Человек в пьесе Фридриха Дюрренматта «Ромул Великий»
«Ромул Великий» - пожалуй, одна из самых смешных и в то же время самых безысходных пьес Дюрренматта. Не смотря на славу мрачного, пессимистически настроенного писателя, Дюрренматт (и никто и никогда, конечно, ему в этом не отказывал) обладает прекрасным, неподражаемым чувством юмора. И юмор удерживает Дюрренматта от соскальзывания в тотальный фатализм. В подобном соединении крайностей – неповторимая художественная манера писателя и его взгляд на мир. Дюрренматт был убежден в том, что время трагедий осталось в прошлом, и комедия сегодня - единственный жанр, способный отражать современность. Пьеса «Ромул Великий» является неподражаемым образцом трагифарса ХХ века – смешного, страшного, парадоксального и негероического. В этом произведении персонажи – живые, непохожие друг на друга люди, образы которых ярки и самостоятельны. Богатый и желанный материал для актеров! В более поздних пьесах Дюрренматта характеры больше напоминают лишь некие контуры, индивидуальности как бы нивелированы до уровня типов, как, например, в пьесах «Портрет планеты» или «Играем Стринберга». В «Ромуле Великом», наоборот, автор дал волю своей уникальной фантазии; основными приемами в этой пьесе являются парадокс и пародия, а развитием сюжета руководит случай.
В центре пьесы – фигура последнего Римского императора Ромула. Поначалу этот правитель вызывает лишь смех и недоумение. Но его образ, несомненно, привлекателен: «Его Величеству за пятьдесят, он спокоен, благодушен и все понимает». Ромул последовательно и неизменно остроумно избегает своих прямых обязанностей правителя. В то время как все с ужасом ожидают вторжения в Рим германских завоевателей под предводительством Одоакра, он завтракает, распродает антиквару бюсты императоров, справляется о курах, которые носят имена римских правителей и военачальников: Тиберий, Марк Аврелий, Домициан. Он сидит на развалах Империи и равнодушно принимает известия о близящемся крахе государства: «Мир взрывают не вести. Его взрывают события, которые мы не властны изменить, ибо когда мы о них узнаем, они уже свершились».
Так появляется мотив о бессилии человека перед закономерностью развития и гибели культуры, цивилизации. Ромул один пытается раскрыть всем глаза на то, что они пытаются спасти Империю, которая уже давно обречена на гибель: «Ты стоишь у призрачного трона, Эмилиан, у трона римских императоров, и я последний, кому он достался. Я хочу раскрыть тебе глаза, чтобы ты взглянул на этот трон, на эту гору нагроможденных черепов, на потоки крови, дымящиеся на его ступенях. Какого ты ждешь ответа с вершины гигантского здания римской истории? Глядя на твои раны, что может сказать император, восседающий над трупами своих и чужих сыновей, над гекатомбами жертв, сваленных к его ногам, павших на войнах во имя чести Рима и на аренах на потеху Риму? Рим ослабел, это старик, едва держащийся на ногах, но вина с него не снята, и преступления ему не отпущены. Этой ночью пришла пора. Сбылись проклятия, которые посылали Риму его жертвы. Ненужное дерево валят. Топор ударил пo стволу. Идут германцы. Мы проливали чужую кровь, теперь приходится платить собственной». И супруга императора, и его дочь, Рея, и вернувшийся из плена жених Реи, не говоря обо всех остальных римлянах, верят в абстрактную идею государства, которое нужно во что бы то ни стало спасти, ценою ли жизни или позора. Так, все, и даже сама Рея (быстро вошедшая в трагический образ Антигоны) согласны на брак дочери императора и богатого фабриканта штанов – для спасения Империи, разумеется.
Ромул не дает согласия на этот брак, ведь Рея любит Эмилиана, вернувшегося из страшного плена германцев (с его появлением читатель впервые начинает задумываться о том, действительно ли очищение и спасение несут для Рима германские войска?). Ромул: «Я просто не похож на героического отца из трагедии, который желал государству приятного аппетита, когда оно пожирало его детей». Только для императора ясно теперь, что в нынешнее время героизм – это поза, если речь идет о государстве. Он неизменно повторяет, что человек гораздо важнее, чем на принуждении и страхе действующая система Империи.
Но, как бы ни был симпатичен и справедлив Ромул, его готовность пролить кровь вместе с гибнущей Империей оборачивается злой шуткой судьбы. Одоакр, вождь германцев, не собирается его убивать. Он не демон мщения, а правитель, боящийся своего племянника и своего ставшего кровожадным на войне народа. Ромул: «Мой дорогой Одоакр, я хотел играть роль судьбы, а ты хотел избежать своей судьбы. Но обоим нам судьба быть политиками, потерпевшими крах. Мы надеялись освободиться от мира, ты от Германской империи, я от Римской, а теперь придется приводить в порядок их развалины. … Жизнь внесла поправки в наши планы».
Ромул имел смысл жизни, к которому стремился через все препятствия, думая заплатить своей жизнью за гибель Империи. Но погиб не он, а его дочь и жен; его же германские завоеватели отправляют на пенсию. Случай, рок, жизнь – то, что человек не может просчитать – сделало его жертву бессмысленной, и если он решит умереть от отчаяния, это тоже будет бессмысленным шагом.
Вот как трактует образ Ромула сам Дюрренматт в примечании к пьесе: «Взгляните же, что за человека я изобразил: остроумного, вольного в поведении, гуманного, но в конечном счете человека, который действует с предельной твердостью и беспощадно требует того же от других, то есть опасного субъекта, который наперед обрекает себя на смерть; это и страшно в императоре-куроводе, в судье мира, рядящемся шутом, трагедия которого заключена в комедии его конца, в переходе на пенсию, и у которого все же — только тем он и велик — хватает благоразумия и мудрости примириться с судьбой».
И велик, и страшен, и смешон, и ничтожен – таков человек в жизни, которая «всегда богаче представлений о ней».
В заключение мне хотелось бы привести очень точное наблюдение касательно взглядов Дюрренматта на человека и его отношения с жизнью и случаем: «Близкие Дюрренматту герои часто терпят конфузы. Серьезные решения, которые они принимают, оказываются бессмысленными в связи с непредвиденным оборотом, который принимают события. Дюрренматт как будто бы не слишком уверен в душевной стойкости своих персонажей и их благородных порывах. Жизнь, какой ее видит драматург, чревата осложнениями. Этот настороженный скептицизм по отношению к способности людей управлять действительностью (хотя бы в пределах собственной «внутренней свободы») весьма характерен для дюрренматтовской концепции современной пьесы»[1].
[1] , Седельник современного мира (Фридрих Дюрренматт)// Швейцарские варианты: Литературные портреты.- М.,1990.-с.213
