Выступление Председателя Высшего Арбитражного Суда РФ А. Иванова на заседании Правления РСПП 21 июня 2006 г

Выступление Председателя Высшего Арбитражного Суда РФ А. Иванова на заседании Правления РСПП 21 июня 2006 г.

, Председатель Высшего Арбитражного Суда РФ

Добрый день, уважаемые члены Правления!

Я хотел бы подчеркнуть открытость Высшего арбитражного суда, готовность его к диалогу с представителями бизнес сообщества по основным вопросам нашей профессиональной деятельности. Мы заинтересованы в том, чтобы организатором такого диалога выступали общественные объединения предпринимателей. Понимаю, конечно, каждому бы хотелось обсуждать свои проблемы сепаратно, но его соседу не хотелось бы, чтобы его сосед сепаратно эти проблемы обсуждал. Поэтому я думаю, что общественные объединения созданы в том числе и для того, чтобы организовывать процесс обсуждения тех или иных значимых вопросов, как для бизнес-сообщества, так и для судебной системы.

Ситуация с подготовкой проекта Постановления пленума ВАС «О добросовестности налогоплательщиков» выглядит следующим образом. Мы уже подготовили вариант, который будет обсуждаться на заседании Президиума в ближайшее время. После этого он будет утвержден на пленуме. История его подготовки такова. Сначала появилась судебная практика. Она была представлена довольно многочисленными категориями дел, сначала разрозненных и в основном связанных с уплатой налогов через проблемные банки. Категория «добросовестности» начала использоваться для оценки реальных экономических действий участников тех или иных гражданских правовых сделок, реальных экономических операций. На самом деле, когда форма и содержание противоречили друг другу, категория «добросовестности» стала критерием оценки истинности намерений сторон. Постепенно эта практика стала распространяться на возмещение экспортного НДС и на предъявление к затратам расходов в связи с уплатой налога на прибыль. Начали складываться самые разные ситуации, в которых суды стали усматривать недобросовестность.

Бывали такие решения, где, например, недобросовестность выводилась из того обстоятельства, что налогоплательщик раньше имел нарушения налогового законодательства. Или же, допустим, исходя из того, что он вступал во взаимоотношения с какими-то поставщиками, которые не уплачивали налоги. И, поскольку это вызывало самые разные оценки и в бизнес-сообществе, и в научной среде, мы решили, что нужно сделать обобщение сложившейся судебной практики и создать некое руководство к действию, которое могли бы использовать наши суды для оценки соответствующих действий. Тем более что на Президиуме Высшего Арбитражного Суда было рассмотрено уже немало дел такого рода.

Основная проблема была в том, чтобы разграничить средства законной налоговой оптимизации от способов уклонения от уплаты налогов путем искажения реального смысла экономических операций, которые совершают те или иные субъекты бизнес сообщества. И мы пытались сформулировать общие принципы и создать определенный набор случаев, в которых мы с одной стороны готовы увидеть злоупотребления, готовы увидеть признаки недобросовестности, а с другой стороны тот перечень случаев, которые сами по себе не могут рассматриваться в качестве проявлений недобросовестности. В проекте постановления, работа над которым сейчас завершается, как раз и закрепляются все категории таких случаев.

Оба перечня остаются открытыми. Надо понимать, что способов законной и незаконной налоговой оптимизации может быть очень много. И мы заранее их все назвать не можем. Главное, сформулировать общий подход к ним и ориентировать суды на то, чтобы они правильно оценивали те или иные случаи.

В качестве иллюстрации для такого подхода я приведу одно из дел, которое было рассмотрено нами сравнительно недавно. Речь шла о возмещении экспортного НДС в пользу организации, которая получает прибыль только за счет возмещения экспортного НДС. Без возмещения она убыточна. Мы оценивали эту ситуацию. И наши суды сначала приняли решение, что это недобросовестная организация. Но потом, когда дело рассматривалось на Президиуме, пришли к выводу, что есть такие сегменты рынка и такие виды бизнеса, в которых рентабельность не превышает ставки НДС. В принципе, возможна ситуация, при которой налогоплательщик получает прибыль, только возмещая НДС. Поэтому, при отсутствии других признаков недобросовестности, сам факт этот не является ее свидетельством. И примеров таких дел можно назвать довольно много.

Я думаю, многие из вас об этом читали и подробно здесь не нужно описывать конкретные примеры, которые становились предметом рассмотрения у нас на Президиуме. Например, когда реальные экономические операции не осуществляются: перевозка товаров не производится, а составляются документы в одном месте и скрепляются печатями разных юридических лиц. Конечно, здесь явные признаки недобросовестности, которые должны быть предметом очень серьезного рассмотрения.

Для нас главное, чтобы те случаи, которые уже нашли отражение в практике и квалифицированы определенным образом, были доведены до сведения судов, чтобы они могли принимать правильные решения исходя из общих рекомендаций. При этом мы закрепляем общий принцип презумпции добросовестности участников гражданских правоотношений и соответствие их формальных и реальных операций. Всё остальное должен доказать налоговый орган. Это его обязанность – доказать недобросовестность. И при отсутствии доказательств налогоплательщик признается добросовестным.

Очень сложная проблема - неуплата НДС в цепочке. Я думаю, вы знаете, она актуальна не только для России, но и Европейского союза, где вопросы с возмещением НДС являются наиболее серьезными с точки зрения уклонения от уплаты налога. Здесь мы постарались реализовать позицию, которая закреплена в решении Люксембургского суда – суда Европейского союза по этому вопросу. То есть надо доказать, что организация знала или должна была знать о том, что контрагент в цепочке не уплачивает НДС. Либо (это мы добавили) надо доказать, что организация осуществляет деятельность исключительно с такими контрагентами, которые не уплачивают НДС.

Мне кажется, что готовящееся постановление в целом соответствует сложившейся судебной практике и обеспечивает баланс публичных и частных интересов в этой сфере, потому что, будем откровенны, до конца разрешить ситуацию с неуплатой налогов нам пока не удалось. И если крупный бизнес уже в значительной мере вышел из тени (и, может быть, уже в очень серьезной мере), то ситуация с мелким и средним бизнесом остается неоднозначной. Поэтому здесь баланс публичных и частных интересов состоит в том, что тот, кто не уплачивает налоги, должен быть наказан, но тот, кто ведет обоснованную и рациональную экономическую деятельность, не должен ущемляться по этим мотивам. Исходя из этого принципа, мы и хотели построить наше постановление пленума ВАС по добросовестности налогоплательщиков.

Поскольку многие критикуют понятие «добросовестности» как таковое, теоретически, наверное, с ним есть известные сложности. Я бы, конечно, предпочел бы на будущее заменить его каким-то иным понятием. Но раз уж оно появилось в нашей практике, нам никуда от этого не деться. Мы это сделали, развернули его и конкретизировали в этом Постановлении при помощи такого понятия, как «неосновательно полученная налоговая выгода». Через эту категорию мы раскрываем понятие «недобросовестности». Я думаю, проект в ближайшее время появится в Интернете, поэтому его можно будет обсуждать более предметно.

Второй важный вопрос, который касается и, наверное, очень серьезно затрагивает бизнес, это корпоративное управление и захваты собственности.

К сожалению, и я вынужден это признать, иногда наши суды используются в качестве средства такого корпоративного захвата. И это касается не только Арбитражных судов, но и судов общей юрисдикции. Но, если быть откровенным, то, наверное, не только суды, но не в меньшей степени и другие правоохранительные органы, в частности, органы следствия, службы судебных приставов довольно часто используются для подобного рода противозаконной деятельности. Конечно, нужно заниматься серьезной коррекцией законодательства в этой сфере.

Мы поддерживаем законопроект, который разработан Минэкономразвития, хотя там есть некоторые неясности, которые требуют более детального обсуждения и, на наш взгляд, могут быть в свою очередь использованы корпоративными шантажистами. Но рискну высказаться следующим образом. Цель корпоративных шантажистов – быстро захватить чужой бизнес и быстро его реализовать. Именно на этом основан принцип их деятельности. Главным методом противодействия, видимо, должен быть принцип медленного принятия решений по этим вопросам. Если этот процесс принятия решений будет основательным, в частности, в наших судах, если они будут взвешенно останавливаться на анализе всех вопросов и не будут принимать скоропалительных принудительных действий, то отчасти (это как некий общий принцип) система корпоративного захвата будет лишена одного из важных своих элементов (внезапности и быстроты, резкости соответствующих действий корпоративных шантажистов).

Перечень мер, которые предусмотрены в этом законопроекте Минэкономразвития, довольно широкий. Арбитражных судей в нем касаются многие положения. И мы поддерживаем, в частности, известное предложение о том, что все споры с руководством по поводу восстановления на работе членов Советов директоров и генеральных директоров передаются в ведение арбитражных судов. Потому что сейчас это основной метод, при помощи которого корпоративный спор передается в суды общей юрисдикции. Нередко под предлогом «восстановления на работе» принимаются обеспечительные меры, связанные с запретом деятельности, принятия решения Общими собраниями и прочие ограничения.

То, что все эти дела сосредоточатся в одном суде, когда спорящие стороны не будут ездить и ловить корпоративных захватчиков в каждом суде по всей стране, с кем они пытались договориться, это, на мой взгляд, сделает корпоративные захваты гораздо более затруднительными. Хотя мы должны все понимать, что бороться надо с противоправными корпоративными захватами. Между тем приобретение корпоративного контроля может осуществляться принудительно помимо воли каких-то акционеров, но в законных рамках. И задача судов, прежде всего, состоит в том, чтобы провести правильную границу между тем, когда корпоративный контроль приобретается законными методами и когда корпоративный контроль захватывается противоправно. Приобретение корпоративного контроля должно быть четко урегулировано в законодательстве, как это происходит во многих европейских странах, когда любое лицо делает это публично, доводит до сведения всех, с соблюдением определенных процедур.

В этом нет ничего плохого, потому что концентрация бизнеса необходима. И она часто является способом сделать его более эффективным. Поэтому, как я уже говорил, задача состоит в следующем. Нужно провести границу между тем приобретением корпоративного контроля, которое происходит правомерно, и не должно подвергаться осуждению с точки зрения закона, и тем противозаконным преступным захватом корпоративного контроля, который практикуют рейдеры и который должен быть предметом самого пристального внимания правоохранительных органов.

На эту задачу должны быть нацелены усилия всех экономических ведомств – создать такую процедуру, которая позволяла бы правомерно, публично и гласно приобретать контроль над теми или иными видами бизнеса с соблюдением, разумеется, антимонопольного законодательства, акционерного законодательства и всех прочих правил. И в этом смысле, мне кажется, очень важным является роль общественных объединений и предпринимателей, которые могут создавать различные структуры, занимающиеся посредничеством в рассмотрении корпоративных споров. Мы поддерживаем инициативы, направленные на создание таких структур в бизнес-сообществах, поскольку они, конечно, будут способствовать внедрению упорядоченных правил и нормальных режимов.

И последнее, что, наверное, мне хотелось бы сказать, применительно к корпоративным захватам, это то, что, к сожалению, им способствует сложившийся в 90-е годы метод ведения бизнеса, когда активы и операционная деятельность разделяется по разным компаниям. Именно эта ситуация создает благоприятную почву для корпоративных захватов. Важно иметь в виду, что компании-жертвы как правило не публичны.

При незаконном захвате публичных компаний возникают многочисленные проблемы, связанные с падением стоимости акций. И на такие крупные публичные компании корпоративные захватчики просто в большинстве случаев не покушаются, потому что они понимают, что в результате стоимость акций значительно снизится, а, следовательно, захват станет неэффективным. Поэтому мне кажется, что одним из важных элементов является все-таки создание стимулов, направленных на то, чтобы наши компании держали активы и операционную деятельность в рамках одного юридического лица и организовывали эту деятельность оптимальным образом, не раскладывая ее между разными структурами. Но для этого должны произойти очень серьезные изменения не только в менталитете нашего бизнес-сообщества, но и в практике работы наших налоговых правоохранительных органов. Понятно, что такое разделение не от хорошей жизни было выбрано бизнесом, но для того, чтобы защитить свои вложения. Поэтому защита вложений должна быть максимально обеспеченной. И это будет условием, при котором компании согласятся объединить операционную деятельность и активы в рамках единых юридических лиц.

Полагаю, что и бизнес-сообщество должно думать о мерах по стимулированию таких действий. Потому что это будет способствовать укреплению самого бизнес-сообщества. Оно будет тогда состоять из полноценных компаний, которые широко известны, публичны и ведут свою деятельность открыто, и, соответственно, в отношении таких компаний невозможно поступать закрыто, келейно и с нарушением законодательства. Мне бы хотелось на этом закончить свое короткое выступление. Если есть какие-то вопросы, я готов на них ответить.

Спасибо, Антон Александрович. Конечно, вопросы, я думаю, есть. Я на всякий случай дам Вам проект нашего Постановления, чтобы вы видели, что мы одобрительно относимся в деятельности Высшего арбитражного суда. Я хотел бы дать возможность первому задать вопросы или сделать комментарий Михаилу Маратовичу Фридману, председателю комитета по судебной административной реформе и собственности РСПП.

, председатель Совета директоров –Банк»

То, что мы сейчас услышали, Антон Александрович, это очень важно. Действительно, это проблемы, которые нас очень волнуют. И проблемы добросовестности и недобросовестности налогоплательщиков, которые поддаются такому трудному определению, и вопрос того, что есть захват, и что есть поглощение, которое существует во всех бизнес-практиках мира и является необходимым элементом развития рыночных механизмов.

То, что было высказано, на мой взгляд, абсолютно соответствует нашим практическим представлениям об этих вопросах. Конечно, это требует более детального обсуждения. У нас есть, например, опыт подобного обсуждения закона о банкротстве, которое на самом деле является одной из разновидностей тех же самых корпоративных захватов. При нашем активном участии в свое время этот закон был достаточно сильно переработан. В итоге, можно сказать, использование механизма банкротства как метода насильственной смены собственника, в общем, сошло практически на нет. Я думаю, что это было действительно достигнуто во многом за счет того, что представители соответствующего министерства общались достаточно активно с представителями бизнеса, в частности, РСПП. Мы и как «захватчики», и как «объекты захвата» делились жизненным опытом.

Мы и сейчас собрали достаточно большое количество актуальных для нас вопросов, как, скажем, налоговый, который после известной ситуации вокруг ЮКОСа стал крайне трепетным. Поэтому мы за налаживание регулярного общения с судейским сообществом. Судьи, безусловно, обладают глубокой и разносторонней практикой судебных слушаний, а бизнес владеет не менее глубокими и не менее разносторонними знаниями, как это претворяется в жизни. Поэтому я считаю, что если бы был такой форум, на котором мы могли бы как-то все наши вопросы суммировать и их обсуждать, то это было бы полезно для нас как для бизнес-сообщества. Но мне кажется, что это было бы не менее выгодно для качества решений, принимаемых и Высшим Арбитражным Судом, и на уровне отдельных арбитражей. Собственно, это всё. А так, в целом мне кажется, очень правильное и точное описание ситуации. И мы будем, безусловно, ее полностью поддерживать.

Спасибо.

Коллеги, вопросы к Антону Александровичу? Давид Михайлович.

Я с большим удовольствием выслушал, как вы сказали о практике, которая сегодня есть в арбитражном суде. Но хотел бы добавить. Вот одна ситуация, один пример, в сельском хозяйстве.

Есть такой колхоз «Дружба» в Краснодарском крае. Это один из немногих прибыльных колхозов, который владеет огромным количеством молочного стада и является нашим поставщиком. Как происходит захват? Покупается одна акция. Этот человек выдвигает (всего 1200 акционеров) определенные претензии к руководству. Сразу же слетаются все административные и правоохранительные органы, возбуждают уголовное дело. Суд арестовывает реестр и арестовывает все операции вообще по колхозу. То есть молоко уже не продается, его приходится сливать. И местной администрацией ставится вопрос: или вы продаете эти акции, или директор оказывается в тюрьме. Это вот сейчас происходит, сегодня, буквально каждый день. Мы как-то стараемся помочь, потому что это одни из наших основных поставщиков. Но и местная администрация, и суд, и правоохранительные органы работают именно на представителя определенной компании. К кому обращаться в данном, довольно типичном, случае?

К нам с таким делом точно пока не обращались. Когда такие события случаются, то, конечно, мы стараемся реагировать на эти обращения. Это важно. Поэтому я не уверен, что это наш суд, а не суд общей юрисдикции. Надо просто эту ситуацию изучать. Здесь заранее высказываться трудно.

Но очень любопытно, кстати. Мы стараемся реагировать на обращения к нам, когда наши судьи допускают неосновательные обеспечительные меры. И мы, в принципе, довольно часто выступаем за то, чтобы лишить их в таких случаях полномочий. Но возникает другая крайность. Появилась другая крайность, когда судьи стараются вовсе не выносить обеспечительные меры. И теперь это делают правоохранительные органы, которых, между прочим, никто даже с работы не снимает за возбужденное уголовное дело и принятые по нему обеспечительные меры.

Вот, если у нас судья арестовывает или запрещает проведение общего собрания, мы его «потащим» на квалификационную коллегию и лишим полномочий, если он нарушил правила принятия таких мер. Следователь же за то, что он возбудил уголовное дело по данной ситуации, арестовал все акции – не отвечает практически никак. И это тоже проблема, которая требует своего решения. Мы обсуждали ее, когда на правительстве рассматривался вопрос о концепции Минэкономразвития. Я считаю, что необходимо принять решение, чтобы в отношении сотрудников правоохранительных органов поступали, по крайней мере, точно также как в отношении судей. Чтобы не было никаких вариантов ухода от ответственности. Это правильный механизм, и его надо использовать.

Антон Александрович, во-первых, конечно, очень много происходит сегодня в арбитражных судах, в Высшем Арбитражном Суде того, к чему присматриваются и бизнес, и законодательство, и граждане. Например, появился состав судей со специализацией по корпоративным спорам. Пять лет убеждали Высший Арбитражный Суд, что это необходимо, что есть особая специфика в этих спорах. Наконец, эти судьи появились. С их постановлениями арбитражный суд закрепляет очень много позитивного.

Я полностью поддерживаю предложение Михаила Маратовича о поиске форм, разумеется, только легитимного взаимодействия Высшего Арбитражного Суда и бизнес-сообщества. Думаю, что если мы найдем решение, это сильно обогатит обе стороны. Но я хотел бы сказать о следующем. Я всё время возражаю, когда говорят, что главная проблема в корпоративных спорах – это процедуры и процессы. Что, стоит лишь что-нибудь поправить немножко и всё встанет на свои места.

Две проблемы мы видим, решив которые можно будет резко уменьшить количество захватов. Первое – это то, что сказал господин Якобашвили о том, что лицо, купившее одну акцию, вдруг предъявило материальные претензии к компании. Вообще говоря, странно звучит право отдельно взятого акционера обращаться с иском о защите имущественных интересов к имуществу компании. Потому как для этого существует свой институт: собрание акционеров, Совет директоров. И только вместе они владеют этой компанией. На наш взгляд есть только один случай имущественного интереса отдельного лица непосредственно к компании, это когда начислены, но не выплачены дивиденды.

Так вот, я вам хочу сказать, что 98% атак на компании начинается с иска миноритария. Причем с иска о защите имущественных интересов с последующим введением обеспечительных мер. К сожалению, нам пока не удается Минэкономразвития убедить в том, что здесь надо опуститься до фундамента, до основ и посмотреть, чего больше от этой нормы: вреда или пользы.

И второе. Парадигма добросовестного приобретателя. Мы постоянно поднимаем вопрос о том, что в развитых системах она защищает участника оборота. Но тогда и только тогда, когда собственник уже защищен. Что получается у нас сегодня? Лицо атакующее оказывается в конце добросовестным приобретателем, которого мы защищаем. Я, конечно, понимаю, к каким серьезным последствиям может привести какой-то пересмотр подходов к этой проблеме. Но получается, что сегодняшнее право защищает скупку краденого. Потому что в большинстве случаев именно начавший атаку и оказывается в итоге владельцем. Поэтому вот два вопроса: добросовестный приобретатель и право минора. Избыточное, на наш взгляд, право минора иметь имущественные интересы к имуществу компании.

Я не уверен до конца, что следует ограничивать возможность миноритарных акционеров предъявлять иски к компаниям, поскольку все-таки ситуации бывают разными. Если речь идет о владельце одной акции, которая составляет ноль целых ноль, ноль, ноль от уставного капитала – это одна ситуация. А ведь речь может идти о владельце блокирующего пакета акций, у которого довольно серьезные интересы и в том числе довольно серьезные права есть по отношению к акционерному обществу, которые могут быть ущемлены, например, владельцем контрольного пакета. Поэтому я не уверен, что здесь был бы правильным однозначный подход - давайте запретим все иски миноритарных акционеров во всех случаях.

Да, конечно, эти иски, на мой взгляд, нужно ограничивать. Может быть сроками, которые должны быть введены на их предъявление, может быть, пакетами акций, которые принадлежат тому или иному акционеру, может быть иными дополнительными условиями. Например, иск должен быть обусловлен, получением какой-то реальной экономической выгоды от его удовлетворения. Иными словами, ту же самую концепцию добросовестности следовало бы трансформировать применительно к искам миноритарных акционеров. Потому что многие иски заявляются исключительно с целью навредить другому и ни с какой иной. Может быть, стоило бы также более жестко подходить здесь к взысканию судебных издержек. Но полностью исключить этого нельзя. Мы не можем свести всё разнообразие таких ситуаций к одному общему принципу.

Кстати, мы недавно приняли решение о том, что при злоупотреблении процессуальными правами судебные издержки могут взыскиваться с соответствующего лица в полном объеме в размере понесенных расходов. Начало было положено делом о корпоративном захвате, когда один из акционеров начал предъявлять неосновательные иски по копии договора в разных судах. В результате с него взыскали все расходы, которые предъявил ответчик по этому иску, связанные с защитой в разных судах. Мне кажется, что это очень любопытное для практики решение. Оно, возможно, изменит ситуацию к лучшему в части взыскания судебных издержек. Так что в принципе подход арбитражных судов к взысканию судебных издержек меняется потихоньку. Они будут взыскиваться в гораздо большем объеме.

Что касается второго вопроса, об отказе от защиты добросовестного приобретателя бездокументарных ценных бумаг, то он является составной частью более общей проблемы защиты вообще добросовестного приобретателя вещи в целом. Мы пришли к выводу о том, что такой добросовестный приобретатель подлежит защите. Эту позицию высказал Конституционный суд в одном из своих постановлений, признав, что этот принцип подлежит неукоснительному соблюдению.

Другое дело, что есть особенности, применительно к истребованию бездокументарных ценных бумаг, и они должны быть отражены в законодательстве. В частности, все считают, что владеть такими бумагами невозможно, поэтому надо сформулировать особую процедуру, особый порядок защиты этого добросовестного приобретателя. Но весьма возможно, что в каких-то обстоятельствах его не следует защищать. Поэтому речь должна идти о формулировании особых правил, но не об отказе от этого принципа. Потому что в конечном итоге он либерален в своей природе. Он все-таки основан на том, что имущество остается у того, кому оно попало, если к тому нет очень серьезных социальных и экономических противопоказаний.

Как быть с бездокументарными ценными бумагами? Как их идентифицировать? Это уже более сложный отдельный вопрос, который я бы не хотел здесь освещать. Но, какие-то механизмы должны быть. Я, например, согласен с теми, кто считает, что нужно разделить эти акции на те, которые обращаются на фондовом рынке, с формулированием специальных процедур для фондового рынка. И полностью сделать документарными все остальные акции, не обращающиеся на фондовом рынке.

Главная проблема бездокументарных бумаг в том, что отсутствует, условно говоря, сама бумага, на которой написано, что такому-то лицу принадлежат такие-то акции. Сейчас это свидетельство выдается неизвестно кем, неизвестно, когда, и неизвестно, на основании чего. Между тем многие иностранные государства до сих пор сохранили такую бумагу с подписью, которую очень трудно подделать. А если она подделана, то доказать это всегда можно. Вот в этом, наверное, и мог бы состоять основной способ защиты.

Наше законодательство – оно рассчитано на оборот на фондовом рынке в отношении бездокументарных ценных бумаг. Беда в том, что она применяется вообще ко всем такого рода бумагам как таковая. Поэтому, мне кажется, ситуация улучшится, если все-таки мы откажемся от закрытого акционерного общества и введем общество с ограниченной ответственностью для внерыночных операций. А акционерные общества будут только на открытом рынке, только с особым порядком фиксации, только с особыми гарантиями. Я уже говорил, что я выступаю за то, чтобы создать единый депозитарий с серьезным страхованием ответственности, с гарантиями под обращение на фондовом рынке всех акций, чтобы он отвечал за хищение акций у акционеров, а не эмитенты. Но в нынешних условиях, когда существует такая свобода выбора реестродержателя, наша позиция, что вся ответственность на эмитенте, мне кажется правильной. Она защищает интересы миноритарных акционеров.

Спасибо. Уважаемые коллеги, давайте последний вопрос.

Из зала

Сплошь и рядом мы в своей практике сталкиваемся с нечеткостью положений принимаемых законов. Это ведет к тому, что по одному и тому же спору, например, с налоговыми инспекциями, арбитражные суды принимают порой противоречивые решения. Как избежать того, чтобы сами тексты законов порождали различные толкования?

Могу сказать откровенно, мы на каждом президиуме рассматриваем два-три случая, когда речь идет о неудачных формулировках нашего налогового кодекса. Высший Арбитражный Суд регулярно об этом пишет во все наши соответствующие экономические ведомства, но ситуация не меняется.

Я бы хотел подчеркнуть принципиальную разницу между тем, в каком состоянии находится гражданский кодекс и налоговый кодекс. К сожалению, наше налоговое право начало развиваться только с начала 90-х годов. Теория налогового права была в зачаточном состоянии в советский период, потому что, собственно говоря, никаких налогов не было на протяжении 50-ти лет. Просто взималась часть прибыли с государственных предприятий в доход государства, и всё.

Налоговое законодательство фактически развивается в последние пятнадцать лет, и квалифицированных специалистов по налогам очень мало. Я думаю, каждый из вас знает, какая большая проблема найти квалифицированного налогового консультанта. А если вы его находите, если он грамотный человек, если он читает законы, то в итоге он вам говорит, что не знает, как дать толкование той или иной норме, потому что она так ужасно сформулирована, что ее невозможно однозначно истолковать.

Я не случайно упомянул гражданский кодекс. Мне кажется, что эта проблема требует организационного решения. И я уже высказывался о том, что бизнес-сообщество должно выдвинуть предложение к властям создать организационные структуры, которые следят за качеством налогового кодекса наподобие тех, которые следят за качеством гражданского кодекса. Ведь проблема налогового кодекса связана еще и с тем, что его постоянно меняют. А он стал уже таким толстым, что перемена в одном месте влечет за собой возникновение противоречий с десятью или двадцатью другими положениями кодекса. И никто в целом эту картину в своей голове, к сожалению, не держит.

Мне кажется, что квалифицированному изменению кодекса способствовало бы создание некого совета по налоговому законодательству из авторитетных ученых, допустим, при администрации Президента, который бы давал обязательное заключение по любым законопроектам, связанным с изменениями налогового кодекса. Если бы такой авторитетный совет был бы создан и эффективно функционировал, регулярно собираясь, обсуждая все поправки и выявляя все проблемы и противоречия, то они бы все разрешались на ранней стадии. Никто бы в последнюю минуту ничего не менял. Процесс подготовки налоговых законов приобрел бы определенную стабильность и упорядоченность.

Мне всегда нравился, например, английский подход к налоговому законодательству, когда все участники за 7 или 8 месяцев до вступления в действие соответствующих законопроектов не только знают о том, что они уже приняты и будут действовать, но уже и выпущены официальные толкования того, как они будут применяться. Есть специальная годовая книга по налогам, которая там выпускается (я периодически ее просматриваю), где все новеллы уже отражены.

У нас же что происходит? Вносятся изменения, но как их применять, неизвестно. И сразу начинаются сложности с толкованием. Может быть, надо думать о какой-то большей устойчивости в этой сфере? Все-таки мы достигли экономической стабильности. Пора бы к ней добавить и налоговую стабильность. На мой взгляд, полезно закрепить правило о том, что поправки в налоговый кодекс начинают действовать спустя год после их принятия, например, чтобы бизнес-сообщество, научная и экспертно-консультационная среда успели подготовиться к их применению.

Мне кажется, такая упорядоченность законопроектных работ благоприятно сказалась бы на качестве налоговых законов.

Антон Александрович, у нас на XV съезде РСПП в апреле, в частности в моем докладе, содержалось несколько идей, которые, насколько я понимаю, совпадают с Вашим подходом. Предлагалось, например, увеличить отлагательный период вступления в действие ряда законов. И, во-вторых, в случае, если нормативные акты, упомянутые в самом законе, к моменту его вступления в действие, не приняты правительством, то должны действовать какие-то более общие нормы в пользу предпринимателя, налогоплательщика, гражданина и т. д. Потому что у нас, действительно, принимаются «сырые» законы. Например, о концессионных соглашениях. Закону необходимо еще 20 нормативных актов. Их нет. И закона нет. В принципе, можно было бы концессионные соглашения заключать, исходя из рамочного закона и норм гражданского кодекса, но, поскольку нет должного перечня нормативных актов, то и закон не действует. Вот это вопросы, которые нас, безусловно, тоже волнуют. Хорошо, что вы видите эту проблему. И я думаю, что наше предложение использовать потенциал РСПП для обобщения и арбитражной практики, и правоприменения в широком смысле слова, в том числе направленного и на уточнение законодательства, было бы очень, на мой взгляд, эффективным взаимодействием между бизнес-сообществом и арбитражными судами.

Я бы хотел заручиться согласием Антона Александровича в той или иной форме с нами общение продолжить. Мы будем готовить более конкретные предложения, в частности, по налоговым вопросам, по парадигме добросовестности и недобросовестности, где мы вышли на взаимопонимание. Я думаю, что и по другим вопросам, по корпоративному управлению, например, мы можем продолжать это взаимодействие. Потому что мы нуждаемся в том, чтобы не только законодательство улучшалось. Оно действительно меняется иногда медленнее, чем хотелось, а иногда и чересчур быстро, так, что адаптироваться не успеваем. Нам важно, чтобы практика арбитражного разбирательства, арбитражных судов в некотором смысле закрывала эти дыры.