Детство и отрочество Михаила Лермонтова (стр. 1 )

Елена Егорова

Детство и отрочество

Михаила Лермонтова

Рассказы для детей и взрослых

Москва

2014

УДК 82—32

ББК 84(2Рос=Рус)6

Е 30

Егорова и отрочество Михаила Лермонтова. — Москва: Московский филиал МОО «Лермонтовское общество»; Дзержинский: БФ «Наш город», Литературное объединение «Угреша», 2014. — 320 с., илл., вкл.

Новая книга члена Союза писателей России Елены Николаевны Егоровой адресована детям от 10 лет и взрослым. Серия рассказов о детстве и отрочестве представляет собой уникальный опыт живого художественно—документального повествования, посвящённого жизни юного гения и его семьи в 1814—1828 годах.

В книге учтены практически все известные факты биографии Лермонтова и людей, окружавших его в детстве и отрочестве, особенности быта разных слоёв общества в первой трети XIX века. Широко использованы фольклорные материалы, относящиеся к описываемой эпохе и местам детства великого поэта, воспоминания его современников, авторитетные гипотезы лермонтоведов. Художественный вымысел используется для «реконструкции» событий, сведения о которых неполны, отрывочны или спорны. В его основе лежит глубокое изучение произведений и писем , трудов лермонтоведов, включая научные публикации последних лет.

Автор выражает глубокую признательность председателю Московского филиала Межрегионального общественного объединения «Лермонтовское общество» , старшему научному сотруднику Государственного литературного музея и старшему научному сотруднику отдела научно-исследовательской работы Государственного Лермонтовского музея-заповедника «Тарханы» за плодотворные консультации.

Книга проиллюстрирована рисунками юных художников из разных регионов России, победителей и лауреатов Всероссийского открытого конкурса «Наш юный Лермонтов», проведённого в 2013 году Благотворительным фондом «Наш город», Московским филиалом МОО «Лермонтовское общество», литературным объединением «Угреша» Московской областной организации Союза писателей России.

Ответственный редактор .

Издание осуществлено в рамках благотворительного проекта «Наш юный Лермонтов». Попечители проекта: БФ «Наш город», (), ( двор»), (, (), (), (), (), ( Дом «Нефтьмагистраль»), (НП ЦСКП «Северо—Запад»), , Н., ,

ISBN 66-4-8

© , текст, дизайн, 2014

© БФ «Наш город», 2014

© Литобъединение «Угреша» Московской областной организации СП России, 2014

© Московский филиал МОО «Лермонтовское общество», 2014

На пути в Москву

Утренний туман рассеялся, и ещё яркое августовское солнце стало понемногу пригревать. Елизавета Алексеевна Арсеньева, откинувшись на мягком переднем сиденье кареты, разомлела и погрузилась в глубокую дрёму. По сухой дороге экипаж катился плавно и неторопливо. Опытный тарханский кучер Ефим Шерабаев умело объезжал ухабы, чтобы ненароком не растрясти молодую барыню. Марья Михайловна Лермонтова была на восьмом месяце беременности, и Елизавета Алексеевна загодя везла слабую здоровьем дочь в Москву, чтобы при родах обеспечить ей помощь лучших докторов Первопрестольной. За каретой тянулся небольшой обоз с дворовыми и провизией. В самой удобной телеге ехала ключница Дарья Куртина, грамотная сметливая девка восемнадцати лет, и две молодые крестьянки с младенцами, одна из которых должна стать кормилицей новорожденного барчонка.

Заметив, что мать задремала, Марья Михайловна, сидевшая с мужем напротив, поднесла палец к губам. Юрий Петрович Лермонтов понимающе кивнул. В тишине ехать было куда приятнее, чем выслушивать бесконечные тёщины упрёки. Жена с интересом смотрела на проплывающие за окном лесистые подмосковные пейзажи, прислушивалась к песням жниц. В Тарханах хлеба уже убрали, а здесь страда была в разгаре. Юрий Петрович невольно залюбовался юной супругой. Её тёмные волосы слегка выбились из-под шляпки и, казалось, сияли в лучах солнца, светившего в окно кареты. Свою Машеньку он не просто любил — обожал. Впервые они встретились зимой 1812 года. Он тогда только что вышел в отставку с должности воспитателя 1-го Кадетского корпуса и приехал из Петербурга в своё тульское имение Кропотово, чтобы поправить дела в расстроенной родовой вотчине. А Машенька гостила вместе с матерью у его добрых знакомых Арсеньевых в Васильевском, имении её дяди Григория Васильевича, брата покойного отца.

Девушка с первого взгляда пленила сердце Юрия Петровича: большие выразительные карие глаза, ладная хрупкая фигурка, красивый задушевный голос, непринуждённость в общении на французском и русском языках, музыкальность и глубокая начитанность делали её неотразимой в глазах влюблённого. И хотя другие красавицей Марью Михайловну вовсе не считали, Лермонтову казалось, что никого краше неё он не встречал. Видный молодой военный с изящными светскими манерами и добрым взглядом тоже произвёл на 17-летнюю Машу глубокое впечатление при первой встрече в Васильевском, а потом и в Кропотове, куда она заезжала с Елизаветой Алексеевной к её давней приятельнице Анне Васильевне Лермонтовой, своей будущей свекрови. И весной 1812 года Марья Михайловна вернулась домой невестой, уговорив мать благословить брак с Юрием Петровичем. Однако Арсеньева сделала это только при условии, что дочь останется при ней в Тарханах, куда предстояло переехать зятю. Лермонтов уже не представлял своей жизни без Машеньки и согласился. Тёща обещала доверить ему управление своим большим в сравнении с Кропотовым имением. Однако свадьба всё время откладывалась: сначала шёл Великий пост, потом Елизавета Алексеевна стала настаивать, чтобы венчание состоялось непременно в такой день, когда не совершается память какого-нибудь мученика: мол, молодые тогда будут жить хорошо, не мучаясь. Как нарочно, такие даты приходились на дни, когда по церковным канонам венчания нет. Так дотянули до Петрова поста, а вскоре началась Отечественная война. Капитан в отставке Лермонтов служил батальонным начальником в наскоро собранном Егерском полку Тульского ополчения. Весной следующего года в тяжёлом походе он заболел и долго пролежал в госпитале в Витебске. Обвенчался с Марьей Михайловной он только осенью 1813 года. Зимние месяцы в Москве стали для них очень счастливыми, но в Тарханах отношения с тёщей у Юрия Петровича не заладились. Обещание своё об управлении имением она не сдержала: здесь всем заведовала она сама, а помогал ей крепостной управляющий Абрам Филиппович Соколов, мужик умный, опытный, грамотный и надёжный. Лермонтов оказался на третьих ролях и время от времени отлучался по неотложным делам в Кропотово. Тёща явно невзлюбила зятя, но за что, понять невозможно: он-то готов всей душой любить её как мать обожаемой им Машеньки. Может быть, рождение первенца изменит их отношения к лучшему?

Погрузившись в воспоминания и мысли о ближайшем будущем, Юрий Петрович слегка прикорнул и не заметил лёгкого толчка: карета остановилась на почтовой станции. Очнулся он от яркого света, брызнувшего прямо в глаза: это Ефим открыл дверцу кареты. Елизавета Алексеевна заворчала на зятя:

— Станция уже, а ты всё спишь! Сонная тетеря!

— Извините, Елизавета Алексевна, замечтался, — вежливо ответил Лермонтов.

Он легко соскочил с подножки кареты и подал тёще руку. Та сошла с недовольным видом. подхватил жену и осторожно поставил её рядом:

— Приехали, любовь моя. Нам надо прогуляться перед обедом.

Тем временем к Елизавете Алексеевне бойко подскочила ключница Дашка:

— Ой, барыня, помялись в дороге, — она заботливо поправила складки на юбке хозяйки. — И тросточку в карете забыли. Я мигом достану.

Дашка ловко вскочила в карету и подала трость барыне. Та даже не поблагодарила, принимая угодливость ключницы как должное.

— Я пока обед закажу, а вы идите прогуляться, — наказала она зятю и дочери, будто не слышала слов Юрия Петровича, — маленькому воздух нужен. Через полчаса возвращайтесь. Дашка, а ты отнесёшь горячего кормилицам, ну и сама поешь.

Юрий Петрович вывел жену за станционные ворота. Они прошли мимо своего обоза, где дворовые обедали захваченными из дому припасами. При виде Марьи Михайловны мужики и бабы заулыбались, стали её расспрашивать о самочувствии.

— Всё в порядке, — улыбнулась в ответ она.

Юрий Петрович повёл жену под руку по тропинке через ржаное поле к опушке ближайшего леска.

— Смотри, какие здесь перелески! — сказала Маша. — Вдали они синие, а поля золотые! Как красиво!

— Да, — согласился Юрий Петрович. — И в Кропотове такие же почти. А в Тарханах степи тоже по-своему хороши.

— Васильки тут крупнее в сравненье с нашими.

— Это потому что влаги больше. — Лермонтов остановился, чтобы набрать жене букетик, но успел сорвать лишь несколько цветков.

— Ой, Юра! — сказала Маша. — Маленький меня ножкой толкает.

— Тоже размяться хочет, — Юрий Петрович нежно положил руку жене на живот, чтобы ощутить движение долгожданного дитя, — засиделся в карете. Если родится девочка, назовём её в честь тебя Машей.

— Может, Лизой — в честь маменьки?

— Нет, нет, только Марией. Это моё самое любимое имя.

— Ладно, — счастливо улыбнулась Марья Михайловна. — Но я чувствую, что родится непременно мальчик.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю, просто чувствую и всё.

— Тогда назовём его Пётр. У нас в роду так заведено — первенцев поочерёдно называют то Петром, то Юрием.

— Петруша — это замечательно! Я его буду любить, как тебя. И хорошо, что он родится в Москве. Помнишь, как мы были счастливы там зимой!

— Как не помнить, ни одной минуты забыть невозможно! И стихи, что ты написала в альбом, помню до слова.

И он начал читать наизусть:

Писать в альбоме сём мне друг повелевает,

И волю тем спешу исполнить я его.

Нескладные стихи рука хоть начертает,

Но ты увидишь в нём глас сердца моего.

Марья Михайловна подхватила:

Люблю тебя, люблю — сам Бог мне в том свидетель!

Возможно ли твоих достоинств не ценить?

Любя тебя, мой друг, люблю я Добродетель.

Желание одно — тебе подобной быть!

— Прекрасно! — похвалил жену Юрий Петрович и поцеловал.

Заметив, что под ногами стало сыровато, — они уже шли лесной стёжкой — Лермонтов предостерёг:

— Машенька, не ходи-ка дальше. Здесь влажно, должен быть где-то ручей или родничок. Постой на тропинке, чтоб ножки не промочить. Я поищу.

Лермонтов подошёл к зарослям и раздвинул их:

— Точно! Гляди — родник бьёт.

— Как пить хочется!

— Подожди, сначала сам попробую, что за вода, — он зачерпнул пригоршню и отпил глоток, — чистая и вкусная, только очень холодная. Тебе нельзя, а то простудишься, и без того часто болеешь горлом. Впрочем, нальём водички вот сюда, — продолжил он, видя огорчение жены, — пусть немного согреется, тогда и попьёшь.

Лермонтов отстегнул от пояса небольшую серебряную фляжку, которую по военной привычке всегда носил с собой, вылил на землю воду из неё и наполнил из родника.

— Спасибо, Юра, в дороге с удовольствием попью.

— Пора возвращаться, — заторопился Юрий Петрович, взглянув на брегет. — Через 10 минут нас ждут на станции. А то обед остынет, и Елизавета Алексевна недовольны будут.

— Ничего, успеем, — беспечно ответила Маша. Ей очень хотелось подольше побыть наедине с мужем.

Обратно они пошли быстрее, но Лермонтов на ходу равно успел собрать жене букетик васильков. После обеда, не мешкая, тронулись в путь, миновали Люберцы, Подосинки, Жулебино, Выхино, Карачарово и к пяти часам пополудни подъехали к Москве. Два года назад позолочённые кресты на воротах Покровской заставы блестели на солнце и были заметны издалека. Но после пожара 1812 года позолота потускнела, и въезжающим показалось, что кресты на полосатых столбах возникли перед ними неожиданно. После проверки документов шлагбаум открыли. Карета и обоз покатились по Таганке, Нижней и Верхней Болвановкам, пересекли по мосту Яузу. Дальше путь пролегал по Яузской улице, Солянке, Большим Спасо-Глинищевскому и Златоустовскому переулкам. Наконец свернули на широкую Мясницкую улицу. Везде рядом с новыми особняками ещё виднелись поросшие бурьяном дворянские усадьбы, сгоревшие в 1812 году. А местами развалины были уже разобраны и вместо них стояли временные домишки, сколоченные из уцелевших материалов: холопы стерегли барские владения. На других участках кипела работа: строения спешили покрыть и утеплить до холодов. Марья Михайловна, внимательно глядя в окно кареты, заметила:

— Посмотрите, маменька, сколько здесь новых домов. В эту зиму Москва краше будет, нежели в прошлую.

— Верно, доченька. Многие теперь отстраиваются. И не одни только дворяне. У тех, кого война разорила, толстосумы купцы скупают землю. Однако ж в новых домах сыровато, пока лучше в старом пожить. Для нас такой и нанят у Красных ворот.

— Машенька, да мы уж в Мяcницком проезде, — поддержал разговор Юрий Петрович. — Видишь кресты Трёхсвятской церкви? Там и Красные ворота.

Карета подъехала к двухэтажному дому генерал-майора Фёдора Николаевича Толя, уцелевшему во время пожара. Владение состояло из небольшого садика и двух одинаковых флигелей с добротными толстыми стенами, но без всякой лепнины. Единственным украшением фасадов были неглубокие арки.

На этот раз Юрий Петрович проворно соскочил с подножки экипажа и со всей учтивостью помог сойти тёще. Та сразу направилась к гостеприимно распахнувшейся двери флигеля: экономка их давно ждала.

Осторожно поставив Марью Михайловну на мостовую, Лермонтов по-военному быстро огляделся. Напротив дома стояла нетронутая пожаром церковь Трёх Святителей. Её восьмерик, возведённый на основательном четверике, венчала внушительная глава. Рядом высилась стройная классическая колокольня. Неподалёку белела Триумфальная арка, которую в народе за красоту называли Красными воротами. Юрий Петрович сказал жене:

— Чудесное место! Хорошо, что церковь рядом с домом уцелела.

Марья Михайловна, перекрестилась на храм, тихо ответила:

— Да. В ней мы и окрестим нашего малыша. Он будет родовой москвич.

Рождение

Утром 2 октября 1814 года, в пятницу, набожная Елизавета Алексеевна, заказав Трёхсвятской церкви молебен Пресвятой Богородице, в волнении поспешила домой: дочь была на сносях, живот у неё опустился — вот-вот родит. Доктор и акушерки не покидали их квартиру третий день. Узнав, что схватки у Маши ещё не начались, Арсеньева велела докторам заняться выбором кормилицы, а сама прилегла отдохнуть в своей комнате, наказав позвать её сразу, как начнутся роды.

Елизавета Алексеевна очень желала, чтобы родился внук. Она хотела наречь его в честь покойного супруга Михаила Васильевича Арсеньева. Традицию рода Лермонтовых она в расчёт не брала, будучи уверенной, что покладистого зятя ей удастся уговорить. по-своему любила и до осени 1809 года считала себя счастливой женой и матерью. Единственную дочь Машу они оба воспитывали в согласии и любви. Михаил Васильевич был умён, образован, добр, благороден, сострадателен, домовит и деловит. Добавив свои деньги к приданому, он помог жене купить имение Тарханы в Чембарском уезде, которое продавалось недорого из-за случившегося там пожара. Усадьбу в Тарханах он отстроил, перепланировал и расширил парк, устроил там всякие затеи и оранжерею. Хозяйственная жилка была и у Елизаветы Алексеевны, урождённой Столыпиной, которая имение считала своим: её денег было при покупке вложено гораздо больше. Однако, составляя духовное завещание, она Михаила Васильевича не обделила, сделав его долю неприкосновенной. Но толи Арсеньева слишком много занималась хозяйством, не уделяя мужу должного внимания, толи Михаил Васильевич, раздражённый её скуповатостью и меркантильностью, а порой и деспотичностью, начал охладевать к ней, но в конце 1809 года она стала ревниво примечать, что муж заглядывается на красивую молодую соседку — княгиню Надежду Михайловну Мансыреву. Впрочем, серьёзных оснований подозревать мужа в измене Елизавета Алексеевна не имела. К тому времени супруг был предводителем чембарского дворянства, все в округе его ценили и уважали.

1 января 1810 года в Тарханы были приглашены соседи и знакомые со всего уезда на домашний спектакль по трагедии Шекспира «Гамлет». Узнав, что Мансырева тоже приглашена, Елизавета Алексеевна взревновала и потребовала у мужа отозвать приглашение. Тот наотрез оказался: мол, не принято такое среди честных дворян, а ему, уездному предводителю, и вовсе не к лицу. Жена настаивала, и они разругались перед самым спектаклем. Не считаясь с решением мужа, Арсеньева отправила к Мансыревой посыльного. Узнав, в чём дело, та осталась дома. А Михаил Васильевич, игравший в спектакле роль могильщика, нетерпеливо ждал её, время от времени выбегая на заснеженное крыльцо. Когда ему сказали, что жена посылала людей к княгине и та не приедет, он изменился в лице и ушёл в свою комнату. Отправленный за ним слуга принёс страшную весть: «Барыня, барин яд приняли, кончаются». Арсеньева опрометью кинулась в комнату мужа и увидела его на полу уже бездыханным, с пеной изо рта. «Собачья смерть!» — с испугом и горечью негромко сказала Елизавета Алексеевна, приказала остановить спектакль, объявить, что у барина удар, и готовить санный возок. Расстроенные гости разъехались. Она, боясь травмировать слабую здоровьем Машу, поспешила увезти её в Пензу к родным. Уже в пути, кутая в тёплую шубу всхлипывающую дочь, она засомневалась в причинах смерти супруга: откуда у него яд, убивающий в несколько минут? В доме такого не было, разве что муж тайно достал где-то. Тогда он, выходит, заранее думал о самоубийстве? Невозможно поверить! Никакой хандры она у него не замечала. Её начала мучить совесть: может, Михаил Васильевич действительно умер от удара, расстроившись из-за Мансыревой? В душе Елизаветы Алексеевны поднялась волна ненависти к сопернице и жалости к мужу, который лежал на полу, как брошенная всеми отравленная собака.

В Пензе Арсеньева остановилась у сестры Натальи Алексеевны Столыпиной. Показав дочь доктору, Елизавета Алексеевна наедине расспросила его о возможных причинах смерти мужа. Тот подтвердил: при сильном ударе может пойти пена изо рта от отёка лёгких и умереть от этого возможно в несколько минут. Оставив дочь у сестры в Пензе, Арсеньева поспешила домой, но на похороны уже не успела. Управляющий сказал, что уездный врач не нашёл отравления, поэтому барина позволено было схоронить справа от алтаря Никольской церкви в Тарханах. Каясь, Елизавета Алексеевна поставила на могиле супруга дорогое надгробие, словно так можно было искупить вину перед ним. Несмотря на это, по селу и уезду ходили упорные слухи о самоубийстве тарханского барина и о том, что барыня, увидев его тело, якобы сказала: «Собаке собачья смерть!»

Всю свою любовь вдова перенесла на единственную дочь, переписала на неё завещание. С горечью думала Арсеньева о возможном замужестве Маши и расставании с ней. Однако когда Юрий Петрович Лермонтов согласился на все условия тёщи и после свадьбы переехал в Тарханы, она приняла этот жертвенный шаг как само собой разумеющийся и невзлюбила зятя, ревнуя его к дочери, любовь которой она не желала ни с кем делить. хотела назвать только в честь мужа. Да и день памяти Михаила Архангела скоро — через месяц. Будет у мальчика сильный небесный заступник.

Пока барыня отдыхала, московские доктора придирчиво осматривали двух кормящих крестьянок и их грудных детей. И остановили свой выбор на 28-летней Лукерье Шубениной: здоровая, опрятная, аккуратная, лицом пригожая, молоко у неё хорошее, малышка ухоженная, да и трое старших детей, оставшихся в селе, отличаются крепким здоровьем. Лукерья и обрадовалась своей новой миссии, и заволновалась: скоро её родной дочке Танечке материнского молока не достанется.

Юрий Петрович первым узнал о выборе докторов и одобрил его. Он с утра не отходил от жены, которая почувствовала себя неважно и отказалась от обеда. Вдруг она вскрикнула — начались схватки. Доктора отослали Юрия Петровича из комнаты роженицы. Он тут же сообщил волнительную весть тёще. Та проворно соскочила с кушетки и поспешила к дочери.

От сильного беспокойства за жену и ребёнка Лермонтов не находил себе места, метался по комнатам, молился, прислушивался ко всем звукам в доме, улавливая среди них приглушённые стенами крики Маши. Когда заблаговестили к вечерне, он вышел в церковь, снова и снова там горячо молился за жену и младенца: и трём святителям — Василию Великому, Иоанну Златоусту и Григорию Богослову, и Богородице, и Николаю Угоднику, и Пантелеимону Целителю… Когда протоиерей Николай Фёдоров, облачённый для богослужения, пошёл в алтарь, Юрий Петрович бросился к нему, умоляя сугубо помолиться за роженицу. Батюшка пообещал, уверяя, что всё будет хорошо. Долго на службе Юрий Петрович не простоял: вдруг испугался, что малыш появится на свет в его отсутствие и заторопился домой. Слуги его успокоили, сообщив, что роды идут своим чередом.

Только ближе к полуночи Лермонтов чутко задремал, не раздеваясь, на диване. Потом вдруг вскочил, будто кто-то толкнул его в бок, и поспешил к комнате Марии Михайловны. За несколько шагов до двери он услышал крик жены и следом тоненький плач младенца. «Родился!» — сердце Юрия Петровича затрепетало от радости, но постучать он долго не решался, боясь потревожить жену и докторов. Наконец на его робкий стук дверь приоткрылась, и Елизавета Алексеевна коротко сказала:

— Всё благополучно. Мальчик! Ты пока погоди. Надо его опрятать.

— Как Маша?

— Слава Богу! Позови Лукерью.

Дверь захлопнулась. Кормилицу впустили раньше него. Нетерпение и огромная радость смешались в душе Лермонтова. Время казалось растянутым до бесконечности. Но вот и его пригласили войти. Елизавета Алексеевна держала на руках плачущего новорожденного в украшенных кружевами пелёнках. Поздравив и поблагодарив жену, Юрий Петрович стал разглядывать сына на руках у тёщи, которая пока никому его не доверяла. Мальчик родился маленьким, с чёрными волосиками и необычной светлой прядкой на лбу. Его большие припухшие глазки были закрыты. Новоиспечённый отец заволновался, но акушерка ему объяснила, что это родовые отёки, они скоро спадут. Лермонтова попросили оставить комнату: роженица устала, ей надо отдыхать, а малыша покормить. Поцеловав и ещё раз поблагодарив Машу, Юрий Петрович простился до утра, но так и не смог заснуть.

Утром он пошёл узнать о жене и сыне и встретился у дверей с тёщей:

— Мальчик грудь взял, — ответила та, предупреждая его вопрос. — Дочери дали немного снотворного, чтоб отдохнула. Ты её пока не тревожь. Мне надо с тобой поговорить.

— Хорошо, — согласился Юрий Петрович, не подозревая, о чём пойдёт речь.

— Как ты думаешь назвать сына? — усевшись на диван в гостиной, спросила Елизавета Алексеевна.

— Вы же знаете, у нас в роду чередуются имена Юрий и Пётр.

— Стало быть, ты хочешь крестить мальчика Петром?

— Разумеется.

— А я предлагаю иначе, — сказала тёща тоном, не терпящим возражений. — Следует назвать ребёнка Михайлой в честь Архангела Михаила, имя коего носил мой муж Михайла Васильич, очень достойный человек. Будет хорошо, если внук вместе с именем унаследует его лучшие черты.

— Знаю, что Ваш супруг был в высшей степени благородным человеком. Жена рассказывала, как он помирил двух соседей и тем предотвратил полное разорение одного из них. Я много доброго о нём в Тарханах и Чембаре слышал. Но как же наша семейная традиция? Она ведь ещё никогда не прерывалась. Я единственный сын у матери и только мой ребёнок будет продолжателем нашей ветви рода Лермонтовых. Потому и настаиваю, чтоб мальчика назвали Петром, — Юрий Петрович старался быть внешне спокойным, но в душе уже кипел.

— А у нас в роду другие традиции. Внук у меня тоже один единственный и будет мне особенно дорог, если окрестим его Михайлой. Кстати, и в твоём роду такое имя славится. Помнится, ты мне рассказывал о мичмане, который отличился в 12-м году при Бородине. Его вроде Михайлой зовут?

— Вы имеете в виду Михайлу Николаича Лермонтова?

— Да.

— Но он принадлежит совсем к другой ветви нашего рода.

— Разве это важно? К тому ж именины Петра 1 июля, а именины Михаила совсем скоро — 8 ноября, гораздо ближе ко дню рождения. Мальчик у нас слабенький, ему нужен сильный небесный покровитель — Михаил Архангел. И я своей заботой внука не оставлю.

Юрий Петрович хотел было возразить, что апостол Пётр тоже сильный покровитель, но прикусил язык, поняв, что с тёщей спорить бесполезно.

— Ладно, будь по-вашему, — огорчённо сказал он, не смирившись в душе с навязанным ему решением.

— Я сама хочу внука крестить и в восприемники позвать Фому Васильича Хотяинцева, коллежского асессора. Он с моим мужем дружен был. Да ты его знаешь. Он у вас Кропотове и у нас в Васильевском бывает.

— Согласен. Фёдор Васильич — человек умный, добрый, надёжный и приятный во всех отношениях.

— Ну, стало быть, решено, — заключила довольная Елизавета Алексеевна и направилась к себе.

Без аппетита позавтракав, Юрий Петрович тихо вошёл в детскую. Кормилица заботливо качала спящих малышей — новорождённого сына и его трёхмесячную молочную сестрёнку Танечку.

— Можно я посмотрю на него? — спросил Лермонтов шёпотом.

— Смотрите, барин, только не троньте, — чуть слышно прошептала кормилица.

Скоро малыш завозился, закряхтел и заплакал. Лукерья ловкими движениями перепеленала его и, не переставая качать ногой люльку с дочкой, стала прикладывать мальчика к груди.

— Идите, барин, я его кормить буду, — стыдливо прошептала она.

Лермонтов вышел, бесшумно закрыв дверь детской, устало присел в кресло в соседней комнате и сам незаметно уснул под любимую тарханскими крестьянками колыбельную «Про Тараса»:

А ты, дедушка Тарас,

Не доехал ты до нас.

Твоя сестра

Гусей пасла.

Чего выпасла?

Коня с седлом.

А где конь-то?

У ворот стоит.

А где ворота-то?

Водой снесло.

А где вода?

Быки выпили.

А где быки?

За гору ушли.

А где гора?

Черви выточили.

А где черви?

Гуси выклевали.

А где гуси?

В тростник ушли.

А где тростник?

Девки выломали.

А где девки?

За мужьёв пошли?

А где мужья?

На войну ушли.

А где война?

Посередь гумна.

11 октября мальчика окрестили в храме Трёх Святителей. «Крещается раб Божий Михаил во имя Отца и Сына и Святого Духа», — звучно произнёс протоиерей Николай, трижды опуская младенца в купель с освящённой тёплой водой. Расхныкавшийся было ребёнок успокоился. Батюшка передал его Елизавете Алексеевне, стоявшей наготове с развёрнутой тёплой пелёнкой. «Пусть Михаилом зовут, лишь бы умным, здоровым и благородным вырос», — мысленно смирился с именем Юрий Петрович, нежно любуясь сыном.

Раннее детство в Тарханах

Зиму Лермонтовы и Арсеньева провели в Москве. Марья Михайловна поправилась после родов и даже выезжала в Благородное собрание, на званые вечера к родным. Мишенька тоже подрос и окреп. 3 марта ему исполнилось 5 месяцев. Елизавета Алексеевна засобиралась в Тарханы, чтобы по санному пути поспеть домой к Пасхе, которая в 1814 году пришлась на 29 марта.

В село въехали после Вербного воскресенья. В дороге всё сложилось благополучно, тракт Пенза-Тамбов был хорошо накатан и не успел растаять. Полверсты, отделяющие село от тракта, крестьяне содержали всегда в порядке, ведь здесь немало тарханов, часто выезжающих по своим торговым делам. Самые удачливые из них могли бы по праву называться купцами, если бы не их крепостное положение.

Марья Михайловна соскучилась по родным местам и радостно глядит на милые с детства пейзажи, топящиеся по-чёрному бревенчатые избы, крытые соломой. Барщинные крестьяне хлопочут вокруг них. Мужики убирают дворы, проверяют и чинят свой инвентарь — весенний сев не за горами. Бабы и девки отмывают от сажи стены и окна, расчищают завалинки. Увидев барский поезд, все кланяются в пояс, мужики снимают шапки. Возок покатился по улице Бугор, тянущейся вдоль высокого берега большого пруда, и скоро въехал в усадьбу. Вся дворня высыпала из людской встречать бар. первым подбегает к возку, открывает дверцу, кланяется и подаёт руку барыне:

— Здравствуйте, матушка Лизавета Алексевна, заждались Вас. Как сами? Как барчонок?

— Здравствуй, Абраша. Доехали, слава Богу, хорошо. Мишенька здоров.

— И у нас тут всё в порядке. Оброк собран, подати уплатили до копеечки, к Пасхе готовимся и к севу. В усадьбе прибрано, дом поправлен, комнаты протоплены — все двадцать. Пожалуйте.

— Спаси Господи, Абрам, хорошо служишь.

Арсеньева дала управляющему десятку и пошла в дом. Дашка за ней.

Тем временем Юрий Петрович ссадил с возка жену и кормилицу с сыном, укутанным в овчину поверх пухового одеяльца.

— Матушка! — бросился к Лукерье мальчик лет семи-восьми в валенках, овчинной шапке и подвязанном верёвкой тулупчике.

— Стёпка, погоди! — Иван, муж кормилицы, хотел удержать мальца, да куда там!

— Иди, иди, Луша, к мужу и сыну, я Мишеньку подержу, — ободрил кормилицу Юрий Петрович, — соскучилась, чай.

— Мы тебя до вечера домой отпустим, как мальчика покормишь и уложишь. Повидаешься со своими детками, — обещала Марья Михайловна.

— Благодарствую, барин, благодарствую, барыня, — кормилица поклонилась и, расцеловав сына, поспешила вместе с ним к мужу.

В тот год ей редко удавалось побывать дома. За хозяйством и её детьми Стёпкой, Парашей, Анютой и Танечкой присматривала сноха Анна Никитична, жена старшего мужнина брата Ефима. Всё время Лукерьи было занято заботами о маленьком барчонке. Она привязалась к нему, как к родному ребёнку. Ухаживала, купала, кормила, забавляла Мишеньку, следила, чтоб не простудился ненароком. Когда он не спал, кормилица ворковала с ним, пела песни. Мальчик рано загулил, таращил большие чёрные глазки на игрушки-погремушки, хватал их ручонками. К полугоду он хорошо прибавил в весе, но как только ему начали давать прикорм, на щёчках, локотках и коленочках заалели золотушные пятна. Лукерья перевела его только на грудь, и золотуха на время отступила. Но как только снова давали прикорм, всё повторялось, и кормилица опять и опять сажала малыша на сугубо грудное кормление.

К году мальчик уверенно ползал, за ним нужен был глаз да глаз, чтоб не лез, куда не следует. Однако ножки у него были некрепкие и при попытках встать подгибались. Кормилицу это очень огорчало. Со своими детьми она с таким не сталкивалась. Танечка без грудного молока росла слабее брата и сестёр, но в год с небольшим и она пошла. Лукерья тщательно растирала Мишины ножки мазями, прописанными докторами, делала показанные ими упражнения, но ничего не помогало. Ребёнок хорошо ползал, но встать у него не получалось. Однажды мальчик расхныкался, и Лукерья сунула ему мелок, дабы отвлечь. Мише очень понравилось черкать им по сукну на столе, сидя на коленях у кормилицы. распорядилась обтянуть сукном пол в детской, чтобы внук забавлялся с цветными мелками, сколько хочет.

Первые слова мальчик начал произносить в год, а к полутора уже говорил коротенькие фразы из двух-трёх слов, к радости кормилицы, бабушки и родителей. Лукерью он вначале называл няней, а потом начал выговаривать длинное для ребёнка слово «мамушка».

Ценя старание кормилицы, Елизавета Алексеевна осыпала её с семьёй милостями. Уже с весны она освободила Шубениных от барщины, оставив только подушную подать, прирезала им десятин двадцать земли, а к осени приказала выстроить новую избу-пятистенку, крытую тёсом. Правда, добавленный участок был неудобен для земледелия, однако трудолюбивые братья Шубенины устроили там сенокосы, разбили плодовый сад, а в низине при помощи сельчан выкопали небольшой пруд, который в селе прозвали Кормилицыным. Из него брали воду для полива и поили скотину не только хозяева, но и их соседи, в нём плавали гуси и утки ближайших крестьянских дворов.

Весной 1816 года, когда Миша подрос, Марья Михайловна и Юрий Петрович стали всё чаще отпускать кормилицу домой. Мальчик полюбил гулять в тарханском саду с родителями и, сидя на руках отца, наблюдать за насекомыми, срывать и разглядывать листья и цветы. Особенное удовольствие малышу доставляли качели, устроенные на старом могучем вязе возле дома. Марья Михайловна сажала сынишку на колени и крепко держала, а Юрий Петрович их мерно раскачивал.

— Мишенька, тебе нравится?— спрашивала мать.

— Да! — громко выговаривал тот и заливался смехом.

— Будешь ещё качаться?

— Буду!

В августе 1816 года кормилица возвратилась в свою семью, но часто наведывалась к барам проведать любимца Мишеньку. За ним стали ходить дядька Андрей Соколов и бонна Христина Осиповна Ремер, добродушная пожилая немка. Дворового Андрея и его родителей, Ивана Емельяновича и Улиту Фёдоровну, подарил Мише двоюродный дедушка Александр Васильевич Арсеньев.

Андрей — парень видный, умный, грамотный — приглянулся ключнице Дарье. Ей было уже 20 лет, но барыня не торопилась выдать её замуж. Елизавета Алексеевна привыкла к услужливой расторопной Дашке. Грамоте она была обучена не зря: бойко и с выражением читала барыне книги, а на сон грядущий — по несколько страниц из молитвослова и Евангелия. Среди неграмотных дворовых и барщинных крестьян ключнице подходящего жениха не было, хотя многие мужики на неё заглядывались: белолица, румяна, пышнотела, хоть лицом и не красавица. Да и сама она от деревенщин нос воротила, а когда Андрей Соколов появился в имении, так вокруг него и вилась. Это не укрылось от внимательной барыни. Накануне Успения она позвала ключницу к себе:

— Я тут тебе подарок к празднику приготовила, — Елизавета Алексеевна протянула Дарье яркий отрез на сарафан.

— Ой, благодарствую, матушка, какой красивый! — растроганно ответила та, целуя барыне руку.

— Ты, я вижу, на Андрея глаз положила?

— Да, — смущённо подтвердила Дарья и покраснела от волнения.

— Что ж, одобряю. У тебя губа не дура.

— Ой, благодарствую, матушка! — обрадовалась ключница и бухнулась на колени. — Благословите!

— Погоди ты, дурёха, рано покуда благословлять-то. Насильно мил не будешь. Добейся, чтобы Андрей сам к тебе свататься захотел, а я уж благословлю. На то и отрез для тебя припасла. Да смотри у меня не забалуй с ним!

— Спаси Господи, матушка. По гроб жизни не забуду Ваших милостей, — снова растрогалась Дарья. — Не подумайте про меня чего плохого, я девица честная. Уж не забалую!

— Ну ладно, верю. Иди, собирайся в церковь.

Елизавета Алексеевна была себе на уме. Она прекрасно видела, что и Андрей с интересом поглядывает на соблазнительную ключницу, хотя жениться не спешит. Стоит намекнуть парню, он и посватается к Дашке. Но барыне хотелось, чтобы они пока послужили ей, не обременённые семейными заботами.

Андрей ходил за маленьким Мишей с большой любовью: гулял с ребёнком, пытался водить за две ручки, рисовал вместе с ним мелками по сукну, читал ему, катал на смирной кобылке. Однажды в конце августа Миша прогуливался вместе с дядькой и отцом у большого пруда и увидел на другом берегу Марью Михайловну. Она шла по улице Бугор с дворовым мальчиком, несущим за ней большую корзину.

— К маме! Хочу к маме! — захныкал Миша на руках у Андрея.