,
доцент кафедры ФиГН МЭСИ
,
cт. преп. кафедры ОЛиТП ГУ-ВШЭ
К вопросу о философских основаниях семантики возможных миров
«...Создание новой теории не похоже на разрушение старого амбара и возведение на его месте небоскреба. Оно скорее похоже на восхождение на гору, которое открывает новые и широкие виды, показывающие неожиданные связи между нашей отправной точкой и ее богатым окружением. Но точка, от которой мы отправлялись, еще существует и может быть видна, хотя она кажется меньше и составляет крохотную часть открывшегося нашему взгляду обширного ландшафта»
А. Эйнштейн и Л. Инфельд[1]
Преемственность в развитии научных знаний заключается в том, что старая теория не исчезает, вытесненная новой, но сохраняет свою силу в определенных пределах – как частный или предельный случай новой теории. Это справедливо, в частности, и относительно истории логической науки. Цель данной статьи – проанализировать, как и почему на смену референциальной семантике классической логики пришла семантика возможных миров (СВМ)[2], на каких философских основаниях базируются оба этих подхода, какие перспективы открывает использование СВМ для развития неклассических логик и, наконец, какие проблемы связаны с осмыслением этого нового концептуального аппарата в широкой гуманитарной перспективе.
1. Идея «возможных миров» в логической семантике
В классической логике, с легкой руки Готтлоба Фреге, значениями повествовательных предложений принято считать абстрактные объекты – истину и ложь[3]. Эта идеализация лежит в основе так называемой «референциальной» семантики. В большинстве классических случаев данная семантика весьма удобна, хотя она сильно упрощает действительность, предлагая считать все истинные (равно как и все ложные) высказывания тождественными (кореференциальными). Неудовлетворенность таким положением дел привела к появлению широкого спектра модальных и интенсиональных логик, в семантиках которых принципиальную роль играет понятие «возможных миров».
Ещё со времен Лейбница концепция «возможных миров» используется для различения понятий необходимой и случайной истинности, позволяя варьировать истинностную оценку одного и того же предложения по мирам. Энтони Андерсон в «Справочнике по философской логике» (1984) характеризует этот подход следующим образом: «Говорится, что знать значение выражения – это знать способ, которым вещи должны быть, чтобы предложение было истинным. Этот «способ, которым вещи должны быть» и есть возможный мир. Отсюда мы можем принять в качестве смысла (meaning) или интенсии предложения множество возможных миров, в которых оно истинно – или, что одно и то же, функцию из возможных миров в истинностные значения, истину и ложь, которая определяет это множество миров» [11, с.355].
Для установления истинности модальных и интенсиональных суждений необходимо не только (и не столько) соотнести эти суждения с имеющимися фактами, но и путем рассмотрения некоего пространства возможностей выявить основания для самого акта утверждения.
Как справедливо отмечает , «классическая концепция истинности сталкивается с трудностями при применении к анализу утверждений о будущем и прошлом, к модальным утверждениям о необходимом, возможном, случайном» [8]. Если действительность воспринимать в духе логического атомизма, т. е. только как совокупность наличных фактов, то модальные, временные и контрфактические суждения оказываются просто бессмысленными! Никакие факты им в действительности не соответствуют и не могут соответствовать, так как прямое соотнесение с действительностью в данном случае невозможно[4]. Но если рассматривать действительность не просто как множество имеющихся ситуаций, а как то, что включает взаимосвязи, отношения альтернативности, содержит в себе тенденции и возможности будущих состояний (равно как и следы состояний прошлых), то мы сможем интерпретировать потрясающе широкий спектр суждений, ранее незаслуженно отбрасывавшихся.
На сегодняшний день существуют две основные разновидности СВМ: реляционная и окрестностная семантики. Первая, развитая в трудах С. Кангера, С. Крипке, Я. Хинтикки[5] и др., рассматривает возможные миры вместе с некоторым отношением достижимости, или альтернативности, между ними, т. е. с каждым миром связывается множество миров, достижимых из него, – возможных относительно него. Алгебраические ограничения, накладываемые на отношение достижимости, собственно, и задают смысл модальных и интенсиональных операторов. Варьируя такие параметры этого отношения как рефлексивность, транзитивность, симметричность (и некоторые другие) мы можем получить различные трактовки модальностей.
Позже, благодаря работам Р. Монтегю, Д. Скотта и М. Крессвелла[6], стала разрабатываться более общая окрестностная семантика, которая релятивизирует к возможным мирам не только истинностную оценку высказываний, но и их объем, допуская варьирование значения индексных выражений типа «он», «сегодня», «тот» в различных обстоятельствах и, тем самым, позволяя включать в анализ содержания интенсиональных контекстов определенные прагматически аспекты.
В целом, необходимо признать, что семантика возможных миров дает нам более тонкий инструмент анализа познания: она открывает путь к решению вопросов не только о том, что именно существует, а что не существует в действительности, но и о том, как именно существует существующее, что представляет собой наше знание о различных модусах существования. «Семантика возможных миров, – пишет , – фактически моделирует – где-то схематизируя и огрубляя – определенные аспекты реального процесса познания. Реально люди учитывают более чем один возможный ход развития событий, и если рассматривать понятийный аппарат, который используется при этом, то следует учитывать возможные направления развития событий, отличные от того направления, по которому пошло действительное развитие» [8].
2. Референциальная семантика как частный случай СВМ
На самом деле, противопоставление референциальной семантики и СМВ несколько искусственно. Оно затемняет тот принципиальный факт, что семантика возможных миров является не отрицанием, а обобщением референциальной. Чтобы лучше это понять, мы предлагаем внимательно рассмотреть идеи Г. Фреге, лежащие в основе классической семантики, и проанализировать некоторые их философские импликации, которые не нашли развития в трудах самого йенского логика[7].
Итак, референциальная семантика классической логики основана на приписывании высказываниям двух абстрактных значений – «истины» и «лжи». Но что такое, в сущности, фрегевские «истина» и «ложь» (das Wahre и das Falsche)? Выражая предельную полноту бытия, das Wahre представляет собой не просто логическую валентность, но общий денотат всех истинных высказываний. Это «истинное» в онтологическом смысле, т. е. некая абстракция реального существования, к которой отсылают нас все повествовательные предложения независимо от их содержания. Аналогично, das Falsche – общий денотат всех ложных предложений – есть не что иное как абстракция несуществования, или Ничто.
По предположению [7], в основе фрегевского подхода лежит, скорее всего, довольно сильная идеализация, навязывающая нам рассмотрение актуального мира как единственно возможного. Дело в том, что отстаивая в полемике с психологистами принцип единства и объективности истины, Фреге существенным образом онтологизировал понятие «das Wahre» придав ему черты парменидовского Бытия (Единого). Но «Единое» не обязательно означает «единственное», и игнорировать тот факт, что истинные предложения указывают на один и тот же денотат, но различными способами, мы не должны.
Развивая мысль , мы пришли к выводу, что (i) несмотря на традиционное противопоставление СВМ подходу Фреге, в скрытой форме понятие «мира» все же присутствует в его логико-философской системе, причем (ii) играет в ней троякую роль: мир выступает у него как денотат, как точка соотнесения и как контекст употребления. Повторяем, что эти идеи с необходимостью носили имплицитный характер, и их можно разглядеть у Фреге лишь в крайне слабой, вырожденной форме. Ведь понятие «мира» еще автоматически не предполагает представления о множественности миров, а в таком случае, граница между «возможным миром» и «реальным миром» стирается, ибо реальный мир фактически может оказаться единственным из возможных.
Как мы постараемся показать, у йенского логика действительно были серьезные основания принимать предпосылку единственности реального мира, причем во всех трех вышеуказанных смыслах, и именно эта предпосылка стала источником большинства теоретических проблем, которые характерны для фрегевской логики: проблема тождества, взаимозаменимости, парадокс анализа и др.
o Один денотат. Проще всего, как уже было отмечено, разглядеть «мир» во фрегевском понятии «das Wahre». Учитывая общую методологическую направленность идей Фреге, ясно, почему «мир» в аспекте das Wahre (т. е. как денотат) должен быть единственным – ведь признание множественности миров означало бы признание множественности истин, а это прямая дорога к релятивизму. Релятивизм же губителен для логики, так как лишает её объективного содержания и ставит под сомнение её нормативный статус в структуре человеческого познания.
o Одна точка соотнесения. Но в то же время, «мир» является для Фреге также и точкой соотнесения, ибо только его существование позволяет предложениям иметь утвердительную силу. В этом аспекте «мир» означает уже не «позитивный факт» (в терминологии Витгенштейна), но «действительность вообще» – то есть логическое пространство, внутри которого для предложений становится возможным быть истинными или ложными. И он должен быть единственным, чтобы гарантировать метафизическое единство утвердительной силы и предотвратить ее психологизаторскую трактовку.
o Один контекст. Наконец, «мир» неявным образом выступает в его работах еще и как контекст употребления, т. е. язык. В этом отношении надо заметить, что Фреге принадлежал к той специфической философской традиции, которая рассматривала язык в качестве «универсального посредника»[8]. Согласно этой традиции, мы не можем выйти за пределы понятийной системы, воплощаемой нашим языком, и видеть его со стороны. В определенном смысле оказывается, что язык субъекта и есть его мир[9]. Это делает невыразимыми наши базисные семантически понятия, и единственным видом рационального теоретизирования о языке остается проработка его логического синтаксиса.
Данный аспект проблемы, на наш взгляд, был для Фреге решающим. Здесь предпосылка единственности реального мира выполняет важнейшую функцию: она позволяет обосновать принцип композициональности. Суть данного принципа заключается в том, что значение (или шире – любое семантическое свойство) комплексного языкового выражения должно быть функцией значений (или соответственных семантических свойств) его составных частей.
По сути своей, требование композициональности, как замечает Я. Хинтикка [10], весьма нереалистично, поскольку оно предполагает семантическую независимость от контекста, которая возможна лишь в искусственно созданных формальных языках. Для Фреге же это была одна из ключевых идей, без которой он не мыслил себе построение экстенсиональной логики.
Особенно заметна оказывается приверженность йенского логика идее единственности мира при рассмотрении вводимых им понятий «смысла» и «денотата» [99]. Денотаты очевидно являются сущностями из действительного мира. Смысл же выражения предполагает, согласно Фреге, еще и способ данности денотата, способ указания на него. Но говорить о способе, которым задан денотат, значит говорить о зависимости денотата от того возможного мира, в котором он локализован. В большинстве современных семантик (типа Крипке или Монтегю) это вопрос рассматривается как межмировой, а не внутримировой. Фреге же, в силу изложенных выше соображений, не мог себе позволить подобную трактовку смыслов, и фактически вынужден был постулировать внечувственный «платонический» мир смыслов внутри самого нашего мира для объяснения явлений, которые проще и естественнее было бы анализировать в терминах пространства возможных миров[10].
Итак, если рассматривать концепцию Фреге сквозь призму СВМ, её краеугольными камнями надо признать допущение
(1) только одного денотата для всех истинных высказываний (абстрактное das Wahre),
(2) только одной точки соотнесения (действительного мира) и
(3) только одного – зато универсального – контекста интерпретации.
Все развитие логической семантики в ХХ веке шло, на наш взгляд, по пути постепенного осознания и преодоления данной универсалистской установки.
В классической (референциальной) семантике признается только один возможный мир, то есть, по сути, нет различия между «миром», «контекстом» и «моделью». Точка интерпретации (контекст), точка соотнесения (мир) и истинностное значение «истина» сливаются в единый абстрактный объект das Wahre.
В крипкевской семантике признается множество возможных миров (его подмножества выступают интенсионалами предложений), но по мирам варьируется только истинность предложений, а не их экстенсионалы. Другими словами, понятия «мир» и «модель» разделяются, но нет различия между моделью и контекстом.
Наконец, в семантике Монтегю миры выступают уже не просто как точки соотнесения, но и как точки интерпретации, т. е. контексты. Экстенсионалы предложений релятивизированы к мирам, интенсионалы же задаются в рамках модели в целом и представляют собой функции из множества возможных миров в множество его подмножеств.
Резюмируя сказанное, мы можем смело сказать, что технические возможности СВМ явно богаче, чем у классической референциальной семантики. Она, безусловно, расширяет наше понимание логического, наши представления о бытии и познании. Но при этом философские основания СВМ, безусловно, нуждаются в уточнении.
3. Основные философские подходы к интерпретации «возможных миров»
Заметим, что идея возможных миров сегодня весьма популярна не только логической семантике, но и в философии, истории, искусствознании. Чаще всего она формулируется в результате анализа сослагательного наклонения и условных (в том числе контрфактических) высказываний. При этом особый интерес представляют исследования, посвященные структуре, функциям и классификации возможных миров в различных областях науки[11].
Однако что же это такое – возможный мир? Сколько их, на что они похожи, существуют ли они на самом деле? Кто живет в этих возможных мирах, как эти «некто» общаются? Связаны ли миры между собой, и если да, то как? Как следует понимать пространство возможных миров и роль выделенного – актуального – мира в нем? Как соотносится он с другими мирами, что означает отношение «достижимости» («альтернативности»)? К сожалению, не существует единственного и общепризнанного ответа ни на один из этих вопросов.
Мы вольны трактовать возможные миры очень разнообразно. А в силу этой вольности в трактовках меняются и все сопутствующие понятия. Онтология возможных миров – удивительно захватывающая тема. За сухими выкладками об описаниях состояний, положений дел, потенциях, акциях, индивидуирующих функциях и жестких десигнаторах покоится бескрайнее море самых животрепещущих вопросов, а сами выкладки только лишь демонстрируют живую заинтересованность людей в тайнах, кроящихся под легкой завесой очевидности.
Мы попытаемся лишь в самом первом приближении изложить наши попытки охватить безбрежный океан подходов к представлениям о том, что есть возможный мир. Скорее всего, это даже не попытка «охватить», а попытка предварительной классификации – возможно, и неполной на данный момент. На наш взгляд, всякий объект исследования непременно несет в себе какую-то структуру – видимую или невидимую. Задача увидеть невидимое, хотя бы попытаться сквозь мглу и туман рассмотреть намечающиеся очертания – возможно, не очень благодарная, но захватывающая.
Исходным основанием нашей классификации служит онтологический и эпистемический статус, приписываемый возможным мирам в различных концепциях. Это позволяет выделить три базовых подхода, назовем их условно:
1) номинализм,
2) реализм,
3) конструктивизм.
Номинализм. Самая широко распространенная трактовка возможных миров сводится к представлению о них как о неких потенциях. Есть реальный – выделенный − мир. Этот мир может рассматриваться в качестве физического (Лейбниц), «натурального», так сказать, мира, в котором мы все живем и который единственный является самым что ни на есть настоящим, остальные же – всего лишь возможные (относительно «нашего», «родного» мира). Или же реальный мир рассматривается как описание состояния (Хинтикка), в котором истинны все предложения, соответствующие положению дел в нашем мире и ложны все несоответствующие. При таком подходе возможные миры вполне заслуживают своего названия. Они действительно всего лишь возможные, не более того.
Но даже в такой интерпретации возможные миры помогают решать многие проблемы. Казалось бы, если они всего лишь фикция, а есть только наш совершенно реальный мир, зачем выдумывать какие-то дополнительные сущности, которые только затемнят восприятие действительности? Однако этот шаг оказывается весьма продуктивным, поскольку позволяет эффективно вводить модальные понятия и с их помощью решать многие традиционные проблемы. Например, еще в XVIII веке Лейбниц с помощью концепции возможных миров построил новую Теодицею, по-своему оправдав Бога за проявление зла в мире. А в ХХ веке в терминах возможных миров были сформулированы многие вопросы эпистемологии, теории сознания, искусственного интеллекта, этики и даже аналитического богословия[12]. Возможные миры (даже лишенные статуса реального существования) являются необходимой и полезной частью философского дискурса.
Реализм. Гораздо менее распространенным подходом является рассмотрение возможных миров не как просто возможных, а по-своему совершенно реальных – таких же, как наш, равноправных ему. Пожалуй, впервые такой подход продемонстрировал в VI веке до н. э. Демокрит – в бесконечной пустоте, являющей собой небытие, величаво, бесстрастно, стремительно и отрешенно несется бесконечное число атомов, сцепляясь в бесконечное число разнообразнейших миров. Да, мы живем в одном из таких миров и он кажется нам единственным и неповторимым, но это иллюзия. Нет никакого отдельного, особенного, выделенного мира. Выделенность мира обусловлена только лишь тем, что именно в этом мире мы выносим о нем суждения. Наивно полагать, что на таком хлипком основании можно со всей ответственностью утверждать, что наш мир – единственный.
В наше время такая концепция тоже имеет своих сторонников. Самым ярким из них, безусловно, является Д. Льюис. Его концепция «модального реализма» [см. 12] с самого начала вызывала (и продолжает вызывать) весьма изобретательную критику, но все же остается по-своему привлекательной в философском смысле. Суть данной концепции можно передать с помощью шести принципов:
1. Возможные миры существуют.
2. Они относятся к тому же роду, что и реальный мир (отличаясь от него по содержанию, но не по своему онтологическому статусу).
3. Они несводимы к каким-то более элементарным сущностям.
4. Действительный мир выделен среди них лишь индексально (говоря, что данный мир «реален» мы подразумеваем лишь то, что это «наш» мир).
5. Каждый возможный мир объединен пространственно-временным взаимодействием своих частей; между собой возможные миры изолированы во времени и пространстве.
6. Между возможными мирами не существует причинно-следственных связей.
Таким образом, по мнению Льюиса, существует множество возможных миров, каузально не связанных друг с другом, но, тем не менее, абсолютно реальных. В этих мирах действуют абсолютно реальные персонажи, которые могут отличаться от мира к миру, но при этом все же сохраняют определенную самотождественность.
Конструктивизм трактует возможные миры как некие ментальные сущности, выполняющие важные конституирующие функции в рамках деятельности нашего сознания и данные ему в рефлексии. При таком подходе они вполне реальны, но уже не в натуралистическом смысле. Точнее, вопрос о естественной («физической») реальности миров тут даже не ставится – благодаря своеобразному «эпохе» эта проблема как бы выносится за скобки. Даже выделенный мир трактуется как мир опыта (для каждого свой собственный), содержащий в себе все очевидности, необходимые для признания его реальным.
В качестве одного из примеров такого подхода в современной аналитической философии нам видится эпистемологический конструктивизм Н. Гудмена [5], который рассматривает мир не просто даже как ментальную целостность, но как некий способ конструирования этой целостности вкупе с нею самой. Так, признавая множество миров (причем миров действительных, а не мнимых[13]), Гудмен радикально переосмысливает само понятие действительности. Действительность, равно как и истинность, оказываются у него дважды релятивизированы – во-первых, они зависят от выбранного мира, во-вторых, могут варьироваться даже внутри самого этого мира, порождая всевозможные символические реальности. Дело в том, что подлинная онтологическая роль возможных миров, по Гудмену, заключается в том, что они не столько составляют реальность, сколько конструируют её. «Многие вещи – материя, энергия, волны, явления – из которых сделаны миры, сами сделаны наряду с мирами. Но из чего они сделаны? Не из ничего, в конце концов, а из других миров. Создание миров, поскольку мы знаем его, всегда начинается с уже имеющихся миров; создание есть переделка» [5, с.9].
Основные способы создания миров, по Гудмену:
o Композиция и декомпозиция – аналитическое выделение частей (объектов) внутри мира и их соединение в новые комбинации (при этом оппозицию анализа и синтеза нельзя рассматривать как абсолютную дихотомию – это всего лишь две стороны одной медали)
o Нагрузка – акцентирование некоторых релевантных различий, приводящее к обособлению определенных версий мира в самостоятельные миры
o Упорядочение – миры, не отличающиеся по объектам или по акцентированию, могут отличаться по упорядочению; например, миры различных конструктивных систем отличаются порядком происхождения
o Удаление и дополнение – расчистка внутри мира определенных пространств путем игнорирования несущественных объектов и различий с последующим заполнением этих пробелов смелыми экстраполяциями.
o Деформация – переход от избыточного акцентирования к фактическому искажению, порождающий «абсурдные» и «карикатурные» по отношению к нашему миры.
«Мир» для Гудмена – категория онтологическая и эпистемологическая одновременно. Миры существуют, но не как предзаданные нашему познанию объекты, а скорее как способы их постоянного конструирования и переконструирования. Равным образом, наши знания о мирах тоже представляют собой «миры», требующие интерпретации и переинтерпретации. Здесь отчетливо видна основная установка постклассической философии: нельзя провести никакое ясное и устойчивое общее различие между содержанием и способом дискурса[14]. «Когда ложная надежда на устойчивое основание оставлена, – пишет Гудмен [5, с.10], – когда мир замещен мирами, которые являются всего лишь версиями, когда субстанция растворена в функции и когда данное признается как принятое, мы оказываемся перед вопросами о том, как миры сделаны, как они проверяются и как они познаются нами».
4. Реален ли «реальный возможный мир»?
Ответ на этот вопрос, как мы показали, во многом зависит от того, что именно подразумевается под «возможным миром», и как именно трактуется понятие «реальности»[15].
А) Если возможные миры – это произвольные миры, доступные нашей фантазии, то реальный мир выделяется как единственный, непосредственно данный нам в ощущениях. Иные миры возможны, но недоступны, поскольку мы присутствуем как раз в том самом реальном, который требуется вычленить среди остальных. Объектами такого возможного мира являются действительно существующие люди, предметы, свойства и отношения. При таком подходе «реальный возможный мир» полностью соответствует наблюдаемому.
Б) Если возможные миры – это различные пути развития действительного мира (как осуществившиеся, так и неосуществившееся и те, которые только могут осуществиться), то гораздо более затруднительно выделить среди таких миров «реальный возможный мир», поскольку вопрос реализации в действительности того или иного события – вопрос достаточно сложный. История умалчивает (или не знает, или только предполагает) о многих событиях, что они были или не были. Будущее тем более неизвестно. В таком случае естественно полагать за «реальный возможный мир» те события, которые происходят на протяжении небольшого отрезка времени, такого, чтобы осуществимость этих событий могла быть проверена. Объектами такого реального мира выступают действительно существующие люди, предметы, свойства и отношения. При таком подходе «реальный возможный мир» полностью соответствует наблюдаемому в настоящий момент времени.
В) Если речь идет о «возможных мирах» как об описаниях состояний, то, очевидно, это уже не миры в физическом смысле слова, а их языковые модели. Тогда «реальным миром» будет описание состояния, включающее в себя все те (и только те) атомарные предложения, утверждение которых справедливо в данной теории. Такой «мир» состоит не из объектов, свойств и отношений, а из атомарных высказываний. Он, разумеется, никоим образом не совпадает с объективно существующим миром, но является его описанием.
Г) При трактовке реального мира как мира определенного субъекта выделение «реального возможного мира» среди иных возможных миров становится гораздо более затруднительным, поскольку здесь мы имеем дело не с экстенсиональными, но интенсиональными возможными мирами. Их реальность, достижимость и обычная доступность оказываются неочевидными. Здесь выделенный среди прочих возможных миров «реальный возможный мир» рискует во многом не совпасть с реальным миром (понимаемым хоть как объективный, хоть как «реальный возможный мир» Другого). Объектами такого мира оказываются люди, предметы, свойства и отношения такие и те, которые либо воспринимаются «владельцем» «реального возможного мира» непосредственно, либо признаются им как существующие. При таком подходе «реальный возможный мир» может как в достаточной мере совпадать с объективным, так и не совпадать. Хотя вряд ли возможна ситуация полного совпадения объективного реального мира и «реального возможного мира».
В заключение хотелось бы отметить весьма важный, с нашей точки зрения, философский факт. Концепция возможных миров, созданная с целью конструирования более гибких, множественных интерпретаций традиционных проблем, сама по себе допускает (а возможно, и с необходимостью предполагает?) множественность её собственных интерпретаций. Мы имеем дело не просто с новой (по сравнению с классической) теорией, но скорее с новой парадигмой конструирования теорий, существенным образом связанной тенденцией развития гуманитарных наук вообще. Классические представления о познании и реальности тем самым вовсе не отменяются, хотя их роль и место в новой картине оказываются гораздо более скромными на фоне «открывшегося нашему взгляду обширного ландшафта».
Литература:
1. «Возможные миры» в семантическом пространстве языка. Воронеж: ВГУ, 2001.
2. Горбатов аспекта логики – три аспекта истины. // Смирновские чтения по логике. Материалы 5-й конференции. М., 2007
3. Горбатов единственности реального мира и ее роль в логической системе Фреге. // Материалы IX научной конференции «Современная логика: проблемы теории, истории и применения в науке». СПб, 2008.
4. Горбатова ли «реальный возможный мир»? // Смирновские чтения по логике. Материалы 5-й конференции. М., 2007
5. Слова, труды, миры. // Способы создания миров. М.: "Идея-пресс" – "Праксис", 2001.
6. Лебедев Гудмена. // Способы создания миров. М.: "Идея-пресс" – "Праксис", 2001.
7. Смирнов и предикация. Комбинированные исчисления высказываний и событий // Синтаксические и семантические исследования неэкстенсиональных логик. М.1989
8. Смирнова возможных миров и обоснование логического знания. http://*****/ru/node/553
9. О смысле и значении. // Логика и логическая семантика. М., 2000.
10. Проблема истины в современной философии. // Вопросы философии 1996, №9.
11. Anderson C. A. General Intensional Logic // Handbook of Philosophical Logic. Eds. D. Gabbay, F. Guenthner. D. Reidel p. 1984. Vol. II.
12. Lewis D. On the Plurality of Worlds. Oxford: Blackwell, 1986.
[1] Эйнштейн А, Эволюция физики. М., 1965, с. 125.
[2] В данной работе мы не будем рассматривать другие варианты неклассических семантик – ситуационную, теоретико-игровую, трансляционную и т. д.
[3] «Мы вынуждены признать в качестве значения предложения его истинностное значение. Под истинностным значением – значением истинности предложения я понимаю то, что оно либо истинно, либо ложно.» [9, с.235].
[4] Ср., например, с широко известным историко-методологическим тезисом «история не знает сослагательного наклонения». Не является ли он следствием узко-позитивистского отношения к истории, основанного на убеждении, что осмысленно может быть только то, что верифицируемо? Разве современные исследования не показывают, что «альтернативная» («контрфактическая») история обладает весьма богатым эвристическим и объяснительным потенциалом?
[5] Kripke S. Outline of a Theory of Truth // Journal of Philosophy, 72: 690–; Нintikka J. Models for Modalities. Dordrecht: D. Reidel, 1969.
[6] Прагматика и интенсиональная логика // Семантика модальных и интенсиональных логик. М., 1981; Советы по модальной логике // там же; Cresswell M. J. Logic and languages. L., 1973.
[7] Пикантность ситуации заключается в том, что при исследовании философских оснований семантики возможных миров нам приходится на методологическом уровне пользоваться контрфактическими высказываниями, обсуждая, какие из оригинальных идей Фреге оказались реализованными в рамках его логико-философской программы, а какие, по объективным причинам, остались в разряде potentia. Надеемся, что вдумчивый читатель не упрекнет нас здесь в порочном круге.
[8] См. Heijenoort, J. van, Logic as calculus and logic as language // Synthese, vol.; Kusch M. Language as calculus vs. language as universal medium: a study in Husserl, Heidegger, and Gadamer. Dordrecht: Springer 1989; Проблема истины в современной философии. // Вопросы философии №9 (1996).
[9] См. знаменитое высказывание Витгенштейна: «Границы моего языка означают границы моего мира» (ЛФТ, 5.6).
[10] Именно в силу данной причины Фреге не смог адекватно решить проблему взаимозаменимости в эпистемических контекстах. Два термина взаимозаменимы salva veritate в данном контексте, е. т.е. они указывают на один и тот же денотат во всех возможных сценариях (мирах), релевантных данному контексту. СМВ, благодаря своей естественности, стала успешной альтернативой платонической семантике Фреге.
[11] Например, в монографии [1] дается целая типология возможных миров с точки зрения литературоведа: от «ближайшего мира», которые почти так же реален, как и мир действительный, отличаясь от него лишь неуловимыми деталями, до «ирреальных» и даже абсолютно «алогичных» миров.
[12] См., например, Plantinga A. C. Nature and Nessecity. Oxford University Press, 1978, Plantinga A. C. God and Other Minds, Ithaca: Cornell University Press, 1967; rev. ed., 1990 и др.
[13] «Мы ведем обсуждение в терминах не множественных возможных альтернатив к единственному действительному миру, но множественных действительных миров» [5, с.6].
[14] См. [6].
[15] Более подробный анализ был нами дан в [4].
