциплина – превыше всего.

Эмилия вывела связного, а мы еще долго сидели в хате.

– Дорогой товарищ Зыс,– с чувством сказал Нехведович.– Расставаться очень не хотелось бы: привыкли, притерлись. Но приказ есть приказ.

– И мне не хочется с вами расставаться,– признался Зыс,– хорошо начали работу, складно, результативно. Да что поделаешь, партии виднее.

На прощанье вспомнили общие дела, немного выпили и договорились когда–нибудь да повидаться.

Новую директиву и все наши товарищи встретили довольно холодно. Мы настолько сдружились между собой, что Петя Курзин даже предложил идти в новые районы всем вместе.

– Нет, Петро,– возразил Нехведович,– как ни грустно, будем соблюдать дисциплину.

Последние часы мы провели в задумчивом молчании: каждый вспоминал прошлое и размышлял над тем, что ждет его впереди.

Неожиданно возле меня оказался Рябов.

– Слушай, Стась, пойдем вместе. Все–таки мы из одного батальона и первые партизанские налеты вместе прошли.

– Что ж, если Нехведович не станет упрямиться, я буду только рад этому.

Успокоенные таким естественным для нас обоих решением, мы разошлись по шалашам и уснули.

Ранним утром, когда солнечные лучи пронзили кроны деревьев и зачирикали лесные птахи, мы приступили к делу. После некоторой дискуссии решили, что Нехведович, Жулега и Курзин пойдут в район Докшицы – Глубокое, Чижевский с Богуцким – под Вильно, а мы с Рябовым – в Дисненский, Молодечненский и Воложинский уезды.

– Фронтовички, вас двое, а районов три,– заметил Нехведович.– Справитесь ли?

– А то нет! – отозвался Рябов, довольный, что нас не разлучили.– Николай Рябов в главковерхи не прошел, но три уезда он пройдет, тем более с комиссаром в авангарде. Верно, Стась?

– Верно, Коля.

– Ну, братва! – сказал Нехведович.– Увидимся ли когда?..

Никто не мог ответить на этот вопрос. Мы разбросали шалаши, уничтожили все следы стоянки, расцеловались по–братски и разошлись в разные стороны.

И вот мы с Николаем Рябовым под видом бедняков–сезонников, с плотничьим инструментом в заплечных мешках стали кочевать из уезда в уезд, нащупывая связи с патриотами, создавая и подготавливая подпольные группы для борьбы в тылу белополяков.

Николай предложил начать с Великого Села Дисненского уезда, где жил крестьянин Владимир Антонович Пуговка, сослуживец Рябова по царской и Красной Армии, отпущенный по болезни домой.

– А ты уверен в нем? – спросил я.– Обидно, если первый блин выйдет комом.

– Головой ручаюсь,– заверил Рябов.– И вообще народ у них в Великом Селе замечательный, судя по рассказам Пуговки.

– Народ всюду хороший,– сказал я,– да стукачей много.

– Волков бояться...

– Ладно, Коля. Пошли!

Когда мы добрались до Великого Села, Николай вызвал Пуговку на опушку леса. Он появился, сухощавый, жилистый, настороженный. Было ему в то время 28 лет, но выглядел он значительно старше – две войны за плечами, ежедневный нелегкий крестьянский труд. Рябов несколькими фразами рассеял его опасения, вызвал на откровенность.

Владимир с нескрываемым ожесточением заговорил о тяжкой доле белорусского населения под игом панской власти: высокие цены на промтовары, непосильные налоги, повсеместный произвол польской администрации, жестокие репрессии по отношению ко всем недовольным.

– А как население относится к оккупантам? – спросил я.

– А как оно может относиться? – с гневом произнес Владимир.– Ненавидит всеми печенками.

– Отсюда следует.– сказал Рябов,– что надо организоваться и действовать.

– Не так просто.

– Непросто,– согласился я.– Но надо! Иначе жизни совсем не будет. Замордуют паны народ.

– Есть у нас один парень...– сказал Пуговка.– Он кое–что замышляет по этому вопросу.

– Что за парень? – сразу заинтересовались мы.– Говори, Володя, нам такие люди как раз нужны.

– Илларион Молчанов, тоже солдат и красноармеец.

– Как и где нам встретиться с ним? Владимир Пуговка подумал и ответил"

– В сумерках приходите ко мне в хату. Полиции в нашем селе нет, народ дружный, доносчиков не водится.

С тем Пуговка и ушел, а мы посовещались и решили, что человек вполне заслуживает доверия и что от него может протянуться ниточка к другим патриотически настроенным крестьянам, из которых мы и попробуем сколотить подпольную группу.

Утомленные долгим переходом, мы улеглись на сухой полянке передохнуть, а с наступлением темноты отправились к Пуговке. Хата у него большая, просторная, из двух половин. В передней печь и стол, в другой комнате кровать, белые занавески, множество фотографий в затейливых рамочках, среди которых мы узнали снимок Владимира в солдатской форме старой армии. Шкаф, диван, фабричного изготовления стулья – все это говорило о том, что хозяин далеко не бедняк. Но и не мироед – заработано собственным горбом. Вон какие натруженные руки у Владимира и у его такой же сухощавой, жилистой жены.

Угощали нас вареной картошкой и кислым молоком. Во время ужина в избе появился коренастый мужчина с крупными чертами лица, толстощекий, пышущий здоровьем. Одет он был в пиджак и галифе из домотканого серого сукна, в крепкие яловые сапоги. Здороваясь, руку жал до боли, а говорил тенорком:

– Молчанов, Илларион Спиридонович. Житель здешний. Жена Пуговки занавесила в спальной окна и сказала:

– Можете там спокойно посидеть, я мешать не буду. Мы перешли туда. Я начал без предисловий:

– Мы явились сюда, на свою родную землю, чтобы помочь здешним партизанам организовать народ на борьбу с оккупантами. На всей территории Западной Белоруссии и Западной Украины развернули действия повстанческие отряды, которые жгут имения помещиков, истребляют карателей, наиболее реакционных чинов полиции, защищают население от разнузданного панско–шляхетского террора. Недалеко время, когда Красная Армия перейдет в новое наступление на Западном фронте, все патриотические силы должны готовиться к этому и помогать ударам красных войск.

Рябов дал Молчанову листовку с призывом еще сильней развертывать народное сопротивление белопольским захватчикам. Илларион прочел, помолчал недолго и заговорил :

– Рад, что вы появились у нас, товарищи. Я же старый солдат, хотя мне и чуть больше двадцати. Красная Армия родная мне, равно как и рабоче–крестьянская власть. Тяжко сидеть сложа руки и наблюдать разгул оккупантов на советской земле. Хочу бороться. Многие наши односельчане тоже хотят. Некоторые имеют оружие. И в окрестных селах немало настоящих патриотов свободной Белоруссии – в Боярщине, Шейках, в местечке Германовичи...

Беседа продолжалась за полночь. По существу, в здешней местности уже существовал партизанский отряд, надо было только окончательно оформить его организационно, получше вооружить, проинструктировать и разработать план боевых операций. Этим мы и занимались в продолжение следующих нескольких дней нашего пребывания в Великом Селе. Пользуясь шифром, я составил список отряда, командиром которого назначил Молчанова, а его заместителем Пуговку:

1. , 1897 г. р.

2. , 1892 г. р.

3. , 1900 г. р.

4. , 1895 г. р.

5. Евдокимов Куприян Онуфриевич, 1894 г. р.

6. , 1892 г. р.

7. , 1898 г. р.

8. Кожан Валерьян, солтыс Великого Села.

9. , 1889 г. р.

10. , 1899 г. р.

11. , кузнец из дер. Шейки.

12. , солтыс дер. Шейки.

13. Донейко Иосиф, войт местечка Германовичи.

14. Сергеев Валентин, 1899 г. р.

15. Дубровский Василий, 1898 г. р.

16. Ступеля Петр, 1892 г. р.

Последние трое были жителями города Дисны, и весь отряд мы назвали Дисненским. Список личного состава все время рос, и вскоре в нем числилось около 30 повстанцев. Молчанов и Пуговка, используя оставленные мной и Рябовым пропагандистские материалы, вели с бойцами отряда политическую работу. На приобретение оружия мы выделили командиру 2 тысячи рублей трофейных денег. Поручили готовить партизан к активным боевым действиям и ждать наших указаний через связного, который произнесет пароль: «Привет вам из Козян от дяди Володи», на что Молчанов должен дать отзыв: «Давным–давно его не видел». Затем связной предъявит половину разорванной десятирублевой царской ассигнации, а Молчанов должен показать другую половину той же ассигнации.

Проведя работу в Дисненском уезде, мы отправились дальше. Владимир Пуговка снабдил нас на дорогу хлебом и салом, мы оставили у него плотничий инструмент и шли теперь не по проезжим дорогам, а напрямки, пользуясь топографической картой и компасом. Первый успех ободрил нас, и мы с Колей решили поскорей выполнить ответственное задание партии: весна была в разгаре, и наступление Красной Армии могло начаться со дня на день.

За сравнительно небольшой срок Рябову, мне и остальным товарищам из группы Нехведовича во всех отведенных районах удалось создать подпольные повстанческие организации. В Вилейском уезде Алексей Степанович Щебет возглавил 50 патриотов, в Ошмянском уезде группу проверенных людей подобрал секретарь подпольного комитета партии Юлиан Балыш, в Молодечненском уезде во главе отряда из 60 партизан встал Филипп Матвеевич Яблонский, в Воложинском уезде Дмитрий Иванович Балашко, бывший в 1919 году председателем местного Совета, собрал 30 вооруженных повстанцев.

Каждая вновь созданная группа вела в массах агитацию против оккупантов, устраивала вооруженные налеты на местные полицейские участки и мелкие войсковые гарнизоны, взрывала склады с оружием и боеприпасами, отбивала у захватчиков продовольствие и скот. На земле Белоруссии все сильней разгоралась партизанская война.

От связных мы узнавали, как идут дела у товарищей по группе Нехведовича, искренне радовались за своих боевых друзей. Очень скоро нам посчастливилось повстречаться с ними в рядах наступающих красных войск.

Но никогда я больше не увидел ни солтыса Зыса, ни милую девушку Эмилию.

Цепкие лапы контрразведки

Везем оружие в Литву.– Арест.–Офицер берет взятку.– Побег от пьяных жандармов.–Полковник Спиридонов уважает колчаковцев.–Темная игра контрразведчиков.–Неожиданное спасение

В мае 1920 года развернулось наступление Красной Армии на Западном фронте. Существенную помощь советским войскам оказывали партизанские группы и отряды. После взятия городов Лиды, Гродно, Бельска, Белостока все они оказались на освобожденной территории и, естественно, прекратили военные действия. Тогда–то мы и встретились со всеми остальными членами группы Нехведовича.

Отважный командир повстанцев рассказал мне, с каким восторгом встречала трудовая Польша приход красноармейских частей. Повсюду происходили митинги, видные польские коммунисты Феликс Дзержинский, Феликс Кон, Александр Завадский произносили пламенные речи. Когда советские войска дошли до предместий Варшавы, трудящиеся массы надеялись, что Польша станет государством рабочих и крестьян. Однако этим мечтам не суждено было сбыться. Мировая реакция сделала все, чтобы эта страна осталась помещичье–буржуазной и служила антисоветским бастионом.

Благодаря ударам Красной Армии, нанесенным панской Польше, Белоруссия была очищена от захватчиков, а в Литве назревала новая революционная ситуация. Коммунистическая партия Литвы и Белоруссии готовила литовский народ к вооруженному восстанию, чтобы освободить Литву из–под власти иностранных империалистов и своей национальной буржуазии.

Партийное руководство придавало большое значение военной подготовке восстания, которое назначалось на август 1920 года. В помощь местным партийным организациям на литовскую территорию посылались коммунисты, знающие язык и обладающие военной подготовкой. В числе других решили послать и меня. Мне поручили возглавить нелегальную группу, которая должна была доставить из Вильно в Каунас вооружение и боеприпасы для повстанческих дружин Литвы.

В группе подобрались надежные товарищи, опытные партийцы и бывалые подпольщики: латыш Юргенсон, поляк Метлицкий и мой боевой побратим Коля Рябов. Но литовцем был только я.

Получив задание, мы несколько дней размышляли, как лучше его выполнить. Переправить опасный груз в Каунас было не так просто: граница между Польшей и Литвой охранялась, по всем дорогам стояли патрули, станции кишели шпиками, повсюду проводились облавы, проверки документов и багажа.

Перво–наперво нам нужен был подходящий, не вызывающий подозрения транспорт. Но где его найти? Старый, тертый подпольщик Юргенсон предложил:

– А что, если поспрашивать на черной бирже? Там всякой швали невпроворот, но попадаются и честные дельцы.

На черной бирже в Вильно, где орудовали спекулянты и жулики всех калибров, конечно, можно было найти опытных контрабандистов с транспортом. Риск чертовски велик, публика–то весьма сомнительная. И все же решили попытаться, ведь время не ждет.

Одевшись наподобие мелкого лавочника, я долго бродил среди гомонящей толпы, присматривался к ломовым извозчикам, пока наконец один из них мне не приглянулся. Вид у него был ужасный: оборванный, грязный, со спутанной черной бородой. Узнав, что мне необходимо доставить груз в Каунас, извозчик подумал, покосил карим глазом и коротко осведомился:

– Сколько на лапу?

– А сколько возьмешь?

Извозчик почесал в бороде и пробурчал:

– Пять тысяч рублей. За меньше вас никто слушать не станет.

Я не стал торговаться и спросил, почему он не интересуется грузом. Всякое ведь может быть.

– Ну, может, ну, может,– огрызнулся возница.– А мне дела нет. Везу и везу. Не бесплатно. А там, как бог даст.

Поскольку скрыть характер груза все равно бы не удалось, я сказал, что груз – взрывчатка, оружие, гранаты.

Бородач поморщился, поерзал, хотел было пойти на попятный, но стало жаль денег, и он придумал себе легенду:

– А я откуда знаю? Что я – бог Иегова? Да я их впервые вижу. Мне платят – я везу. Может, там золото. Они сами по себе, я сам по себе. Значит, гранаты?

– В том числе и гранаты.

– Мне до ваших гранат делов нет. Вы платите – я везу. Может, выкрутимся, и вы еще мне спасибо скажете, рюмку водки поднесете. Все эти умники,– он презрительно сплюнул, видимо, имея в виду полицию и контрразведку,– знают свои секреты, а я свои. Сделаем так, хозяин.

Он предложил получить на базе смолу и накладные на ее перевозку. Оружие и боеприпасы положить в бочки с двумя днищами и сверху залить смолой.

– Кому охота пачкаться в смоле,– сказал он.– Никто к вашим бочкам и не притронется. Ну, а если уж найдутся слишком большие умники и полезут куда не надо, я им скажу, что ничего не знаю. Меня загрузили смолой, вот накладные, а что внутри бочек, не спрашивал, не имею такой поганой привычки лезть своим носом в любую дырку.

Я посоветовался с товарищами. Они одобрили. Была не была! Через подставных лиц закупили на базе смолу, на дно огромных заляпанных бочек уложили около 20 наганов, 300 килограммов толовых шашек и 200 гранат системы «Миллс».

– Теперь давайте адрес и гоните задаток,– потребовал возчик.– Вы добирайтесь как вам угодно, а я поеду своим путем. Можете не сомневаться, Панове, Моисей еще никого не подводил, ваши штучки, про которые я ничего не знаю, в целости и сохранности будут доставлены получателю. Да поможет мне бог и все его святые босяки!

Предложение резонное, мы согласились. Путешествие налегке, подальше от рискованного груза нам весьма с руки, а возчик не надует. В Вильно, где еще находились части Красной Армии, у него оставалась семья, и предать нас он просто не решится.

Адрес получателя был такой: Каунас, проспект Аллее, угловой двухэтажный особняк, спросить хозяина. Там находилась наша запасная явка. Выдал я извозчику часть денег, и он, махнув кнутом, пошел к своим двум подводам. Мы же двинулись в Литву кружным путем. На демаркационной линии, в районе Ширвинт, предъявили новенькие фальшивые паспорта и под видом белых эмигрантов – беглецов из России благополучно перешли опасную пограничную зону.

Затем наняли старомодный фаэтон, скрипящий, с облупленной обшивкой, и покатили в Каунас.

Времена были смутные, военные. Всё дороги были забиты беженцами: одни стремились в Каунас, другие, напротив, тащились в провинциальные города и местечки. Многочисленные пробки и проверки документов нас не устраивали, потому–то мы и решили ехать через город Укмерге, где, по нашим сведениям, было сравнительно спокойно. Однако не успели отъехать на приличное расстояние от местечка Ширвинты, как нас остановили два литовских офицера, сидевшие на конях в новеньких седлах.

– Стой, мужик! Кто такие и куда едете? – спросил один из них по–литовски.

– Эмигранты из России, господин офицер,– ответил я также по–литовски, придерживаясь заранее разработанной легенды.– Служили в армии адмирала Колчака, а теперь возвращаемся домой. Сильно соскучились по родине, господин офицер.

– Все литовцы?

– Никак нет, господин офицер.

– Предъявите документы.

Надо сознаться, что документы нам изготовили небрежно, кроме того, мы были разных национальностей, и, по всей вероятности, это вызвало у офицеров подозрение. Он долго, пристально разглядывал нас.

– Выдумываете,– сказал офицер.– Что–то не похожи вы на колчаковских солдат. А не большевички ли вы? А ты, быдло,– крикнул он на извозчика,– помогаешь большевистским комиссарам?

– Пан начальник,– запричитал тот.– Вы же видите – я бедный извозчик, все, что у меня есть,– это старая лошадь, жена и куча детей. До политики и большевиков мне дела нет. Откуда я их знаю? Я бедный извозчик!

– А вот мы и разберемся. Поворачивай свой фаэтон.

Пришлось подчиниться и поехать за офицерами.

Дела оборачивались не лучшим образом. Не успели перейти границу – и очутились в обществе литовских офицеров. Я решил попытаться найти с ними общий язык, выяснить, что они за люди и что, собственно, хотят сделать с нами. Предложил им закурить, один оказался некурящим, зато второй взял папиросу и с удовольствием задымил, причем даже буркнул: «ачу» (спасибо).

В местечке Ширвинты офицеры сдали нас в жандармерию. Мы оказались в камере – до выяснения результатов Проверки. Грустный извозчик забился в угол, а мы стали спасать имевшиеся при нас денежные суммы, при обыске их могли запросто конфисковать – иди жалуйся. Часть денег спрятали в сапоги и под нижнее белье, часть вручили извозчику, с тем чтобы он передал их, если удастся, на временное хранение своим родственникам в Ширвинтах. Члены группы договорились на допросах ни в коем случае не отступать от разработанной легенды. В противном случае задание будет провалено, а нас ждет тюрьма, если не расстрел.

Почти сутки продержали нас в камере, не обыскивая и не допрашивая.

– Забыли или нарочно выдерживают? – заговорил Метлицкий.

– Ничего они не забыли,– ответил Юргенсон.– Тактика на подавление психики. Скоро пожалуют, начнут допытываться, что да как.

И действительно, вскоре появились задержавшие нас офицеры, причем оба были под хмельком, вели себя развязно, грубо острили, смеялись и даже угостили яблоками. Мы все готовились к допросу, к издевательствам, а один из офицеров неожиданно спросил:

– Ну как, ребята? Наверное, проголодались?

– Конечно, господин офицер,– ответил я, радуясь такому обороту дел и лихорадочно соображая, как же вырваться из их лап.

– Только на казенный счет не надейтесь. Деньги у вас есть?

– Найдутся, господин офицер.

– Вот это другой разговор. Пойдемте в буфет!

Они оживились и даже попытались петь. Мы поняли, чего им надо. В буфете мы уселись за столик: арестованные ели, а офицеры предпочли пить. Один из них от выпитого все более мрачнел, а другой смеялся злорадным пьяным смехом и как бы между прочим бросал реплики:

– Вот так, господа путешественники. Значит, бывшие колчаковцы?.. Истосковались по папам и мамам?..

Но эта игра ему быстро надоела, и он стал расспрашивать нас, что мы знаем о политике большевиков, какие сейчас порядки в России, скоро ли кончится «вся эта вакханалия». Я осторожно отвечал, все время подчеркивая, что в политике мы ничего не понимаем, колчаковцы мобилизовали нас, а когда освободились, не захотели идти в Красную Армию, поэтому попали в Сибирь, где работали на железнодорожном транспорте, а теперь хотим только одного: спокойно жить и работать у себя дома.

– Вот как? – кокетничал офицер.– Да что вы говорите!

А я продолжал городить небылицу за небылицей, атакуя выпивох напропалую, так как нюхом подпольщика чувствовал, что наша судьба этого офицера нимало не интересует и он ищет предлога, чтобы заработать на нас. Так оно и получилось.

Сославшись на духоту, я предложил веселому офицеру выйти на воздух покурить. Когда мы вышли из помещения, он сразу протрезвел и тихо иронически спросил:

– Мой друг, вы, кажется, хотели мне что–то сказать?

– Да, мой друг,– ответил я.– На каком основании вы нас задержали, да еще оскорбили, назвав большевистскими агентами? Надеюсь, вы уже убедились в нашей невиновности. Мы кристально чистые люди!

Офицер молчал и лишь стряхивал пепел с рукавов своего щеголеватого мундира. А я продолжал:

– И теперь, господин офицер, я рассчитываю на вас. Очевидно, вы будете настолько любезны, что поможете нам уехать отсюда? Понимаю, хлопот у вас много... Был бы рад оказаться вам полезным...

И осторожно сунул ему в руку две тысячи немецких марок (остов).

Офицер, по всем признакам, этого только и ждал. Он спокойно спрятал деньги в боковой карман и уже более дружелюбно сказал:

– Один черт разберет, кто вы – большевики или просто жулики. Однако паспорта у вас липовые, поэтому военный караул на мосту вас все равно задержал бы. Благодарите бога, что встретили нас, а не других, иначе...

И он сделал выразительный жест, означавший, что нас ожидала тюрьма или виселица.

– Спасибо, господин офицер,– ответил я. не оспаривая его оценки наших паспортов.– Можем ли мы рассчитывать на вашу помощь в дальнейшем?

Он похлопал себя по карману, где лежали полученные от меня деньги, и пообещал:

– Хорошо, только не скупитесь. В городе Укмерге служит мой лучший друг, начальник гарнизона. Попытаемся его помощью поменять ваши паспорта. Поедем туда вместе, устроитесь в гостинице, а там видно будет. Согласны, господин путешественник? А?

Мне трудно было понять, говорит ли со мной офицер искренне или лжет. Но выхода у нас не было: удрать мы не могли, пройти военные посты без паспортов было делом безнадежным. И я решил, что следует согласиться с предложением офицера. Чем черт не шутит, авось удастся уцелеть в этой игре.

Взяли того же извозчика. Поехали. Наш фаэтон сопровождали верхом оба офицера. В Укмерге прибыли поздно вечером. В местной гостинице нас по распоряжению офицеров устроили на ночлег.

– Утром или днем заедем за вами,– пообещал наш офицер.– Никуда не уходите!

Оставшись в номере одни, мы стали советоваться и искать выход из создавшейся трудной обстановки.

– У нас в запасе только ночь,– напомнил Рябов.– Нельзя терять и минуты. Вот мой план...

Коля предложил, чтобы я на фаэтоне помчался в Ширвинты забрать оставшиеся там суммы денег, отданные извозчиком на хранение своим родственникам, и к утру вернулся. А Метлицкий любым способом должен добраться до Каунаса и сообщить на явочной квартире, чтобы встретили подводы со смоляными бочками и постарались каким–либо образом выручить нас из беды. Хозяин фаэтона, опасаясь за свою жизнь, стал просить, чтобы мы в его присутствии не бежали.

Мы как могли успокоили его, пообещали увеличить плату, и он отчасти успокоился.

Ветреной ночью, под секущим дождем мы вдвоем с ним осторожно вышли из гостиницы. Извозчик погнал экипаж в Ширвинты и остановился на окраине.

– Если кто спросит, скажите, что ваш кучер пошел искать сена для лошади. Я быстро, пан хозяин.

Он скоро вернулся и передал мне пачку с деньгами, которые хранились у родственников. Перед возвращением в Укмерге я предложил извозчику подкрепиться в трактире. Мне хотелось и обсушиться, и согреться чаем. Это была моя ошибка.

Не успел я войти в придорожную корчму, как меня остановил окрик жандармского патруля:

– Документы!

Ругая себя за неосторожность, я предъявил свой фальшивый паспорт.

Жандарм перелистал паспорт и категорически изрек:

– Дезертир!

Оказывается, в эти дни проводился набор новобранцев в литовскую армию, но молодежь саботировала призыв и доставляла много хлопот жандармерии. Уклоняющиеся скрывались под фальшивыми документами.

Как можно спокойнее я ответил, что никакой я не дезертир, а напротив, сам помогаю вылавливать дезертиров. Этим я намекал на свою принадлежность к охранке. Жандарм задумался, и в этот момент очень кстати возник извозчик. Распахнув дверь корчмы, он сразу смекнул, в чем дело, и громким голосом, словно отставной солдат, отрапортовал:

– Господин хозяин и начальник! Все сделано, как вы приказали.

– Молодец! – рявкнул я в ответ и предложил жандармам: – Господа, если у вас есть время, не согласитесь ли посидеть за столиком?

От такого соблазна оба жандарма отказаться не могли. Буфетчик уставил столик бутылками и закусками, а извозчику я успел шепнуть, чтобы он был наготове, так как придется, по всей видимости, удирать.

Несколько больших рюмок тминной водки сделали свое дело. Жандармы стали заметно пьянеть. Я сказал им, что выйду в туалет, положил на стул свою шляпу – знак моего присутствия в корчме – и выскочил во двор, где меня нетерпеливо поджидал извозчик. Он стеганул лошадь, и мы помчались в Укмерге, подхлестываемые ветром, нудным мелким дождиком, а главное – возможной погоней расчухавшихся жандармов. Но те были не способны ни к преследованию, ни просто к логическому мышлению. Мы вполне благополучно вернулись в город.

Вся история заняла не более трех часов. Я щедро расплатился с извозчиком, поблагодарил его за помощь, а сам пошел в гостиницу, делая вид, будто еле держусь на ногах от опьянения. Пусть в случае чего дежурный засвидетельствует нашим стражам, что постоялец ночью кутил.

Утром Коля Рябов сбегал на толкучку и купил мне подержанную шляпу. И когда в гостиницу явился офицер и повел нас к начальнику гарнизона, я уже шел в шляпе, которая ничем не отличалась от той, что я оставил на память ширвинтским жандармам.

Начальник гарнизона, еще не старый сухопарый офицер, хмуро выслушал наши объяснения и приказал отправить нас под охраной в контрразведку. Дело принимало совсем худой оборот, повадки контрразведчиков мне были знакомы. Я спросил «нашего» офицера, сопровождавшего конвоиров: почему же начальник гарнизона не посчитал нужным отпустить нас? И новых паспортов не выдал, как было обещано... Офицер молчал: быть может, ему самому вся эта история была неприятна, но не выполнить приказа он не мог.

Контрразведка размещалась в центре города в двухэтажном кирпичном особняке. Пока мы шли, прохожие глядели нам вслед, кто со страхом, кто с состраданием. А мы размышляли, как в конце концов развязаться с литовскими ищейками. Надеяться на случайность или наивность офицерья? Недооценивать врага не следует. Он зубы съел на борьбе с революционерами. Оставалось настаивать на своей легенде и приводить максимально убедительные аргументы.

По пути офицер неожиданно остановился и спросил:

– А ведь вас, если не ошибаюсь, было четверо. Где же четвертый?

Это он заметил исчезновение Метлицкого, ушедшего в Каунас по нашему плану.

– Вы не ошиблись, господин поручик,– ответил я.– Четвертый присоединился к нам в дороге. Мы его не знаем, он не с нами. Кажется, он утром пошел в город на базар да и пропал. Не исключена возможность, что скоро явится.

– А, черт с ним! – махнул рукой офицер.– Разделаться бы с вами скорее. Н–надоело.

Тем лучше, подумал я; может быть, Метлицкому повезет и он скоро будет в Каунасе. Хоть один–то прорвется! Примет груз, передаст его товарищам, попробует выручить нас...

Нас ввели в кабинет заместителя начальника контрразведки полковника Спиридонова, лысоватого человека лет 40, с небольшой черной бородкой. Видно, ночью полковник не спал, то ли пьянствовал, то ли «работал», но вид у него был довольно помятый, а голос хриплый, злой.

– Попались, большевички! – заорал он.– Докладывайте, кто такие!

Коля Рябов, как мы заранее условились, громко и выразительно отчеканил:

– Разрешите доложить, господин полковник! – Он щелкнул каблуками, как старый строевой офицер.– Поручик Смулин, воевал на Западном фронте, участвовал в Брусиловском прорыве, а потом известные вам события закрутили меня, как щепку в океане. Отца расстреляли большевики, а я, благодаря всевышнему, спасся, эмигрирую в Литву. Мои попутчики тоже эмигранты из Советской России.

Этот рапорт с его подчеркнуто белогвардейской лексикой заметно смягчил суровость Спиридонова.

– Интересно! – процедил он сквозь зубы.– Приятно встретить бывшего русского офицера. Наши судьбы схожи. Я тоже служил верой и правдой царю и отечеству, но пришлось в Пскове бросить собственный дом и перекочевать сюда. Но, сами понимаете, служба есть служба, я обязан проверить вас всех.

– Так точно, господин полковник. Понимаю! – Рябов снова щелкнул каблуками.– Как вам будет угодно, господин полковник!

– До десяти утра завтрашнего дня можете быть свободными,– милостиво разрешил Спиридонов.– Все документы – на стол.

Мы вынули свои паспорта и положили на краешек стола.

–– Думаю, что вам терять на них время нет смысла,– обратился Спиридонов к офицеру, приведшему нас.– Распишитесь на препроводительной из гарнизона, а все остальное предоставьте нам.

Офицер расписался на бумаге, которую подал старший конвоя, и все мы, вежливо откланявшись, вышли из кабинета заместителя начальника контрразведки. «Наш» офицер промямлил, что спешит, на свадьбу дочери знакомого помещика, козырнул и зашагал по улице. Нам же оставалось вернуться в гостиницу, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию и принять решение.

Рябов, несомненно, произвел на Спиридонова благоприятное впечатление, но это не означало, что контрразведка не попытается нас спровоцировать и на чем–либо поймать. Офицер–взяточник свое слово отчасти сдержал, но это не означало, что в дальнейшем он захочет или сможет помочь нам. В классовой борьбе деньги не всемогущи. Остается один выход – бежать. Но паспорта оставались в кабинете полковника Спиридонова, без них и шагу ступить нельзя. По пути в Каунас – патрули на дорогах, мост через широкую реку, зорко охраняемый часовыми. Попадем, как пить дать, из огня да в полымя. Обговорив все детали, прикинув несколько вариантов побега, мы пришли к единодушному решению: продолжать разыгрывать начатый спектакль, быть осторожными, бдительными и не поддаваться ни на какие провокации. При явной опасности – бежать всем вместе и вместе добираться до Каунаса.

Нас не столько беспокоила собственная судьба, сколько судьба порученного нам партией дела. Это и определило все наше дальнейшее поведение, потребовавшее выдержки, находчивости и самообладания.

Чтобы как–то индивидуализироваться, стать более правдоподобными эмигрантами, мы решили в случае новых допросов рассказать о своих дальнейших планах. Рябов, мол, намерен при помощи германского посольства в Каунасе перебраться на постоянное жительство в Германию, Юргенсон будет апеллировать в латвийское посольство – латышу хочется осесть на родине. Я же, как литовец, постараюсь устроиться на работу в одном из городов Литвы. Надоела война, разруха, охота пожить в свое удовольствие.

Весь день мы провели в гостинице, в своих номерах, я – в отдельном, а Рябов и Юргенсон – в соседнем двойном. Готовясь ко сну, собрались вместе и еще раз договорились, что будем держаться легенды до конца, хоть до расстрела, и свою принадлежность к подполью не выдадим ни за что. Пусть контрразведка бесится!

Но лечь спать нам не пришлось. В гостиницу пожаловали два литовских офицера из контрразведки и, как видно, желая попировать на чужой счет, пригласили нас спуститься в ресторан. С ними были две девушки–литовки, которые вели себя развязно, и нам стало ясно, что эти девицы тоже агенты контрразведки, а сымпровизированный ужин – предлог для того, чтобы напоить нас и выведать интересующие сведения – авось за рюмкой мы проболтаемся.

Ни я, ни мои товарищи не были пьянчугами, однако обстоятельства вынуждали принять предложение, и мы всей компанией уселись за ресторанный столик. После обильных возлияний офицеры стали советовать нам поступить добровольцами в литовскую армию, а девицы, проявляя полнейшее равнодушие к нашим разговорам, затянули русские песни, что еще более насторожило меня. Куда ни повернись – везде вражеская агентура, думал я. Обложили, гады. Как же вырваться из их кольца?

В ресторане мы просидели до поздней ночи. Довольные угощением, офицеры удовлетворенно наблюдали, как мы расплачивались с официантом, а потом взяли под руки своих развеселых спутниц и удалились, пожелав нам спокойной ночи.

– Ну и скоты! – не выдержал Коля Рябов, когда мы поднялись к себе.– Вымогают деньги, жрут, пьют за наш счет, таскают с собой подлых баб и как бы между прочим задают провокационные вопросы. Мечтают пустить нас налево.

– Думаю, что ресторан – очередная проверка,– сказал Юргенсон.– А девицы не только для мебели, но и для дальнейшего наблюдения.

Он потер свой большой лоб и спросил:

– Слушайте, ребята, а мы ничего такого не наговорили? Вот ты,– обратился он к Николаю,– кажется, подтягивал, когда девки пели по–русски.

– Подтягивал,– сказал Рябов.– Ну и что?

– И правильно сделал,– вмешался я.– Мы же едем из России, и незачем прикидываться, будто мы не знаем русских песен. А когда одна из девиц запела «Марсельезу», то я тоже подпевал на ломаном французском языке. «Марсельезу» знают во всех странах мира. Так что, Роберт, все получилось чисто.

– Пожалуй,– сказал Юргенсон.– Посмотрим, что нам запоет завтра полковник Спиридонов. Пошли спать, товарищи. Скоро рассвет.

Утром мы были в приемной полковника. Из разговоров офицеров и тревожных перешептываний чиновников поняли, что в городе что–то произошло. Оказывается, ночью на стенах домов и заборах были расклеены большевистские листовки, и теперь полиция и контрразведка сбились с ног, разыскивая следы неуловимых местных подпольщиков.

Коля Рябов выразительно посмотрел на меня, я понял, что он восхищен ночной акцией неведомых товарищей по борьбе. Этот мимолетный взгляд не ускользнул и от Юргенсона, все трое мы были довольны и такими довольными вошли в кабинет Спиридонова.

Полковник со свирепым видом вскочил и, багровея, закричал:

– Где шлялись ночью? С кем встречались? Что делали?

Снова выступил вперед Николай Рябов и доложил: