(Екатеринбург)
«Эскапизм» как реакция на трансформации социального пространства [1]
В обыденном массовом сознании существует непривлекательный образ закрытого города, как пространства, у которого нет перспектив развития, вследствие чего молодежь стремится уехать, катастрофически не хватает кадров, а сам город, как следствие, превращается в пространство «дожития». Так, например, современные российские авторы географ-урбанист и географ-историк в статье 1998 года говорят о том, что закрытые города находятся «на грани краха и исчезновения» [2, с.46].
Вместе с тем, сегодня, закрытые города по-прежнему существуют, а спустя 10 лет эти же авторы уже не дают столь негативных прогнозов, а напротив, называют наукограды, запретные и полузапретные города «точками роста»[3, с.20-49].
Необходимо помнить о том, что существует некоторый временной лаг между возникновением тенденции в социальной реальности и ее осознанием. Как мы видим, осознание появления новых тенденций в научном сообществе уже началось. Появляется оно и в СМИ [4], и в массовом сознании, например, среди жителей города Лесной 26, 2 % считают, что остается много молодежи (при этом 11,5% затруднились ответить, а 62,3% считают, что остается мало молодежи) [5]. Отток населения, в том числе и молодежи, видимо, уже воспринимается не так катастрофично и однозначно. Кроме того, нельзя забывать и о том, что среди тех, кто уезжает из закрытого города учиться, есть те, кто возвращается: образовательная миграция не всегда является безвозвратной. В связи с этим возникает вопрос о причинах возвращения молодежи с высоким образовательным цензом.
Почему по прошествии лет закрытые города, рассматриваемые в негативном дискурсе все-таки оказываются привлекательными для молодежи?
Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо рассмотреть понятие социального пространства, дать определение социального пространства и охарактеризовать современное социальное пространство и пространство закрытого города.
считает, что «начало «поворота» к пространству (т. е. актуализацию исследований социального пространства) можно датировать мартом 1967 года, когда Мишель Фуко прочитал лекцию, позднее получившую название «Другие пространства» ... Лекция начинается с энергичного утверждения: «Как мы знаем, великим наваждением девятнадцатого века была история с ее темами развития и приостановки, кризиса и цикла, накапливающегося прошлого, с ее великим перевесом мертвых и угрожающим обледенением мира… Современная эпоха, возможно, кроме всего прочего будет эпохой пространства. Мы живем в эпоху одновременности, в эпоху наложения, эпоху близкого и далекого, эпоху, когда многое существует бок о бок, эпоху рассеяния. Настоящий момент, мне кажется, таков, что наш опыт мира – не столько опыт длительной жизни, развертывающейся во времени, сколько опыт сети, увязывающей пункты и пересекающейся со своими собственными сплетениями» [6, с.34-49].
В этой фразе М. Фуко мы можем увидеть ссылку на эпоху времени и эпоху пространства. И, действительно, господствовавший до XX века в научной методологии модерн отмечается интересом ко времени. Так, и , анализируя работы классических социологов говорит о том, что изначально социология испытывала значительно больший интерес ко времени, темпоральности, нежели к пространству: «За исключением Гидденса, мы не можем в последние десятилетия назвать ни одного крупного теоретика, поставившего эти проблемы в центр своей концепции. … социология пространства не становится предметом специального интереса и у классиков социологии»[7].
При этом как отмечает и мы согласимся с ним, «…в новейшей литературе чуть ли не общим местом стало утверждение, что социология до сих пор пренебрегала пространством, и этот недостаток необходимо решительно восполнить». Однако по выражению того же Филиппова социология пространства остается маргинальной областью для общей социологической теории и именно в этом смысле ей уделяется недостаточное внимание.
Несмотря на то, что модернистская научная парадигма проявляла больший интерес ко времени, нежели к пространству, пространство так же было концептуализировано в методологии модерна.
Во-первых, социальное пространство воспринималось как «представление», «социальный конструкт»; во-вторых, как вместилище телесных предметов. При этом важная характеристика пространства во втором смысле – его локальность: пространство не едино, оно сегментировано и фрагментарно и то, что происходит в одних его частях никак не связано, не влияет и не может влиять на происходящее в других. Пространство модерна объективно, оно существует вне субъекта и не зависит от его представлений[8].
С появлением новых научных открытий, как в естественных науках, так и в социальных и гуманитарных происходит сдвиг в сторону постмодерна.
Постмодерн меняет представление о пространстве.
указывает на то, что в современном мире «расстояния теряют значение, а значит, поскольку не тратится время на перемещение, пространство теряет социальную релевантность. Оно не значимо для общества, оно исчезает из теории. И это одна из важнейших современных тенденций»[7]. В это сложно поверить, поскольку мы только что говорили о пространственном повороте и буме корпуса исследований связанных с пространством.
Дело в том, что изменяется подход к пониманию пространства. Если для модерна был характерен структурный подход, рассматривающий общество в статике и локализованности, то для постмодерна характерна иная точка зрения: системный подход, где общество рассматривается исключительно в динамике, для него характерны постоянные изменения [8]. Пространство постмодерна не локализованное, но глобальное; не статичное, но подвижное; его следует описывать не через тела и объекты, а через сети и потоки, в таком пространстве стираются границы между общностями, обществами, национальные государства перестают существовать, а те границы, что все-таки существуют, оказываются не такими жесткими и директивными. Только в постмодерне осознается возможность множественности пространств, появляется интерес к разным видам пространства, о которых вряд ли возможно говорить в терминах локализованности.
О постмодерне говорят как о парадигме, для которой ключевым является пространство [9, с.34-44].
Понимание пространства, и содержательное наполнение этого термина зависит от того, с позиций какой науки, парадигмы или исследовательской стратегии мы будем его рассматривать.
На наш взгляд, оптимальным для исследования социального пространства сегодня было бы понимание социального пространства в качестве сети, в которой отдельные места и узлы соединены потоками. Мельчайшей единицей рассмотрения, из которой состоят потоки, является социальное взаимодействие (отношение между объектами), которое в свою очередь может быть опосредовано различными материальными и нематериальными объектами, «не-человеками».
Согласимся с М. Кастельсом, в том смысле, что для современного общества характерна некоторая «многоукладность» пространственных практик: в том смысле, что сегодня одновременно существуют «пространства-места», «пространства-потоки», «пространства-сети».
При этом даже «места» являются многомерными (Б. Латур) поскольку (вос)производятся одновременно различными объектами и отношениями, вкладывающими в свои действия различные значения (мультикультурализм, индивидуализм).
При рассмотрении социального пространства исследователи (и Г. Зиммель, и П. Бурдье, и М. Кастельс) часто обращаются к городским пространствам в качестве «иллюстраций».
Г. Зиммель положил начало изучению многих актуальных для современной социологии социальных явлений, так если называет его основоположником «социологии пространства», [6] считает Г. Зиммеля [10] мыслителем, с которого началось классическое осмысление городской модерности.
На примере того, как изменяются преставления о городе, интересно проследить изменения в представлениях о пространстве: если город Г. Зиммеля это классический крупный индустриальный город, центр региона, то город М. Кастельса это глобальный город, включенный уже не в экономику региона или национального государства, но всего мира.
Причины складывания такой традиции, возможно наилучшим образом отражены в формуле Р. Парка «Город как социальная лаборатория». Сегодня большая часть населения Земли живет в городах, и вероятно, социальные процессы, происходящие в обществе в целом, максимально сконцентрированы в городских пространствах. Возникает лишь вопрос о том, что считать городским пространством и где находятся \ протекают его границы.
В современной российской социальной реальности существует такой тип города как закрытый город. В его материальном пространстве есть одна очень интересная особенность – это существование физических границ по его периметру.
Согласно федеральному законодательству [11], закрытое административно-территориальное образование (ЗАТО) - городской округ, в пределах которого расположены промышленные предприятия по разработке, изготовлению, хранению и утилизации оружия массового поражения, переработке радиоактивных и других материалов, военные и иные объекты, для которых устанавливается особый режим безопасного функционирования и охраны государственной тайны, включающий специальные условия проживания граждан».
Анализируя социальное пространство закрытого города, приходим к следующим его характеристикам:
· физические границы секретного города, фактически являются пределами его социального и экономического, культурного и пр. роста;
· границы мы рассматриваем как агента выстраивания стратегий социального взаимодействия между акторами городского пространства;
· сообщество закрытого города обладает определенным уровнем интеграции (солидарности) и отличительным статусом членства;
· закрытый город обладает определенной культурной системой;
· в закрытом городе индивидам предоставляется ограниченный набор ролевых возможностей, достаточных для реализации их фундаментальных личностных потребностей и для реализации собственных потребностей;
· управление городом и контроль над территорией осуществляется системой местного самоуправления при прямом федеральном подчинении.
Вследствие этого мы можем говорить о закрытом городе, как об особом типе социального пространства. Это автономное самодостаточное пространство, маркированное физическими бюрократическими границами, задающими пределы его социального, экономического и культурного развития.
Границы «секретных» городов превращаются из физического забора с колючей проволокой в ментальную конструкцию, задающую границы привычной (рутинной, доступной, эмоционально поощряемой – через память, детские воспоминания) социальной активности. Оказывается, что помимо тенденции к открытию социальных пространств и городской экспансии, экономическому росту и инновациям, имеет место и тенденция «сознательного» воспроизводства существующих технологий и материальных объектов.
Закрытый город представляет собой локальность, границы которой препятствуют одновременно распространению человеческого взаимодействия «вовне» и вмешательству в него «извне», т. е. мы сталкиваемся с административно закрепленной локализованностью.
Таким образом, есть особенности социального пространства закрытого города, которые оказываются привлекательными для молодых специалистов с высоким образовательным цензом: существует группа молодых людей с высшим образованием и опытом жизни в большом городе, которые предпочитают возможностям и перспективам большого города безопасность и стабильность ЗАТО.
Молодежь сегодня не оценивает пространство закрытого города однозначно негативно, а принятие решения о безвозвратной миграции в областной центр, по сути, представляет собой выбор жизненной стратегии, осуществляемый на основе собственных представлений и оценок относительно пространства закрытого города и пространства открытого города (пространства «места» и пространства «сети»).
Как показали наши исследования, молодые специалисты, которые возвращаются в закрытый город после получения высшего образования, делают это не для того, чтобы «помочь городу» вписаться в рыночную экономику, построить карьеру, хотя, безусловно, профессиональный, карьерный потенциал у закрытого города по-прежнему существует; а вследствие установок на стабильность социального порядка, предсказуемость жизненных перспектив, коннотирующих с уверенностью в завтрашнем дне.
Современное российское общество является трансформирующимся, остается нестабильным и непредсказуемым, а возможно уже никогда и не будет стабильным и предсказуемым («текучая современность» З. Бауман [12]). Роль государства в управлении закрытыми городами все еще остается значительной, что ассоциируется с советской эпохой, характеризующейся постоянством, прозрачностью перспектив и временем процветания ЗАТО.
Страх перед неизвестностью, уверенность и предсказуемость жизненных перспектив, включающая в себя следование традиционным ценностям (воспроизводство социальных ролей), таким например как семья, (близость к родителям, родственникам и друзьям, условия для воспитания детей) становится мотивом, заставляющим молодых специалистов возвращаться в закрытый город.
Как отмечает американская исследовательница Дж. Джейкобс «люди довольно быстро привыкают жить в своем районе за воображаемым или реальным забором... Этот феномен был описан … в статье о рассекреченном Окридже. Когда Окриджу, штат Теннеси, после окончания войны пришлось пережить демилитаризацию, перспектива утраты забора, который появился с милитаризацией, вызвала страх и горячий протест со стороны многих жителей. По этому поводу проводились даже шумные собрания. Хотя все жители Окриджа приехали в него не так давно из неогороженных городишек или больших городов, жизнь за укрепленным забором стала нормальной, и они боялись, что без забора их жизнь не будет такой безопасной» [13, с.54].
Таким образом, границы «секретных» городов превращаются из физического забора с колючей проволокой в ментальную конструкцию, задающую границы привычной (рутинной, доступной, эмоционально поощряемой – через память, детские воспоминания) социальной активности, которая в современном российском обществе приобретает особую ценность.
Современный российский ученый рассматривает территориальную миграцию как «попытку личности, групп людей реализовать свои планы, ценности, потребности, надежды, стремления, возможно утопические, начать новую жизнь в более благоприятных, по их собственным оценкам, условиях; это форма реализации потребности в полноте бытия: поиск новизны жизни новых условий, мест проживания, труда, отдыха» [14, с.141].
Соглашаясь с подходом , мы рассматриваем миграционный процесс как добровольный выбор между двумя качественно отличными пространствами: пространством большого города и пространством закрытого города (пространством «сетью» и пространством «местом»). Этот выбор происходит в результате осознанного конструирования этих пространств, наделения их определенными характеристиками, между которыми, в действительности, и осуществляется выбор.
В миграционном поведении жителей Лесного переплетаются как структурные элементы пространства, так и личностные характеристики индивидов. Разумность и эмоциональная привязанность, таким образом, на практике превращаются в единый конгломерат причин объяснения миграционного поведения.
Возвращение молодых специалистов в закрытый город мы можем рассматривать как рациональную, сознательную жизненную стратегию, которую условно обозначим как «эскапизм» - попытку уйти от неопределенности, нестабильности и непредсказуемости свойственной большим открытым городам и являющейся следствием глобальных преобразований социокультурного пространства.
Список литературы
1. Эмпирическую базу работы составляют 3 исследования:
· В марте 2011 года проведены полуформализованные интервью жесткого формата с молодыми специалистами г. Лесной. Информантами стали те люди, которые получили высшее образование в открытых городах, а затем вернулись в родной город. Объем выборочной совокупности – 10 интервью.
· В ноябре 2011 года проведены полуформализованные интервью мягкого формата. Объектом исследования стали люди, переехавшие из г. Лесной в Екатеринбург. Отбор информантов происходил по целевому принципу, а численность информантов определялась благодаря принципу теоретической насыщенности. Объект выборочной совокупности – 8 интервью.
· Кроме того, используются данные исследования проведенного в рамках проекта «Динамика практик и стратегий жизнеобеспечения населения моногородов», поддержанного РФФИ-Урал, №. Исследуемой совокупностью является городское население Свердловской области (в том числе и население г. Лесной) в возрасте от 17 лет и старше. Это исследование было проведено в технике телефонного опроса летом 2011 года. Выборка квотная, в каждой возрастной группе (всего 3) опрашивалось по 10 мужчин и 10 женщин. Общий объем выборки в г. Лесной составляет 60 человек.
2. «Закрытые города» /Г. Лаппо, П. Полян// Социологические исследования. – 1998. – № 2. – 43-48 с.
3. Наукограды России:вчерашние запретные и полузапретные города – сегодняшние точки роста // Мир России. — 2008. — № 1. — С.20-49
4. Моногород: развитие или дожитие? [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www. echo. *****/blog/anton_sevsk/883208-echo/ (дата обращения: 21.05.12)
5. Данные исследования проведенного в рамках проекта «Динамика практик и стратегий жизнеобеспечения населения моногородов», поддержанного РФФИ-Урал, №
6. Трубина к пространству: междисциплинарное движение и сложности его популяризации \\ Политическая концептология № 4, 2011г. С.34-49
7. Филиппов пространства: общий замысел и классическая разработка проблемы. Электронный ресурс. Режим доступа: http://**/logos/number/2000_2/09.html#_ftnref16. Дата обращения 15.10.2012.
8. Лекция №4 Социум как пространственное явление (курс Структyрная социология) (18.03.09). Электронный ресурс. Режим доступа http://konservatizm. org/konservatizm/sociology/.xhtml. Дата обращения: 1.12.2012.
9. Рубцов постмодерна. Пространство // Вопросы философии№ 4. - С. 34-44.
10. Большие города и духовная жизнь /Г. Зиммель// «Логос» 2002. С №3-4. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://**/logos/2002/3/zim. html (дата обращения: 21.02.12)
11. О закрытом административно-территориальном образовании: Закон Российской Федерации от 01.01.2001 N 3297-1 (редакция от 01.01.2001) // [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www. *****/online/base/?req=doc;base=LAW;n=122011 (дата обращения: 24.04.2012)
12. Текучая современность /З. Бауман.– СПб: 2008.– 240 с.
13. Смерть и жизнь больших американских городов / Д. Джейкобс. – М.: Новое издательство, 2011. – 460 с.
14. Ахиезер миграция – реализация потребности в полноте бытия. /// Общественные науки и современность.– 2007. – №3. – 141-149 с.
