Свершения науки

СВЕРШЕНИЯ НАУКИ

_______________________________________________________________________________

Елена ВОДОПЬЯНОВА

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ТРАДИЦИИ НАУКИ

Вклад европейской науки в сокровищницу мировой цивилизации огромен и разнопланов. И речь идёт не только о прошлом – сегодня европейская наука является наиболее цитируемой в мире, она же ныне провозгласила мегапроект движения к экономике знаний в координатах “европейского научного пространства”. Между тем наука Старого Света не только монолитна, но и многолика. “Необщее выражение её лица” и станет предметом рассмотрения в данной статье.

Наука интернациональна – так принято говорить и считать. Одновременно мы оперируем “континентальными” координатами науки, именуя её североамериканской, европейской, азиатской… Что же касается национальных измерений науки, то такой терминологией начинают пользоваться, когда говорят о трудностях или об успехах исследователей той или иной страны.

Индикаторами национальной принадлежности науки в современном мире служат количество учёных, публикаций, нобелевских лауреатов и, наконец, размер ассигнований на исследования в государственном бюджете. Все названные индикаторы являются количественными и никоим образом не фиксируют качество и различные особенности национальных наук.

В самом деле, каковы те принципиальные отличия, которые делают, например, британскую науку отличной от немецкой? Для классического науковедения ответ на этот вопрос однозначно определяется спецификой научных школ. Однако сами научные школы – это порождение национальных культур. Именно поэтому в данной статье европейская наука будет рассматриваться не как монолитное единство, а скорее как “единство непохожих”. Первопричиной такой непохожести и уникальности национальных исследовательских процессов как раз и выступают национальные культуры различных стран Европы.

_______________________________________________________

© – руководитель Центра культурологических исследований Института Европы РАН, доктор философских наук, профессор.

Разумеется, социокультурная модель развития европейской науки через призму национальных культур вовсе не выглядит универсальной. Как, впрочем, и любая познавательная схема. Ведь реальность – это бесконечное число признаков, а любое исследование в состоянии зафиксировать лишь часть из них.

Начиная данное рассмотрение, которое будет базироваться на сравнении национальных черт британской, немецкой и французской науки, и памятуя тем не менее о вечной дилемме интернационального и национального в науке, процитируем категоричную реплику : “У них великий аргумент, что наука общечеловечна, а не национальна. Вздор, наука везде и всегда была и в высочайшей степени национальна – можно сказать, наука есть в высочайшей степени национальность”[1]. Дополняя размышления классика, можно отметить, что и сам процесс отбора фактов, подлежащих научному анализу из всего многообразия внешней реальности, также происходит под воздействием культуры, задающей исследователю способ видения мира. И этот последний также специфичен для учёных различных стран.

Британская наука: эксперименты и изобретения

Истоки и традиции современного лидерства британской науки (второе место в мире после США по количеству научных публикаций и нобелевских лауреатов) были сформированы в Новое время. К концу XVII века в Европе существовало лишь две сильных Академии наук: в Англии (английское Королевское общество) с 1662 года и во Франции с 1666-го. Английское Королевское общество было создано по инициативе большой группы британских учёных. Возглавил первую британскую Академию наук Р. Бойль. И. Ньютон в это время был ещё студентом.

XVII век фактически обозначил все те основные направления, которые характеризуют тематические и стилевые приоритеты английской науки сегодня, четыре века спустя. Ныне к ним относятся медицина, микроэлектроника и биотехнологии, физика, инженерия и химия. Бойль, как известно, был физиком и химиком. Р. Гук исследовал с помощью микроскопа растительные ткани, впервые открыв клетки. Ньютон же был избран членом Королевского общества за изобретение и изготовление первого зеркального телескопа. Таким образом, основатели английской науки уже в Новое время заложили фундамент национальных научных школ в физике, инженерии, химии и биологии. Именно они, хотя и с поправками на современные приоритеты “наук о жизни” и междисциплинарные связи, воссоздаются в Великобритании и сегодня. Что такое современная медицинская наука? Это, прежде всего, непрерывный процесс обобщения эмпирического материала. Современная же микроэлектроника представляет собой междисциплинарный синтез физики и техникознания, то есть в конечном счёте также сводится к процессу бесконечного совершенствования технологических принципов, истинность которых проверяется лишь в эксперименте. Аналогичный подход к получению нового знания зафиксирован и в самом названии третьей отрасли-фаворита современной британской науки – биотехнологии.

Итак, с эпохи Нового времени и до сих пор, основной характеристикой английской науки является её опытно-экспериментальная доминанта. Проиллюстрируем этот тезис лишь наиболее известными фактами из истории британской науки XX века. В Англии в 1901 году была открыта термоэлектронная эмиссия, что положило начало эпохе электроники. В 1919 году Э. Резерфорд осуществил первую в мире искусственную ядерную реакцию. В 1929-м А. Флеминг установил, что один из видов плесневого гриба выделяет антибактериальное вещество – пенициллин. В 1932 году Д. Чедвик открыл нейтрон. В 1948-м А. Тодд установил основной принцип химического строения РНК, а в 1953 году английский физик Ф. Крик открыл структуру ДНК, положив тем самым начало молекулярной генетике.

Наиболее выдающиеся мировые научные достижения в сфере информационных технологий также принадлежат англичанам: речь идёт о создании Г. Хаундсфилдом в 1971 году томографа – прибора, совершившего революцию в методах медицинской диагностики, и об изобретении в 1989 году новой технологии свободного доступа в Интернет специалистом из Оксфорда, работавшим в европейском центре ядерных исследований (CERN), Т. Бернерсом-Ли. Автором наиболее “громкого” научного достижения конца века – удачного эксперимента по клонированию млекопитающих – в 1997 году также стал британский исследователь Й. Уилмут.

Таким образом, за исключением сугубо теоретических работ П. Дирака – одного из создателей квантовой механики, английская наука в XX веке продемонстрировала преимущественно опытно-экспериментальную направленность. При этом ушедший век вполне подтвердил сложившиеся прежде эмпирические тенденции в её развитии. Необходимость и достаточность теоретических рассуждений отвергалась ещё классиками британской науки. Вспомним, что известный тезис Ф. Бэкона “знание – сила” обращён прежде всего к поиску истины как опытного знания, постигаемого на пути движения от частного к общему. В этом же ключе следует трактовать и афоризм И. Ньютона, утверждавшего: “Я не измышляю гипотез, но извлекаю из явлений природы её принципы”. Ещё более эмпирическим являлось научное мировоззрение М. Фарадея, заметившего, что “если я чего-то в физике не понимаю без математики, то и с нею не пойму”. Так проецируется на процесс научного поиска британский национальный менталитет, образующий культурологическую триаду “океан – остров – самосделанный человек”. Такая система координат национальной ментальности исходно предполагает активность, преобразование, силу и энергию социума и отдельного индивида, познающего природу и весь внешний мир посредством собственных усилий, опытов, проб и ошибок.

Британский учёный по стилю своего мышления и деятельности в значительной мере подобен Робинзону Крузо: он трудолюбив, настойчив, научился никогда не отступать перед трудностями и ни в чём не отчаиваться. Он познаёт мир как остров неизведанного. Оставаясь с этим миром один на один, он должен приложить все усилия и победить, найдя истину. Английский “робинзон познания” одновременно ещё и изобретатель, об этом говорят многие значимые достижения британской науки.

В качестве классического примера реализации национального стиля британского научного поиска может быть представлен путь к революционному открытию Александра Флеминга.

Уже в начале XX века в Европе для борьбы с различными инфекциями стали использовать химические вещества. Флеминг также поставил перед собой задачу создания эффективного антисептика. На основании уже имевшихся фактов им была выдвинута гипотеза, что такой антисептик следует искать среди соединений, содержащихся в живой природе. Для подтверждения этой гипотезы он поставил множество экспериментов. В результате Флемингу удалось открыть лизозин – энзим, существующий во многих жидкостях человеческого организма. Он имеет естественный бактериальный эффект, который, однако, слишком слаб для борьбы с сильными инфекциями. Флеминг продолжал поиски. Он проводил за опытами так много времени, что подчас у него не было сил навести порядок в лаборатории. Этот беспорядок оказался чрезвычайно счастливым для Флеминга. Он высевал множество бактерий в различных сосудах, не успевая быстро очищать посуду для последующих опытов. Он открывал каждый сосуд и проверял его содержимое, перед тем как промыть посуду. Один из сосудов заставил его остановиться и сказать: “Это прекрасно”. В этом сосуде появилась плесень, но, что удивительно, стафилококковые бактерии вокруг неё были убиты. Флеминг взял образец этой плесени. Он выяснил, какой вид плесневых грибов выделяет антибактериальное вещество пенициллин. Так на основании эксперимента учёный пришел к выявлению некоторых закономерностей – классический путь для исследователя-эмпирика.

Флеминг сделал своё открытие в 1929 году, но оно не привлекло большого внимания. Интерес к нему существенно вырос в период Второй мировой войны, а в год её завершения Флеминг получил Нобелевскую премию.

Такой же экспериментальной сенсацией, реализованной в конце XX века, стал удачный британский результат клонирования млекопитающих. Овцу Долли клонировали из клетки другой овцы шестилетнего возраста. Она оказалась единственным выжившим экземпляром из 277 реконструированных зародышей, полученных в ходе эксперимента. В феврале 2003 года Долли усыпили, её повторное клонирование пока не планируется. Творец этой овцы Й. Уилмут считает, что эксперимент с ней перевернул все представления о биологии развития.

Приведённые примеры, с одной стороны, подтверждают преимущественно опытно-экспериментальный характер британского естествознания, но, с другой стороны, фиксируют его теоретическую направленность, уникальность результатов и их отдалённую инновационную востребованность. Такие мировоззренческие координаты британской науки вполне вписываются в культурную традицию британского индивидуализма.

Британские естествоиспытатели понимают природу прежде всего через приспособление к текущей ситуации, через адаптацию к ней по принципу “что будет, если”, и поэтому английских мыслителей, представляющих разные отрасли знания, повсеместно интересует не столько генезис проблемы, сколько её текущее состояние. Это означает, что для британского учёного важнее всего узнать, “как” действует нечто, отбрасывая вопрос “почему?”. Именно данный отправной принцип национального научного менталитета и позволяет понять основы британского эмпирико-экспериментального исследовательского канона, к основным параметрам которого следует отнести технологичность (наука, понятая как производственный процесс) и воспроизводимость в опыте (постановка и понимание эксперимента как естественного процесса, воспроизводимого в искусственной среде).

Научный менталитет английских исследователей специфичен, и во многом благодаря этому так часто в истории европейской науки оказывался плодотворен её научный межстрановой исследовательский диалог, причём прежде всего с Германией и Францией. “В Англии, – пишет , – не боятся противоречий, и потому английские мыслители выглядят с континента как непоследовательные… оставляющие свои же принципы на полдороге, недодуманными. Тут открывают, а на континенте развивают в стройную теорию. Д. Юм – и И. Кант, Э. Резерфорд – и Н. Бор. И. Ньютон открыл математический анализ и пределы, но изящный аппарат предложил Г. Лейбниц, а теорию пределов – О. Коши” [2]. Отражение этого национального стиля и предназначения английского научного поиска ярко проявляется не только у британских учёных, но и у их соотечественников-науковедов. Так, например, Д. Бернал – физик и социолог науки – в своей широко известной книге “Наука в истории общества” утверждает, что гораздо труднее увидеть проблему, чем найти её решение, поскольку для первого требуется воображение, а для второго – только умение. Последнее, однако, чрезвычайно важно для экспериментаторов, причём в любой стране. И далее мы попытаемся найти ответ на вопрос о культурных различиях британского и германского стилей экспериментального исследования.

Наука Германии: теории и технологии

Глубинные различия народов, составляющих сердцевину Европы, поэтически обозначил ещё Г. Гейне: французам и русским досталась земля, британец владеет морем, а мы (немцы) – воздушным царством мечты, и там наш престиж бесспорен. Истоки этого “царства мечты” коренятся в национальной истории.

Германия второй половины XVIII и начала XIX века по уровню своего социально-экономического развития стояла значительно ниже Англии и Франции. Но со средневековья здесь существовало несколько университетов, являвшихся основными центрами научной жизни. Как известно, уни-верситетская атмосфера с её духом отрицания и сомнения способствует прежде всего формированию теоретиков. “Думать и творить, творить и думать – вот основа всякой мудрости”, – писал И. Гёте. Историческое запаздывание Германии эпохи Нового времени также повлияло на формирование в национальной немецкой науке теоретической доминанты. В определенной степени мимо страны прошло смещение в этот период базовых европейских исследовательских приоритетов в сторону экспериментального и количественного анализа, которым характеризовалась наука Великобритании и Франции.

Следует отметить ещё и тот факт, что на стратегию развития немецкой науки всегда большое влияние оказывало государство. В свою очередь учёные, как законопослушные граждане, воплощали провозглашённые им стратегии в жизнь. Так, во многом под патронажем властей немецкое Просвещение проявило свой преимущественно теоретический характер. Наглядным, хотя и существенно более поздним примером теснейшей взаимосвязи государства и науки в Германии служит судьба немецкого проекта по атомным исследованиям 40-х годов XX века. Возглавивший проект Вернер Гейзенберг надеялся получить ядерную энергию, но некомпетентность и недальновидность тогдашнего правительства страны, дискриминация учёных по национальному признаку, требование от исследовательских коллективов быстрых практических результатов – все это не позволило участникам проекта создать даже необходимую приборную базу для экспериментов, то есть прежде всего ядерный реактор. Так постепенно Германия теряла славу страны великих учёных-физиков.

В современной культурологии принято считать, что для германского миропонимания естественно представлять мир как строго целесообразный проект. И как воплощение такой теоретической целесообразности Германия преподнесла европейской культуре сначала “Монадологию” Г. Лейбница, а затем и четыре великие философские системы немецкого классического идеализма как воплощенное стремление к абсолютному духу, предустановленной гармонии и категорическому императиву – высшему моральному закону, по которому должен сверять своё бытие этот лучший – по Лейбницу – из миров.

В контексте нашего рассмотрения нельзя не отметить и того обстоятельства, что все концепции немецкого философствования классического периода подчинены единому строгому замыслу, обращены к пониманию генезиса и сущности проблем, оснащены колоссальным терминологическим инструментарием и по ремесленному добротно и основательно сделаны. Вспомним в этой связи, как характеризует свою встречу с И. Кантом: “Домик у него маленький, и внутри приборов не много. Всё просто, кроме его “Метафизики”.

Немецкий педантизм проявился в национальной философской классике во всём своём блеске: Г. Гегель, в частности, считал, что в созданной им системе абсолютного идеализма человеческая мысль впервые и навсегда обрела абсолютную истину. В чём-то эта самооценка оказалась верной: – и на сегодняшний день послед-нюю – систему философского моделирования мира, которая охватила в своих размышлениях все сферы человеческого знания.

Через 70 лет после смерти Гегеля Германия подарила Европе и миру плеяду величайших теоретиков уже из другой области знания – физики. Школа немецких теоретиков XX века – это прежде всего великие учёные А. Эйнштейн, М. Планк и В. Гейзенберг. Каждый из них – целая эпоха в развитии не только науки, но и мировой культуры. Одновременно столь различные между собой гении физической науки объединены и обусловлены германской национальной культурой, которая побуждает вглядываться и размышлять о генезисе бытия.

Такова, в частности, теория Эйнштейна, основанная на нескольких революционных для своего времени гипотезах. Каждая из них фактически простиралась до основ мироздания. Его всемирная слава началась с того, что учёный предсказал, что молекулы являются реальными объектами, а вовсе не абстракцией, как считали многие из его современников. Он также предположил, что свет обладает двойственной природой. Третьим фундаментальным открытием Эйнштейна стала специальная теория относительности, а через десять лет и общая теория относительности.

При всей исключительности и уникальности эйнштейновского гения, его исследовательская деятельность весьма показательна и в контексте немецкого национального стиля научного поиска. В период после открытия им теории относительности из физической науки на всю мировоззренческую сферу распространились слова Эйнштейна о том, что Бог не играет в кости со Вселенной. Сама же теория, по Эйнштейну, должна давать возможность описать реальное состояние природы. В деятельности великого учёного на протяжении всей его жизни прослеживается коренное германское стремление к завершённости исследовательского процесса, его полному циклу и целостному основательно-мастерскому построению, пусть даже и в теории. Теоретическая физика Эйнштейна столь же целостна, сколь целостны, если принять уместность такого сравнения, философские системы национального классического идеализма XIX в.

С 1905 года учёный начал публикацию своих программных теоретических работ, заставивших научное сообщество пересмотреть ряд основных положений классической физики Ньютона. “Прости меня, Ньютон, – писал А. Эйнштейн, – ты нашёл единственный путь, возможный в твоё время для человека величайшей научной творческой способности и силы мысли. Понятия, созданные тобой, и сейчас ещё остаются ведущими в нашем физическом мышлении, хотя мы теперь и знаем, что если мы будем стремиться к более глубокому пониманию взаимосвязей, то мы должны будем заменить эти понятия другими, стоящими дальше от сферы непосредственного опыта”[3]. Разумеется, логика развития науки как раз и предполагает всё большее удаление от сферы непосредственного опыта, но есть все основания видеть в этом высказывании и специфические черты национальной немецкой науки, стремящейся подняться на уровень всё более высоких теоретических абстракций.

В том же 1905 году гениальный немецкий учёный открыл закон взаимосвязи массы и энергии, заключённой в телах, сформировав тем самым теоретическую основу для развития ядерной физики. Завершение же через десятилетие общей теории относительности позволило Эйнштейну установить взаимосвязь между пространством, временем и материей. Объяснить природу, построить единую теорию поля, в конечном счёте понять устройство мироздания с помощью гармонично-простой системы уравнений – такова была та программа, реализовать которую до конца жизни учёный так и не успел. Но её цельность и масштабы позволяют видеть в индивидуальном творчестве Эйнштейна черты не только уникальные, но и ярко иллюстрирующие национальный германский научный гений. Народ-конструктор проявляет себя в данном культурном космосе повсеместно, и мыслительные конструкции не становятся при этом исключением.

Национальные традиции теоретического мышления с его классическими приоритетами в физике и химии в инновационном аспекте современной науки сыграли в немецкой исследовательской деятельности вовсе не однозначно положительную роль. Уже к концу 80-х годов XX века в печати и в экспертных оценках эффективности национальной науки стали звучать тревожные утверждения о том, что германским университетам явно не хватает взаимодействия с практикой. Доминирование немецкой науки в Европе дало США определённые основания утверждать, что “Европа погрязла в исследованиях, не имеющих коммерческой ценности”. И нынешнюю концепцию европейского научного пространства, зафиксированную в 6-й Рамочной Программе Евросоюза, вполне можно рассматривать как ответ науки Старого Света на технологический вызов США. А поскольку лидерами европейской науки сегодня являются именно Германия и Великобритания, то в конечном счёте именно от них зависит возможность усиления европейских позиций в инновациях.

В сфере прикладной науки Германии сегодня доминируют такие области исследований, как химия, фармацевтика, электроника, оптика и машиностроение. Если сравнить их с вышеназванными британскими технологическими приоритетами: медициной, микроэлектроникой и биотехнологиями, то мы получим вполне очевидное взаимодополнение между национальными научными спектрами. Что же касается сравнения в культурологических координатах, то и здесь обнаруживается некое ментальное взаимодополнение британского “обустройства мира” германским “обустройством дома”. Так глубинно в современную эпоху, равно как и в прежние времена, различные мотивации технологического развития формируют европейское лидерство Великобритании и Германии в прикладных науках. Разумеется, в эпоху глобализации и всё углубляющегося европейского научно-технического сотрудничества национально-технологическая специфика несколько нивелируется, что, однако, не отменяет глубинных ментальных различий британских и немецких технологий. Основной мотив развития первых – преодоление природы, поединок, в котором человек обязан выиграть и построить искусственный мир для себя. Германская же технология по своей ментальной сути не столько революционна, сколько эволюционна: она скорее совершенствует реальность, в большей степени украшая, нежели укрощая. А германское стремление к красоте научной теории – лишнее тому подтверждение.

Наука Франции: математика и социальная прагматика

Национальные исследовательские приоритеты Франции сегодня – это прикладная химия, математика, информационные технологии, фармацевтика, космические исследования и авиация, энергетика, защита окружающей среды и исследования в области гуманитарных наук. В том, что этот тематический спектр на протяжении вот уже четырёх веков остаётся весьма стабильным, – разумеется, с поправками, вносимыми постиндустриальным обществом, – весьма значительна роль французской культуры. “Академия наук, – писал в “Письмах русского путешественника”, – учреждена Людовиком XIV и занимается физикой, астрономией, математикой, химией, стараясь открывать новое или доводить до совершенства. Нигде нет теперь таких астрономов и химиков, как в Париже”[4].

В контексте данного рассмотрения вполне возможны неожиданные, но в реальности лежащие на поверхности обобщения: вся классическая высшая математика, а также теория вероятностей происходят из Франции. Виета, теорема О. Коши, уравнение П. Лапласа, до сих пор остающееся загадкой для математиков доказательство теоремы П. Ферма… А с декартовой системы координат начинает знакомство с алгеброй каждый российский школьник. Данную национальную математическую “избранность” французских исследователей современная культурология объясняет так: “Француз оперирует цифрами, количествами, немец Числом. Почему и в математике из европейских народов наиболее активно действовали французы, её разработали и двинули, ибо более светское, свободное у них отношение к числу – не связанное, как у немцев, непременно с обязанностью философемы”[5].

Французский учёный ориентирован национальным научным менталитетом на поиск гармонии между числом и реальностью, природой и социумом, человеком и внешней средой. Преодоление, основательность, поиски сущности и первоначала весьма далеки от главных целей национальных научных задач. Достижение “легкости бытия” – такова глубинная культурологическая цель французского ученого.

Она подразумевает:

– гармонию мира, воплощённую в числах;

– социальную гармонию либо точную диагностику дисгармонии, как у экзистенциалистов. Социальный прагматизм французской науки вполне допускает его трактовку как движение к гармонии личности и социума. Во многом этими вполне прагматичными установками можно объяснить сложившееся к настоящему времени сочетание основных компонентов национального научного спектра от информационных технологий до фармацевтики;

– стремление к социальной гармонии, которым в значительной мере определяется и то обстоятельство, что современная французская наука сосредоточена преимущественно в государственном секторе;

– гармонию организма с внешним миром (на этом культурном основании заложены во Франции основы современной иммунологии и микробиологии, отцом-основателем которых по праву считают Луи Пастера);

– гармонии внутри организма с помощью фармакологии и химии;

– гармонии стихий: французы первыми совершили полёт на воздушном шаре, а ныне Франция является бесспорным европейским лидером в аэрокосмической сфере;

– гармонизацию взаимодействия “человек-техника”. В этом аспекте национальных исследовательских приоритетов наиболее показательны информационные технологии, сущность которых предстает как единство математики, физико-химии и техникознания, то есть циклов наук, традиционно развитых во Франции.

Достаточно показательным, на наш взгляд, является отсутствие физики во французских национальных доминантах. Это вовсе не означает, что в стране отсутствуют физические исследования. Они, разумеется, есть, но национальные физические школы в значительно большей степени развиты в соседних стра - нах – Германии (теоретическая физика) и Великобритании (экспериментальная физика). Вновь вспомним Карамзина: “ум французов строит в вышину, ум англичан углубляется в основание”. В этом с позиций культурологических объяснительных схем и коренится отсутствие во Франции значительного количества результатов в области физических наук. Физик извечно движется в глубь вещей, к причинам и происхождению, химик устремлен к будущему, к получению нового вещества, а затем и к его практическому применению. Если же вспомнить о династии Кюри, то, во-первых, их деятельность являет собой пример интернациональной исследовательской группы, а, во-вторых, научные результаты супругов Кюри относятся не только к физике, но и в не меньшей мере к химии (вспомним открытие ими двух химических элементов: радия и полония).

Перспективы национальных наук в Европе XXI века

Уделив достаточно много внимания освещению разнообразия национальных наук в Европе, необходимо найти также и ответ на вопрос о том, сохранится ли это разнообразие в наступившем веке. В контексте европейского политического процесса перспективы национальных наук Старого Света во многом будут определяться избранной стратегией дальнейшей эволюции современного Евросоюза в направлении сохранения нынешней национально-государственной идентичности, либо формированием европейской федерации. Последнее таит в себе потенциальную опасность “размывания” национальных идентичностей в огромной Европе. Одновременно следует отметить и то обстоятельство, что сами национальные культуры способны противостоять политическим вызовам со стороны расширяющейся объединённой Европы прежде всего в силу своей природы. Ведь культура – это основа цивилизации, носитель норм и ценностей данного общества. Все эти составляющие мало подвержены изменениям в краткосрочной перспективе, и уже поэтому по крайней мере на ближайшую четверть века говорить о нивелировке национальных культур в Европе вряд ли возможно. Кроме того, историческая логика развития европейских национальных культур сформировала в них на протяжении веков довольно стойкий иммунитет к разнообразным внешнеполитическим, а подчас и внутриполитическим воздействиям. Наконец, сама Европа исторически формировалась как хотя и спаянная единой религией и либеральными ценностями, но весьма разноликая семья уникальных национальных культур.

Что же касается собственно национальных наук, то процитируем в этой связи фрагмент речи Вернера Гейзенберга, произнесённой им перед студентами Геттингенского университета: “Для меня становилось всё яснее, как мало значат национальные и расовые различия, когда общие усилия сосредоточиваются на трудной научной проблеме. Различие в образе мышления казалось мне фактором, скорее обогащающим наши возможности, чем ослабляющим их. Казалось самоочевидным, что принадлежность к такому интернациональному кружку не лишает отдельного учёного возможности преданно служить своему народу и чувствовать себя представителем этого народа. Наоборот, такое расширение умственного кругозора часто заставляет нас особенно ценить лучшие стороны жизни своей собственной страны”[6]. Точно также и сегодня, в эпоху Интернета и межстрановой научной кооперации, стилевые различия в деятельности отдельных учёных продолжают сохраняться. Путь исследователя к решению той или иной проблемы всегда индивидуально конкретен и неповторим. Придает эту неповторимость стиль деятельности. Не в последнюю очередь этому способствуют и национальные культуры.

Если же сформировавшийся в родной стране учёный в дальнейшем начинает (временно или постоянно) работать за рубежом, то его деятельность как в культурологическом, так и в собственно научном планах происходит в режиме межстранового диалога. Прежде всего поэтому как в ближайшей, так и в достаточно отдалённой перспективе, на наш взгляд, не должно возникать серьёзных опасений по поводу сохранения специфики национальных наук в Европе XXI столетия. С позиций наблюдателя начала века она видится достаточно оптимистичной.

____________________________________________

[1] Литературное наследство. Т. 83. Неизданный Достоевский. М., 1971. С. 176.

[2] Наука и национальная культура. Ростов-н/Д., 1993. С. 45.

[3] Цит. по: Эйнштейн. М., 1980. С. 439.

[4] Письма русского путешественника. М., 1987. С. 258.

[5] Указ. соч. С. 58.

[6] Шаги за горизонт. М., 1987. С. 25, 27.