О творческом наследии профессора Кирилла Борисовича Виноградова
Прошел год со дня смерти профессора Кирилла Борисовича Виноградова. Время достаточное, чтобы осознать и степень потери, которую понесла с его уходом историческая наука, и то значение, которое труды имеют для ее развития.
Вся творческая жизнь проф. была связана с кафедрой истории нового и новейшего времени Санкт-Петербургского государственного университета. Здесь создавались и вышли в свет его основные труды. Здесь им была воспитана целая школа историков международных отношений, историков Великобритании, ее внешней и колониальной политики. Огромен объем монографий, научных статей, докладов, очерков, рецензий, опубликованных . В рамках небольшой статьи вряд ли возможно показать и оценить все разнообразие его исследовательских интересов, как и отразить все многообразие его личности. Поэтому позволю себе остановиться лишь на некоторых основных моментах, характеризующих его научное творчество.
принадлежал к плеяде отечественных историков, успешно разрабатывавших направление, которое можно назвать «большая дипломатическая история» - жанр, во многом уходящий, если не сказать исчезающий, в наше время по целому ряду причин, связанных с изменением приоритетов и направлений научных исследований как в отечественной, так и в мировой исторической науке. При этом в центре внимания всегда оставалась Первая мировая война, ее политическая и дипломатическая история, причины, ее породившие, их проявление в политике великих держав и поведении их лидеров. Это вело к углубленному изучению всего комплекса международных отношений второй половины XIX – начала ХХ вв. Можно сказать, что исследовательские интересы и все научное творчество развивались по концентрической модели. Сохраняя в центре внимания основную проблему - происхождение мировой войны – он постоянно расширял хронологические и географические рамки исследования, двигаясь от европейского центра к колониальной периферии, от начала ХХ в. – к 60 – 80-м гг. ХIХ в., от межгосударственных отношений – к изучению отдельных представителей политических, военных, предпринимательских, колониальных кругов, в чьих взглядах и деятельности проявлялись основные тенденции развития международных отношений и заложенные в них противоречия.
Предметом пристального внимания была политика и дипломатия Австро-Венгрии. Начиная с кандидатской диссертации, посвященной проблемам австро-венгерской политики на начальном этапе балканских войн1 ,он в дальнейшем обращался к этим вопросам в монографии о боснийском кризисе гг., в статьях и докладах на научных конференциях2 . Обращение исследователя к этим проблемам было не случайным. С одной стороны, политике Австро-Венгрии традиционно уделялось меньшее внимание в отечественной историографии, чем политике старшего партнера по Тройственному союзу – Германии. Часто политико-дипломатическая активность Дунайской монархии в начале ХХ в. рассматривалась как пассивное следование в фарватере германской политики. Но с другой стороны, мировая война недаром началась на Балканах, где сталкивались в первую очередь интересы Австро-Венгерской и Российской империй, и старшие партнеры по коалициям часто оказывались, если не заложниками самостоятельных устремлений и действий младших партнеров, то по крайней мере были серьезно ограничены в возможностях политического маневра.
Анализируя политику Австро-Венгрии на Балканах, опирался на огромный массив первоклассных источников, включавший материалы отечественных архивов, документы из архива МИД Сербии, государственного архива в Будапеште, а также огромное число фундаментальных публикаций документов кануна Первой мировой войны всех основных стран-участниц конфликта. Огромен объем мемуарной литературы, исторических исследований, подвергнутых детальному критическому анализу. В результате, в работах, посвященных сложнейшему клубку балканских противоречий начала ХХ в., не только детальнейшим образом восстановил ход развития событий (в отношении боснийского кризиса - практически подневно), но и поставил их в широкий контекст международных отношений этого периода, политики и позиций всех ведущих государств Европы, взглядов, намерений и действий их политических лидеров.
Отвечая на вопрос, почему именно на Балканах началась Первая мировая война, убедительно показал, как, начиная с гг. развивался кризис австро-венгерской политики в отношении балканских государств, единственным успехом которой к 1913 г. был отрыв Болгарии от Балканского союза. Фактически, отмечает , речь шла о полном крахе этой политики, после которого для правящих кругов габсбургской империи оставался только один путь достижения своих целей – путь к войне. Анализируя развитие ситуации на Балканах, исследователь отмечал особую важность конвенции Конрада – Мольтке (1909 г.) – «тайного австро-германского военного сговора»3, дающего ключ к пониманию вопроса об ответственности за мировую войну. Боснийский кризис, по мнению , не только продемонстрировал возросшую роль Балкан в международных отношениях. Уже в период кризиса руководители внешней политики в Берлине, Париже и Лондоне пришли к выводу, что вовлечь как Россию, так и Австро-Венгрию, в войну мирового масштаба возможно только посредством конфликта на Балканах. Второй марокканский кризис 1911 г. окончательно развеял последние сомнения на этот счет4.
Рассматривая австрийскую политику на Балканах накануне Первой мировой войны, внимательно анализировал роль тех внутренних и внешних ограничителей, которые воздействовали на ее формирование и осуществление. К числу первых он относил факторы внутреннего кризиса габсбургской империи. Ко вторым – неспособность австрийской дипломатии расколоть до конца фронт балканских государств в 1912 г., неспособность создать ситуацию, которая дала бы международно-правовое обоснование австрийской агрессии на Балканах, в первую очередь, против Сербии, неспособность обеспечить однозначную поддержку со стороны союзников, успешное маневрирование российской дипломатии, усиление дипломатической активности Англии, вынужденную, в этих обстоятельствах, сдержанность Германии5. По сути в активе у Австро-Венгрии в 1913 г. был только отрыв Болгарии Фердинанда Кобургского от Балканского союза. Все это «оставляло австро-венгерской дипломатии единственный путь – путь к войне»6.
Вместе с тем, уделяя пристальное внимание политике Австро-Венгрии, показывая ее особую роль в скатывании к мировому конфликту, неоднократно подчеркивал агрессивный характер устремлений других участников событий кануна Первой мировой войны, не находя оправданий действиям ни одного из них (будь то Германия, Англия, Франция, Россия, Италия или же Румыния, Болгария, или Сербия). По сути дела, исследователь всегда исходил из идеи равной ответственности за развязывание мировой войны правящих кругов всех основных стран-участниц.
Именно убеждение в том, что «вопрос об ответственности за войну подменяет анализ истинных причин войны»7 определяло подход к исследованию историографии Первой мировой войны. Монография, посвященная этим проблемам, увидела свет в 1962 г. Позднее, в год пятидесятилетия Первой мировой, защитил эту монографию в качестве докторской диссертации.
Содержание монографии свидетельствует о колоссальном объеме аналитической работы, проделанной автором. Показательна сама структура книги. Первая глава посвящена анализу опубликованных источников по истории мировой войны. Содержание многотомных публикаций документов всех основных стран-участниц конфликта, изданных мемуаров, дневников, переписки государственных, политических и военных деятелей предвоенного и военного периодов подвергнуто тщательному критическому сравнительному анализу. Доскональное, детальное знание источников позволило не только показать их сравнительную ценность, но и выявить свойственные им лакуны, сознательные упущения, а подчас и искажения, допущенные авторами и публикаторами8.
Не менее тщательным был проведенный анализ французской, английской, германской, итальянской, американской историографии вопроса. В двух главах монографии дана детальная оценка первых сочинений публицистического и исследовательского характера, появившихся вскоре после завершения мировой войны, характеристика основных направлений интерпретации проблем войны и предвоенных международных отношений, определены особенности национальных школ историографии мировой войны и тенденции их развития на протяжении полувека с ее начала. Конечно, не все выводы и оценки автора равнозначны и сохранили свою ценность до нашего времени. Сказались неизбежные для середины прошлого века идеологизация и подчеркивание преимуществ марксистской историографии перед буржуазной. Но и в наши дни монография не утратила своего значения как в силу того, что в ней нашли отражение практически все мало-мальски стоящие внимания работы европейских и американских исследователей проблем Первой мировой войны за полувековой период, так и потому, что авторский анализ, опирающийся на доскональное знание источников, дает возможность определить те направления исследований, которые актуальны сейчас, помогает объективно оценить достижения предшественников.
Но если Первая мировая война была своеобразным концентром исследований , то поиски ответа на вопрос о причинах,. ее породивших, неизбежно приводили его к изучению более раннего периода 60-х – 80-х гг. XIX в., и особенно, событий, связанных с Балканским кризисом 70-х гг. XIX в9.Здесь снова поражают глубина и разнообразие интересов ученого, великолепное владение источниками, включая документы основных отечественных архивов, Архива МИД Сербии, Государственного архива в Будапеште, материалы фундаментальных английских, французских, германских документальных публикаций, знание обширнейшей историографии вопроса. обнаружил и ввел в научный оборот важнейшие документы, позволившие по-новому взглянуть на деятельность , , русских делегатов и участников Берлинского конгресса 1878 г.
Виноградова в необходимости «рассматривать ход дипломатической борьбы в ее динамике», устанавливать неразрывную связь и тесное переплетение политических процессов «в любом районе мира» особенно ярко проявилось в монографии «Мировая политика 60-80 годов XIX века: События и люди». Эта работа стала плодом многолетних серьезных изысканий автора. Уже в первой главе «Время больших перемен» дает общую характеристику рассматриваемого периода, исходя из анализа экономических, социальных, политических, стратегических факторов и интересов европейских государств, показывает, как возрастали их взаимосвязь и взаимозависимость. Он убедительно обосновывает особое значение для мировой политики «стыков» Европы и Азии, Азии и Африки, которые предопределили стимулы и основные направления экспансии мировых держав, развитие системы европейских противоречий в последней трети XIX в.
Именно исходя из особого значения «стыковых» территорий, уделил большое внимание личности и деятельности строителя Суэцкого канала Ф. Лессепса. C одной стороны, в нем воплотились такие черты этого «нового бравого мира», как энергия, предприимчивость, авантюризм. С другой, по мнению , Ф. Лессепс выражал и воплощал в жизнь экспансионистские замыслы господствующих кругов («правящих клик», как пишет ), связанные с установлением контроля над этим важнейшим районом мира. Поэтому закономерным итогом деятельности Лессепса стало усиление борьбы между великими державами10.
Рассматривая развитие европейских противоречий в 60-х – 70-х гг. XIX в., уделил особое внимание политике Бисмарка. Фигура «железного канцлера» неоднократно привлекала внимание как отечественных, так и зарубежных историков. Круг сочинений, посвященных ему, огромен. И тем не менее, можно утверждать, что в двух главах монографии – «Бисмарк, европейская дипломатия и общественность в 1865/66 – 1870/71 гг.» и «На пути к новым конфликтам» - сумел по-новому подойти к оценке бисмарковской дипломатии, путей и методов ее реализации. По достоинству оценивая «исключительную энергию и работоспособность», проявленные Бисмарком на пути к созданию Германской империи, автор отмечал, что «феноменальные успехи» прусских руководящих кругов, «ведомых Бисмарком», во многом объясняются характерным для дипломатии Бисмарка «при изрядной неразборчивости в средствах» стремлением «в каждый данный момент ставить и решать осуществимые задачи»11.
Вместе с этим решительно выступал против свойственного многим историкам стремления «приписать Бисмарку железную последовательность» и неизменность намерений. Эту ошибку исследователь объяснял нежеланием или неспособностью «рассмотреть ход истории в ее динамике». На самом деле, «германскому лидеру… приходилось приспособлять свой курс к быстро менявшейся обстановке, контратакам соперников, оглядываться на собственные тылы». Подчас он «допускал и чисто импульсивные, непродуманные шаги». Более того, как показал , политика Бисмарка во время «военной тревоги» середины 70-х гг. XIX в. во многом объяснялась его неспособностью сделать все выводы «из круто изменившегося соотношения сил на международной арене»12. Именно провал «военной тревоги» 1875 г. привел, по мнению историка, к коренному пересмотру принципов дипломатии Бисмарка. «Генеральная идея – укрепить позиции Германии, добиться ее преобладания в Европе – остается прежней, однако методы становятся более гибкими и изощренными»13.
Именно дипломатическое поражение 1875 г., вызванное во многом политической «близорукостью» Бисмарка, заставило канцлера серьезно пересмотреть взгляды на необходимость для Германии долговременных союзов и перспективы использования внеевропейских проблем для стимулирования дополнительных трений и противоречий между соперниками Германии. Возникший летом 1875 г. кризис на Балканах стал для Бисмарка «подарком богов». Обострение обстановки в Юго-Восточной Европе и в зоне проливов «представлялось ему, возможно, панацеей от всех недавних неприятностей»14.
Столь подробная экспозиция – от Фердинанда Лессепса и строительства Суэцкого канала до перипетий политики Бисмарка конца 60-х – середины 70-х гг. – была необходима для перехода к анализу ключевого международно-политического события – Берлинского конгресса. Дипломатической истории русско-турецкой войны гг. и берлинскому урегулированию посвящены многочисленные исследования отечественных и зарубежных историков. Велико разнообразие оценок этих событий. справедливо отмечал появившуюся во второй половине 80-х гг. на волне всеобщей критики и стремления к «обновлению» в отечественной историографии тенденцию «к преувеличению позитивных моментов в берлинских решениях»15.
Именно с этим связано пристальное внимание ученого к истории Берлинского конгресса. Известно, что в подавляющем большинстве отечественных работ советского периода итоги конгресса однозначно трактовались как поражение российской дипломатии по сравнению с Сан-Стефанским договором, продемонстрировавшее слабость позиций царизма перед совместным натиском западных держав, откровенной агрессивностью Великобритании и нечистоплотной политикой Бисмарка. Подобной точки зрения придерживался и сам в статьях 70-х гг. прошлого века. Но творческая мысль ученого, постоянная работа в архивах, поиск новых документов неизбежно вели его к пересмотру ранее сделанных выводов. Не соглашаясь с попытками апологетического пересмотра, в духе западной историографии, итогов берлинского урегулирования, , вместе с тем, подверг достаточно серьезной ревизии собственные взгляды на проблему.
Так, в результате изучения архивных источников, коренным образом изменилась его оценка личности и роли графа в событиях гг. Если в более ранних работах выглядит, скорее, как интриган, любыми средствами стремившийся потеснить канцлера , чтобы занять его место, то в «Мировой политике 60-80 годов XIX века» его характеристика изменяется на диаметрально противоположную. Николай Павлович Игнатьев предстает как человек выдающихся способностей, одна «из самых ярких звезд на дипломатическом небосклоне 70-х годов»16. При этом отмечал, что подчас он «совершал грубые промахи в оценке событий и людей, напрасно пробовал «регулировать» прилив национально-освободительной борьбы на Балканах», исходя из своих взглядов «заядлого монархиста». Однако «во многих случаях этот темпераментный человек, натура кипучая и необузданная, приходил к трезвым суждениям и давал канцлеру и царю рекомендации, свидетельствовавшие о незаурядной прозорливости» в отношении политики и целей Австро-Венгрии, Германии и Великобритании, а также «относительно перспектив развития экономических контактов России с государствами Ближневосточного региона»17.
Оценивая на основе использования многочисленных архивных и опубликованных документальных источников ход переговоров в Берлине, поведение российской делегации и представителей других держав, сравнивая позиции и , анализируя комментарии , , П.-П. Убри и др., отклики и суждения европейской прессы, пришел к выводу о, в целом, удачном маневрировании российской дипломатии. «Берлинский трактат, в сущности, явился гигантским компромиссом, прежде всего согласованием интересов трех великих держав – Англии, России и Австро-Венгрии»18.
Вместе с тем решительно выступал против идеализации итогов Берлинского конгресса, убедительно показав, что конгресс объективно способствовал «своеобразному рецидиву пагубного курса умиротворения султанских властей», а «берлинская система» была прежде всего нацелена на «более эффективную эксплуатацию Турции и прилегающих к ней стран»19.
Именно с «берлинской системой» связывал многочисленные проблемы европейских и международных отношений 80-х гг. XIX в. Вместе с тем он подчеркивал, что 80-е гг. знаменовали начало качественно нового этапа, связанного с установлением неразрывности и тесного переплетения политических процессов в любом районе мира20. Оценивая внешнеполитическую активность России в конце 70-х – начале 80-х годов, приходил к выводу, что « русская дипломатия действовала изобретательно и в целом удачно», сумев нейтрализовать маневры австрийцев и англичан, «нацеленные на то, чтобы с помощью специальной военной конвенции привязать Османскую империю к Габсбургской, противопоставив ее небольшим славянским странам». Как «несомненный успех русской дипломатии» оценивал исследователь и подписание договора о «Союзе трех императоров» в июне 1881 г21.
Вне всякого сомнения, монография «Мировая политика 60-80 годов XIX века» стала одним из наиболее значимых произведений , в котором проявились особенности индивидуального исследовательского метода и творческого стиля автора. Ему удалось не просто глубоко проанализировать сложнейшие политико-дипломатические проблемы, но и создать яркий, запоминающийся образ эпохи, людей, творивших политику в это непростое и насыщенное противоречиями время.
Говоря о научном наследии , нельзя не упомянуть о присущем ему пристальном интересе к проблеме личности в истории. С одной стороны, это внимание определялось основной сферой его исследований. Международные отношения, дипломатия всегда были теми элитарными областями деятельности, где роль значение индивидуальной личности проявлялись наиболее отчетливо. С другой стороны, неоднократно в своих многочисленных статьях, рецензиях и лекциях по историографии22 критиковал западных историков за преувеличение роли личности в истории и предостерегал от этой ошибки своих студентов и учеников. Но именно это и повлияло на стремление к объективному анализу значения личностного фактора в крупнейших мировых событиях ХIX – начала ХХ века. Недаром он стал одним из тех авторов, которые в конце 60-х – начале 70-х годов ХХ в. способствовали восстановлению и развитию в отечественной исторической науке жанра исторической биографии. После выхода в свет в 1970 г. монографии «Дэвид Ллойд Джордж» написал и опубликовал за последующие тридцать лет около полутора десятков очерков-портретов государственных и политических деятелей изучаемой им эпохи23 (некоторые из них совместно с учениками).
Как и всем историческим изысканиям , его биографическим очеркам присущи глубина и основательность суждений, опирающихся на великолепное знание источников и литературы. Но вместе с этим нельзя не отметить еще одну характерную черту – полемическую заостренность многих из них. никогда не избегал научной полемики, она содержится во всех его работах. Но в своих исторических портретах он часто позволял себе быть не только критичным, но и прямо пристрастным по отношению к своим героям. Так он не скрывал своего негативного отношения к королеве Виктории за ее «агрессивную заурядность», ханжество, низкий интеллектуальный уровень и «жажду выдвинуть себя и своих протеже на авансцену политической и общественной жизни»24. На страницах очерка, посвященного английской королеве, выступал не только против попыток идеализации Виктории, проявившихся в некоторых работах отечественных историков последнего времени, но и против ревизии и реабилитации «викторианства».
Другим «антигероем» был президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон. Виноградова были неприемлемы любые попытки представить его идеалистом, провидцем, предтечей нового мира и «открытого общества». Дипломатия Вильсона была нацелена на обеспечение условий для экономического и военно-политического господства США в послевоенном мире, правда с использованием иных, нетрадиционных для буржуазной дипломатии средств25.
Но, пожалуй, больше всего критических замечаний досталось Вильгельму II, который вполне справедливо выглядит в очерке собранием почти всех негативных политических и личностных качеств26.
Однако пристрастность ученого не противоречила стремлению объективно показать человека в историческом времени. Лучшим примером этого является его монография, посвященная Дэвиду Ллойд Джорджу. Со страниц книги встает яркий образ этого человека, обладавшего незаурядными способностями, гибкостью, находчивостью, «способностью в любой ситуации изыскать скрытые ресурсы» и использовать их для достижения собственных целей, что сочеталось у него с безграничным честолюбием и стремлением придти к власти любыми средствами, «политическим цинизмом», эгоцентризмом и полным отсутствием нравственных критериев27. Но при этом политическая эволюция Ллойд Джорджа была, как показал , органически связана с развитием британского общества в целом. И прежде всего – с кризисом британского либерализма конца XIX – начала ХХ вв. В конечном итоге в политической биографии Ллойд Джорджа проявилась характерная черта классического либерализма – способность вызывать больше надежд, чем он исторически был способен осуществить.
Совсем иначе трактует образ лидера ирландских националистов Чарльза Парнелла. В статье, написанной в соавторстве с , по сути дела, была осуществлена реабилитация Парнелла, что было ново, учитывая традиционно негативное отношение к нему в советской историографии, как к человеку, который уводил в сторону от революционной борьбы ирландское освободительное движение.
Отдельная, хотя и непосредственно связанная с основными направлениями исследовательских интересов, сфера научного поиска – проблемы историографии английской истории, истории международных отношений и колониальной политики XIX – начала ХХ вв. Количество статей, посвященных как ключевым историографическим проблемам, наиболее значимым школам и направлениям их анализа, так и работам отдельных авторов огромно. Автору повезло в свое время прослушать курс лекций , посвященный английской историографии. До сих пор в памяти сохранились яркие, часто по-виноградовски язвительные, но всегда точные и глубокие характеристики личности и взглядов основных представителей британской исторической науки. К сожалению, опубликованные двумя изданиями (в 1959 и 1975 гг.) «Очерки английской историографии нового и новейшего времени»28, сохраняющие своеобразие авторского стиля , не могут, по вполне понятным причинам передать все особенности его лекторского мастерства. Но историографические взгляды – это тема, которая еще ждет своего исследования. В рамках данной статьи необходимо лишь отметить следующее: историографический анализ всегда базировался на доскональном знании проблемы, блестящем владении источниками и литературой вопроса. Именно это давало ему возможность выносить обоснованные, точные, глубокие и всегда оригинальные суждения по самым сложным историографическим проблемам. Конечно, время берет свое. Сегодня некоторые из взглядов историка могут показаться устаревшими, не соответствующими современным тенденциям. Но к чести ученого следует сказать, что он всегда оставался очень последовательным и никогда не жертвовал своими убеждениями в угоду политической или иной конъюнктуре.
Велики заслуги Кирилла Борисовича Виноградова перед отечественной исторической наукой. Его труды по важнейшим проблемам истории Великобритании, международных отношений и колониальной политики XIX – начала ХХ вв., историографии не утратили и не утратят своего фундаментального значения. Они всегда будут оставаться примером подлинно научного исследования. Лучшие из своих качеств историка-исследователя передал своим многочисленным ученикам.
В заключение позволю себе процитировать отзыв, содержащийся во вступительной статье д. и.н. профессора к сборнику «Монархи, министры, дипломаты XIX – начала ХХ века». В нем, на мой взгляд, дана очень точная характеристика: «Кирилл – это эпоха, сплав одержимости, ума и воли»29. Думаю, с этим согласятся все, знавшие Кирилла Борисовича Виноградова.
1 Виноградов политика и дипломатия Австро-Венгрии в начале балканских войн (октябрь 1912 – январь 1913 гг.). Автореферат канд. диссертации. Л., 1953.
2 Виноградов кризис гг. Пролог первой мировой войны. Л.: изд-во Ленинградского университета, 1964; он же. Основные особенности политики Австро-Венгрии на Балканах в гг. // Доклад на международном конгрессе балканистов в Софии. М., 1966.
3 Виноградов кризис…, С. 121-128.
4 Там же, С. 157-158.
5 Виноградов особенности политики Австро-Венгрии на Балканах в 1909 – 1913 гг.…, С. 22.
6 Там же, С. 23-24.
7 Виноградов историография первой мировой войны. Происхождение войны и международные отношения 1914 – 1917 гг. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1962. С. 17-18.
8 Там же, С. 64-69.
9 См.: Виноградов европейских держав в начале Балканского кризиса 70-х гг. XIX в. М, 1974; он же. Европейская дипломатия в начале Восточного кризиса 70-х гг. ХIX в.// Вопросы истории, 1977, № 8; он же. Русско-австрийские отношения в связи с восстанием в Боснии и Герцеговине. // Материалы международной конференции, посвященной 100-летию восстания. Sarajevo, 1977; он же. Накануне русско–турецкой войны 1877 г. // История СССР, 1978, № 1; он же. Основные направления внешней политики Англии, Австро-Венгрии и Германии в период Восточного кризиса гг. // 100 лет освобождения балканских народов от османского ига. М., 1979; он же. Мировая политика 60-80 годов XIX века: события и люди. Л.: изд-во Ленингр. ун-та, 1991.
10 Виноградов политика…, С. 33-36, 41.
11 Там же, С. 77-78.
12 Там же, С. 86.
13 Там же, С. 90.
14 Там же, С. 91.
15 Там же, С. 138.
16 Там же, С. 98.
17 Там же, С. 99-100.
18 Там же, С. 132.
19 Там же, С. 132-136.
20 Там же, С. 156-157.
21 Там же, С. 139, 146-147.
22 См. напр.: Виноградов английской историографии нового и новейшего времени. Л.: изд-во Ленингр. ун-та, 1975.
23 Мы позволим себе не приводить весь обширный список историко-биографических очерков, принадлежащих перу . Ограничимся лишь указанием двух работ: Виноградов Ллойд Джордж. М.: Мысль, 1970; Монархи, министры, дипломаты XIX начала ХХ века: Сб. статей / Под ред. . – СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2002.
24 Монархи, министры, дипломаты XIX – начала ХХ века…, С. 29.
25 Там же, С. 321, 332-333.
26 Там же, С. 224-258.
27 . Дэвид Ллойд Джордж…, С. 402-403.
28 См.: Виноградов английской историографии нового и новейшего времени. 2-е изд. Л.: изд-во Ленингр. ун-та, 1975.
29 Монархи, министры, дипломаты XIX – начала ХХ века…, С. 6.
