Проклятая война - Кривилёв Василий
Из воспоминаний Кривилёва Василия Петровича
Три жизни, две смерти
Летним солнечным днем 1943 года мы покидали училище и под звуки военного оркестра грузились в «телятники» - товарные вагоны для отправки на фронт. Под Орлом, у пожарища от разбитого и тлевшего Мценска пополнили поредевшую в боях 348-ю стрелковую дивизию.
У меня и сейчас перед глазами – комдив полковник Григорьевский, речь которого помню до сих пор: «Вы прибыли на фронт бить врага. Сегодня пополните взвода, роты, батальоны нашей дивизии, прошедшей славный боевой путь от Москвы до Орла. Путь героизма и мужества. Сотни наших бойцов и командиров награждены орденами и медалями. Но война без жертв немыслима. Мы потеряли более 1000 человек убитыми и 3000 ранеными…» - эти слова нервной дрожью прошили строй, мы украдкой поглядывали друг на друга, стараясь скрыть своё взбудораженное состояние. Все знали, что война беспощадна, но даже на передовой хотелось верить в лучшую судьбу. К обеду два батальона бывших курсантов растворились в дивизии. С многими я уже никогда не встретился. Вскоре появились первые раненые, приносившие страшные вести о гибели.
Наш полк находился во втором эшелоне, но долго ждать приказа о выдвижении нам не пришлось.
Судьба вновь свела меня с Сашей Крутиковым. В одном отделении мы были в училище, вместе вступали в комсомол, оба попали в минроту и даже в один взвод. Радовались, конечно, но недолго. В первый же день на передовой… Мы с ним тогда, по распоряжению старшины Ряшинцева, готовили укрытие для лошадей. Светило солнце, шептались сосны – все, как дома. И настроение было у нас не военное, хоть и знали, что немцы рядом, и стреляют они по лесу, и слыхать, как деревья стонут от разрывов и осколков, ветки сыпятся и сучья… Но по деревьям же, вроде, бьют – не по нам. И когда долбануло рядом, я особенно не сдрейфил, а оглянулся… - Саша лежал на изумрудно зеленой траве недвижимый, рукой держась за пилу, торчавшую в недопиленном стволе дерева. Я не сообразил, в чем дело, вернее, не захотел… И окликнул старшину. Тот осмотрел его и сказал: «Убит». Сашино лицо посинело, со рта на гимнастерку сползла кровяная отрыжка… Осколок со спичечную головку – всего-то! - пробил ему череп, и жизни нет! Ну, как это, как это?! Не может быть!.. Да нет вот, - может. Похоронили его меж молодых сосёнок, его, мурманчанина, в брянском лесу. Поклялись отомстить. И плакал я потихоньку, украдкой от всех. Мы были годки. Ему и 18-ти не успело исполниться… Убили, но я его чувствовал в бою и на отдыхе, рядом. Вдруг померещится – будто образ, голос его, то дыханье, то шорох! Мы вместе прошли войну, да и мирное время. Только уж я давно мужик, а он – все мальчишка.
Да, потом мы пошли на запад. Били немца в Белоруссии. Как-то получили письмо из Мурманска от Сашиной сестренки: слёзы и просьба отомстить за брата. Мстили за него, за миллионы ни в чем не повинных людей, убитых и покалеченных фашистами… Завязалась переписка нашего взвода с мурманчанками. Весточки их, треугольнички, поднимали настроение. Сколько в них было мечты, радости и счастья! Слали нам северянки даже посылки: теплые вещи, варежки и носки. Наши милые, добрые незнакомки.
После войны, ликованья и праздника мы разлетелись кто куда, поразъехались. Притупилась со временем острота ощущения фронта. Но подкатит иногда неожиданно и пронзит:
Осенью 43-го шел бой. Мы находились с краю линии обороны. И до расчета, до нашего стал доноситься девичий голос: « Я верба, верба! Прием, прием!» Через несколько минут позывные повторились, но потонули в артиллерийской канонаде, а разорвавшийся поблизости снаряд и окончательно унес голос «Вербы». В миг я оказался возле радистки. Присыпанная землей, она лежала лицом к небу. Веки прикрыты. Рядом валялась разбитая рация, а чуть подальше – шапка-ушанка. Кровь перепачкала чулки, кирзовые сапоги, удивительно маленькие. В сгустках крови - полы шинели. «Убита!» - подумал я. Но девушка чуть слышно стонала. Я доставал свой пакет - руки не слушались! – перевязал ей шею. Рана на шее не представляла опасности. Но нога, она была перебита под коленкой. Обломки кости торчали по обе стороны раны. Нужно было срочно накладывать жгут. Но как это сделать?! Девушки я до этого вообще не касался, и стыд душил меня, а руки тряслись, как в лихорадке! Все-таки я заставил себя приподнять ей юбку и своим носовым платком туго перетянул перебитую ногу, выше колена. Потом взял девушку на руки и перенес ее в воронку, огромную, рядом. Кроме того, что она была ранена, видимо, еще и контужена. Ее оглушило. Я не мог оторвать от девушки взгляда. Что-то, не поддающееся определению, творилось со мной. Бросить ее я не мог, но и остаться с ней не имел права: бой разгорался с новой силой, рядом ребята стояли насмерть и без меня. Над головой свистело, рвалось, грохотало. Пули шлепали за ручьем в косогор. Ревели танки. Как-то отдельно от меня… Подул ветер, и сыпанул косой дождь. Я снял плащ-палатку, укрыл девушку…
Вернулся и вовремя: рота меняла огневую позицию. «Жива?! Жива?!» - заспрашивались ребята. Мы выдвинулись вперед. Ездовой Горбунов доставил очередную партию мин. Я умолял его взять на обратном пути раненую радистку! Он согласился. И, обернувшись туда и обратно, сказал голосом старшины Ряшинцева: «Убита». Я почувствовал, что виноват-виноват в смерти этой девушки! В том, что не так перевязал ее, что не смог отправить вовремя!.. В том, что твориться на белом свете эта вселенская трагедия! В том, что я против неё – бессилен… И я почувствовал, что вместе с Сашей встала Верба. Смерть меня не брала, хоть иногда, казалось, вот-вот!.. Думаю, может быть, потому, что во мне было уже две смерти. Или: три жизни – моя и. Я иногда хотел умереть, но смерть не брала.
Бульба
Чем ближе мы подходили к Днепру, тем немцы настырней сопротивлялись, чтоб измотать нас перед решающей схваткой.
Во время боев у деревни Малые Козловичи случилось так, что наша минометная рота оторвалась от пехоты. Мы вытеснили противника с огневых позиций, и заняли место его минометчиков, хорошее место – с блиндажами в четыре наката и с большим запасом мин.
Мокрые, грязные, еле волочившие ноги, мы были рады «апартаментам» и возможности укрыться и отогреться. Расставили посты и забрались в блиндаж. Осмотрели железную печку конической формы, трубы, что были внутри, и затопили. Сухие березовые дрова быстро разгорались – солдатское тело млело от тепла. Печку продолжали раскочегаривать, и она раскалялась докрасна – пар повалил от промокших до нитки шинелей. Мы ожили, закурили, настроение заиграло… Вдруг так рвануло! Едкий, черный дым мигом забил и глаза, и рты, и блиндаж! Мы повылетали в траншею, кто как и кто в чем! И только там до нас дошло, что в трубе немцы успели для нас оставить сюрприз! Развороченная труба валялась под оконным проемом. К счастью, обошлось без жертв.
Немцы же, не дав нам очухаться, бросились в атаку. Из-за бугра напротив заколыхались цепи. Автоматический огонь вели на ходу. Передвигались бегом. И размышлять было некогда. По одному мы остались у минометов, а остальные, схватив карабины и автоматы, рассыпались по траншее. Минометчики били без всяких приборов, регулируя разрывы винтом двуноги. Беглый огонь минометов прижал фашистов к земле. Немцы не унимались и перешли на короткие перебежки. Наши «карабинеры» быстро заглохли, так как стволы их «грозных ружей» были сильно забиты грязью. Расстояние между атакующей стороной и нами сокращалось катастрофически быстро, и минометы уже не помогали. Правый фланг тогда замыкал Михалёв. Он и принял в траншее первых гостей. Несколько наших бросились к нему на подмогу и положенье уладили. Но на левом фланге ребята струсили – несколько человек рванулись, было, наверх и показали тыл. Тут же их расстреляли фрицы. Полетели с обеих сторон гранаты. Заработала молотилка прикладами. Фашисты дрогнули – отступили. Наши ряды поредели: были убитые. Немцев больше десятка тоже осталось лежать на картофельном поле. Ближе других к траншее лежал офицер с широко раскинутыми руками… Мы привели в порядок стрелковое оружие, пристреляли немецкими минами местность и поджидали очередную атаку.
Долго ждать они нас не заставили, но близко подойти не смогли: минометный огонь преградил им путь. Беспорядочно нас обстреляв, они откатились назад. И снова поднялись! И лезли на пролом, несмотря на потери. На поле маячили картофельные бурты, и немцы использовали их как естественное укрытие. Именно из-за них били два пулемета по самой верхней кромке бруствера, не давая нам носа высунуть, не только вести прицельный огонь. Минометы не подкачали, вспахивая поле, сея на нем смерть и ужас: немцы обратились в бегство, те, кто смог.
Разозленные до предела, они атаковали снова и снова. Мы отбивали их атаки. И каждая не обходилась без потерь с обеих сторон.
Вдруг на их стороне заработал «Фердинанд». Эта махина выкатилась на бугор, устроилась поудобней и давай хлестать по блиндажу и нашим позициям прямой наводкой! Вдохновленные таким аргументом против нас, немцы усилили автоматический огонь. Впереди цепи бежал офицер и размахивал парабеллумом. Меткая пуля кого-то из наших скосила его. Снова ближний бой – гранаты, кинжальный огонь! Атака захлебнулась. Но мы потеряли полроты, кончались боеприпасы, трофейные тоже. В суматохе и не заметили, как опустились холодные сумерки.
Траншеи покрылись ледяным панцирем, шинели стояли колом, и рукава сгибались только в локтях. Белорусская зима с ее капризами надоела больше войны. Дневные оттепели сменялись ночными морозами. Мокрый снег не успевал покрыть землю – таял, и вода заливала низины. Ящики из-под мин бросали на дно траншеи, и глинистая прорва всасывала их, не оставляя от досок и следа. Ноги немели от ледяной воды. Холод пробирал до костей. Бегали по очереди отогреваться в блиндаж… За косогором, скрывалось село, кажется, Майское. И доносился оттуда с попутным ветром гуд моторов, фырканье лошадей. Немцы встречали Рождество и драли песни под губные гармошки. Мы же валились от усталости, голода, холода, слякоти и хляби.
Вдруг ночную мглу рассекла и осветила ракета! Застрочили пулеметы, загрохотали сапоги по мерзлому полю, били то тут, то там автоматы! – С дикими воплями валились на нас полупьяные фашисты! Хоть из последних сил, мы их встретили. В карабинах и автоматах сохранили по патрону, на всякий случай. Специально рассредоточились пореже вдоль линии обороны и подавали команды якобы подразделениям и солдатам, в действительности которых давно уж не было. А фашисты подобрались и забросали нас гранатами… На счастье, впустую. На ночь глядя и спьяну в траншею они не полезли, побоялись. Так что, как хотели, мы их перехитрили. Но надеяться нам больше было не на что.
Двух человек послали на связь с соседями. Ориентируясь на «Максима», который работал на правом фланге в трех-четырех километрах, они ушли. Под утро наш «гарнизон» пополнили парой пушек «сорокопяток», автоматчиками и даже огнеметчиками. И вовремя. С рассветом гитлеровцы навалились. Тот же «Фердинанд» встал на старое место. Но не успел сделать выстрела, как получил в лоб два снаряда. Взять они его не взяли, но бока наломали. С трудом, боком-боком он попятился, перевалил за бугор. По пехоте мы врезали плотным автоматным огнем. Прячась за бурты, она отошла. Несколько человек остались на поле. Это была последняя атака. Нас осталось 14 человек.
И в полку, и в батальоне нас потеряли. Думали, мы попали в плен.
После передышки мы форсировали Днепр и на нашем участке сходу преодолели еще одну очень важную водную преграду реку Друдь, заняли маленький плацдарм между Рогачевом и Жлобином, который в течение нескольких месяцев удерживали до летнего наступления 1944 года. Этот клочок земли просматривался и простреливался со всех сторон. Местами нас от противника отделяла полоса шириной не более ста метров. Оттуда 25 июня 1944 года началось грандиозное наступление, в результате которого наши войска освободили всю территорию нашей страны, и война была перенесена за пределы Советского Союза.
Вспоминая фронт и этот эпизод, я думал о юности и тревожной молодости, которую пришлось пережить нашему поколению… Почти вся наша рота была молодежной. Комсомольским вожаком был Саша Столяров 1924 года рождения. Ровесником был ему лейтенант Забалуев, который после того, как командира роты ранило, взял на себя командование ею. Моим командиром взвода был лейтенант , очень молодой, но пользовавшийся большим уважением у солдат за доброту и смелость. В минуты затишья мы мечтали дожить до победы и встретиться в его солнечной Армении. Но - увы! Не раз я пытался найти его… Невозможно забыть старшего лейтената Писенко, старшин Ряшинцева и Бляхерова, повара Ишанина, сержанта Кошелева, рядовых Наркулова и Погадаева и многих других, с кем прожито немало тревожных минут. С многими из них мы вместе форсировали 15 рек – Десну, Припять, Сож, Березину, Днепр, Друдь, Нарев в том числе.
Недавняя встреча с моим земляком капитаном запаса Залялиевым Агзамом Низамовичем, с которым мы прошли дорогами войны от Орла до Ломжи в составе 348 стрелковой дивизии, навела на раздумье, и, как забытая кинолента, вновь передо мной проходили события военных лет. Нам в те грозные годы было по 17 – 18 лет. А в этом году самым молодым участникам войны исполняется 50. Я обязан Агзаму Низамовичу встречей с юностью и тем, что впервые прочитал оформленный на меня наградной лист того памятного боя. В нем говорилось: «С 24-го по 25-е декабря 1943 года у деревни Малые Козловичи рота солдат-минометчиков выбила противника и заняла его позиции. В течение суток удерживала их. Отбила 15 атак противника, наступавшего численностью до батальона, но позиции не сдала...» Все мы тогда, оставшиеся в живых, были награждены орденами и медалями. Я получил свой первый орден «Красной Звезды». Через полгода за освобождение Белоруссии был награжден орденом Славы III степени.
Описываю события давно минувших лет и надеюсь, что кто-то откликнется, и, возможно, встретимся…
Сколько ребят мы схоронили!
Смерть шла за нами по пятам.
Бывший командир расчета 2-й миномётной роты 1170 стрелкового полка 348 стрелковой дивизии
.
*
