Полынной веткой на ветру

Полынной веткой на ветру… // Подвиг на все времена / Ред. и сост. . – Белово, 2005. – С. 35.

ПОЛЫННОЙ ВЕТКОЙ НА ВЕТРУ...

"А вы напишите обо мне, пусть люди знают, что живет в Белове человек, который прошел весь этот ад и был в Освенциме."

(Из разговора с Натальей Алексеевной Меркухиной).

... Фашисты пришли в Алексеевку на Покров. Сказать, что сильно грабили - нельзя. У Меркухиных например, одну корову и увели. Просто больше взять было нечего. А на детишек - единственное богатство - пока не позарились. Вот так все вместе и голодали, переживали беду.

Деревенька раскинулась в полосе степной и тем самым жизнь свою продлила. У захватчиков закон был один: нашли партизан - все село пылает. В Алексеевку партизаны не захаживали - негде схорониться было.

Наталья Алексеевна рассказывает о пережитом спокойно, ровно, как о давно отболевшем, о том, что душу уже не бередит.

Когда в Алексеевке уже стала слышна артиллерийская канонада и у людей появилась надежда на скорое освобождение, фашисты собрали всех жителей и угнали из села. Молодых отправили прямым назначением на работу в Германию. Всех остальных – кого куда.

- Я так ухватилась за мать, - рассказывает Татьяна Емельяновна Меркухина (сводная сестра Натальи Алексеевны), - что меня никакими силами не могли оторвать. На счастье, немец попался не больно злобливый и махнул на нас рукой.

Да, именно на счастье, потому что эшелон, куда погрузили ребятишек, отобранных у матерей, пошел под откос...

Вся семья Меркухиных попала в Прибалтику. Наталье Алексеевне, которой в ту пору уже двадцать пять минуло, предстояло работать на хозяина в Германии.

Наталья и несколько других девчат бежали от хозяина, да далеко ли убежишь в чужой-то стороне, ни пути не зная, ни языка. Вот так попали они в концентрационный лагерь Освенцим - на страшную фабрику смерти.

...Тяжелая чужая земля. Чуть дождем смочило - собьется, слипнется в каменные комья. Узники лагеря шли по полю с лопатами и, словно заведенные, били, били по этим комьям. Потом по полю разбрасывали удобрение, которое производили здесь же. Труба крематория дымила без устали, а смрадный чад расстилался по всей округе.

- Евреев, тех жгли нагло, - рассказывает Наталья Алексеевна - привозили - и прямо в крематорий, а остальных вроде с оглядкой, потайно.

Фашисты тут изменили своим национальным качествам - извечной аккуратности и дотошности. Уж больно много людей они хотели переработать на удобрение - торопились, не дожигали до конца, и в жирном пепле, которым обильно посыпали поля, частенько попадались то череп, то обугленные кости рук или ног. Их тоже разбивали лопатами...

Тяжелый смрадный запах дыма из печей крематория Наталья Алексеевна ощущала и через много-много лет после войны, до последнего своего дня. Хотя порою ей казалось, что все случившееся было не с ней, а с кем-то другим. Животный страх - быть сожженным заживо - изъедал души людей больше, чем физические страдания.

- У нас там был один барак на тысячу голов... то есть на тысячу душ. Барак длинный, а на окнах стекол нет, только решетки. Туда детей свозили. Они сквозь решетки руки вытянут, хлебца просят, воды. Куда их потом девали, не знаю, - продолжила свой рассказ Наталья Алексеевна.

А печка действительно всех проглотить не смогла - захлебнулась. И перед приходом советских войск заключенных этапом погнали из лагеря. Они шли по дорогам Германии, питаясь корнеплодами из буртов на полях. Казалось, шли бесконечно, кто-то умирал на обочинах, кто-то плелся дальше. И, наконец, осознав всю бессмысленность этого пути, охрана бросила бывших узников... война кончилась. Дальше они уже шли сами по себе, заходили в заброшенные имения. Изможденные, истерзанные люди в бешенстве раздирали тряпки, били посуду, рассыпали сахар, муку... Некому было предъявить счет за страдания, за поломанную судьбу, за поруганную молодость, за тех, кто слоем пепла лег на чужие поля. Потому и вымещали ярость свою, громя чистенькие, благополучные дома бывших завоевателей. Наталья не притрагивалась ни к чему. Душа ее словно оцепенела, словно замерла в последнем мучительном ожидании: неужели все это скоро кончится, неужели будет дом, неужели будет жизнь?..

Нет такой меры, чтобы измерить страдания людские да остановить судьбу во времени, мол, этого уже хватит, уже через край. Тут, как говорится, кому что на роду написано.

Пройдя, казалось бы, все круги ада, вернулась Наталья в свою Алексеевку, а от деревни только и осталось что название да пепелище. А ведь большая была деревня - двести домов. Одна радость - родные уцелели и тоже вернулись домой.

Сначала в землю зарылись, в землянках жили, потом потихоньку стали оперяться. А дальше все как по писаному. Женихов война прибрала, красоту и молодость унесла непосильная работа. Из своего истерзанного войной края перебралась Наталья Алексеевна по приглашению дяди в Сибирь, за ней потом сестры потянулись, брат. Вначале работала в селе, потом, как годы вышли, водилась с ребятишками младшей сестры.

Стали пенсию-то начислять - гроши получились. Поди-ка, собери эти справки колхозные, когда чуть ли не с десяти лет начинали в поле работать, да и фашисты в Освенциме справку о проработанном времени не выдали. Про лагерь она никому и не рассказывала, бумажками не запаслась. Вот только номер на руке, въевшийся в кожу навечно, подорванное здоровье да жуткие до неправдоподобия воспоминания остались.

Короче говоря, в том возрасте, когда женщины обычно уходят на заслуженный отдых, взяла Наталья Алексеевна метлу в руки и пошла зарабатывать стаж и угол. А вместе с ней дворниками в ЖКО завода "Кузбассрадио" устроились и сестры Прасковья и Татьяна. Все женщины получили по комнатенке в общежитии. Только одна из сестер - Мария, которая во время войны была совсем крошкой, вышла замуж и родила детей, но после пережитого в детстве она осталась слепой.

Кто знает, как бы сложилась жизнь Натальи Алексеевны, если бы не война...

- Мотаюсь я в жизни полынной веткой на ветру, - вырвалась у нее горькая фраза. - Пустая моя женская судьба...

Л. ЛЕЗИНА.

После выхода этого материала в газете в 1991 году кое-что в судьбе все же изменилось. И уже решился на заводе вопрос о предоставлении ей квартиры, но... было слишком поздно, надорванное сердце остановилось.